Демоны порока

АКТ III. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                   Сердце Хюррем замерло, когда, выбравшись на свет божий и ослепнув от него, первым силуэтом вдалеке она увидела свою дочь. Та восседала на тахте в чёрном траурном наряде, на макушке её красовалась золотая корона, блеск от которой на фоне яркого солнца походил на свечение нимба. Михримах внимательно изучала какой-то документ, а подле неё стояла калфа-субретка, которая что-то той страстно нашёптывала на ухо с напряжённым видом. Заметив подле кустов женщину в грязных рваных лохмотьях, служанка вздрогнула всем телом, глаза её расширились. Она бы никогда не узнала наполовину седую гостью, если бы из чёрного капюшона не выбивались сухие огненные волосы, ещё не утратившие своей жизни.       — Аллах!.. — испугалась калфа. — Валиде, это же Хюррем Султан!       Услышав имя покойной Хасеки Султан, слуги и стража побледнели и уставились на женщину, будто она призрак, посланный на грешную землю Азраилем.       Напряжение в воздухе, наполненное неверием, ужасом и непониманием, можно было пощупать руками. Слуги покосились на свою живую госпожу. Но Михримах Султан осталась практически невозмутима. Она повернула голову в сторону матери, и Хюррем как будто вновь совершила путешествие из ада в рай и обратно: столько глухой скорби и тоски она никогда не видела на лице своей крошки-дочери. Ни капли самодовольства, ни капли юношеской страстности — только невесть откуда взявшаяся мудрость, за которой едва-едва просвечивали горечь и любовь.       — С возвращением домой, валиде — произнесла Михримах Султан и поднялась со своего места, чтобы прошествовать в звонком молчании к «покойнице».       Остановилась в паре шагов от неё.       Хюррем не могла оторвать глаз от дочери, словно видела её впервые и не знала, как себя повести: броситься ли обнимать её или отстраниться, памятуя о том, как отказалась от неё в Иншалосте? Чувствовала ли она стыд? Чувствовала. И он парализовал её.       И Михримах сама сделала к ней шаг. Руки Хюррем инстинктивно раскрылись, но вдруг странная мысль прошила ей затылок. Платье из чёрной парчи на дочери, чёрные одежды на бостанджи, чёрные яшмаки на лицах калф, чёрные тюрбаны на евнухах...       Во дворце был траур.       — Михримах... — прошептала Хюррем. — В Топкапы траур по... по Сулейману? — Голос дрогнул от страшной мысли.       Луноликая вновь замерла в полушаге от матери, но лишь на мгновение. После её руки мягко окружили тонкий, почти прозрачный от худобы стан Хюррем. Обняли.       — Нет, валиде. Отец жив, — тихо прошептала она ей на ухо. В голосе Михримах не было ни грамма дрожи, словно она готовилась к этому мгновению.       Но воцарившееся молчание сдавило истерзанное сердце Хюррем ещё сильнее, чем в конце концов последовавшие слова:       — Селима убили, мама. Его больше нет...       Кто-то невидимый провёл по её существу острым ножом, как будто разделяя прошлое и настоящее кровавой линией. Лёгкие её словно наполнились водой, и она потеряла чувство реальности.       Её кровиночки больше нет.       Внутри что-то сжалось в тугой-тугой узел, натянулось, скручивая её напополам, и из груди женщины вырвался совершенно чудовищный сиплый крик, похожий на вой и скрип. Дикий и необузданный.       Хюррем сипло кашлянула, и Ибрагим мгновенно оторвался от чтения. Он озабоченно осмотрел белое, как полотно, лицо султанши и легонько встряхнул её. Женщина резко распахнула глаза, озаряясь вокруг себя в каком-то неистовстве, словно загнанная в угол львица. Вид у неё был напуганный и потерянный.       — Что с тобой? — спохватился он. — Хюррем!       Погрузившись в чтение, он даже не заметил, что она провалилась в сон от истощения. Бегающий взгляд Хюррем резко застыл на лице Ибрагима, и что-то постепенно начало упорядочиваться в её голове. Едва она поняла, что ужас, который она испытала, был всего лишь сном, веки её расслабились, из губ вырвался судорожный вздох.       — Всё хорошо, продолжай, — позволила она и потёрла мокрое лицо. — Не понимаю… Кажется, я заснула.       — Тебя как будто тисками зажали.       — Мне снилось… — она осеклась и сглотнула. — Неважно. Даже воспоминания меня убивают.       — Кто-то умер из твоих детей? — догадался он. Увидев, как удивлённо она посмотрела на него, он хмыкнул. — На этом свете тебя ничто не может расстроить так, как смерть шехзаде или Михримах.       — Сон был такой реальный… Никогда таких не видела. Обычно что-то абсурдное выбивается из общей картины, и ты за это цепляешься, понимая, что всё вокруг — иллюзия. А здесь… Я видела Михримах во дворце Топкапы. Она была в трауре, обняла меня и сказала, что Селим мёртв.       Визирь тяжело вздохнул и смахнул пот со лба — в подземельях было невероятно душно, как будто с каждым мигом кислорода становилось всё меньше. Видя растерянную Хюррем, он не знал, что ей ответить. Вытирать слёзы он не умел, а отрезвляющие наставления были бы сейчас бессмысленны. Он и сам не мог знать, что с шехзаде.       — Когда Культ только пришёл в Стамбул, меня мучила бессонница, — вспомнила Хюррем то, что испытывала в самом начале этой страшной истории. Брови её напряжённо сдвинулись на переносице. — Мне часто снился мой Селим. Как он сгорает в собственном дворце, даже не просыпаясь... Но то были лишь обрывки. А потом в Конье случился пожар.       — Жутко, — сухо отметил Ибрагим. — Но вспомни о том, что ты ежедневно видишь сны, а сбываются из них лишь единицы. Да и те — просто плод твоих страхов.       — Верно, — согласилась Хюррем, закрыв глаза. — Но дело не в образах, а в ощущениях. И тогда, и сейчас… я чувствовала, что всё по-настоящему, понимаешь? Словно это какие-то реальные воспоминания.       — Хюррем… — устало забормотал Ибрагим.       — Забудь, — бросила она, неуклюже взмахнув рукой. Бесполезно было ожидать от него сочувствия и поддержки. — Где ты остановился в записях Зои?       Ибрагим Паша опустил угрюмый взгляд в записи. На самом деле, Хюррем не так много упустила. Он и сам, пока читал, потерял и нить повествования, и ощущение времени: неизвестно, сколько они уже находились здесь. Ибрагим скрупулёзно читал записи Зои и Мануила Палеологов, вычитывая каждую мало-мальски значимую деталь, но младшая из племянников владыки Нового Рима выражалась витиевато, часто уклоняясь от сути, и казалось, будто она всячески старается увести читателя от главной разгадки — где найти Коготь Шабаша.       По словам брата и сестры, когда требования Константина к Культу Чернокнижников стали совершенно неисполнимыми, те решили покинуть умирающую империю и потребовали обратно Коготь Шабаша — свою главную ценность и реликвию, которую василевс у себя держал в качестве залога. Константин отказался, поскольку именно сила Когтя не позволяла армии султана Мехмеда захватить столицу Восточной Римской империи. Он не мог рисковать своим государством.       — Артефакт был у Константина в день осады, — задумчиво протянул Ибрагим, — но на теле его не нашли. Тут написано, что Елена Палеолог, старшая сестра Зои, была в день осады там, во дворце,выкрала Коготь и спрятала его. После же оставила какие-то наводки воспитателям своих младших братьев и сестёр и вернулась в Сербию.       Брови Хюррем поднялись, едва она вспомнила о словах дочери.       — Михримах говорила, что Коготь — это кинжал. Есть ли в записях что-то похожее?       — Аллах… Если это действительно кинжал, то лучше бы нам уже молиться Всевышнему об упокоении наш душ. Оглянись, султанша: здесь ножей, мечей и кинжалов больше, чем в оружейной Топкапы. А в тетради чертежей никаких нет. Мы его не найдём.       — В записях что-то есть? О кинжале, — с нажимом повторила Хюррем.       Ибрагим принялся угрюмо листать потрёпанную от времени тетрадь в поисках ответа. Слова уже рябили в глазах, а из него потихоньку вытекала надежда, оставляя после себя лишь естественную тревожность за собственную жизнь.       Внезапно лёгкая вибрация прошлась по земле, и он нахмурился, оглянувшись. Где-то поодаль в сокровищнице осыпался потолок, совсем незначительно. Они находились под землёй, и подобное было делом естественным. Ибрагим не хотел думать о худшем и вернулся к чтиву.       — Ни слова, — заключил он. — Хотя… а, вот, — он пролистал практически на начало. — Зоя писала, что у тела шехзаде Орхана, когда его убили османы, не обнаружили никакого оружия.Что довольно странно, не находишь?       Шехзаде Орхан был турком, заложником при дворе византийского василевса, и тем не менее, оставаясь главным соперником султана Мехмеда, выступал на стороне Константина и его семьи. И во время осады города, как гласят хроники, яростно сражался с османами. И был ими убит.       — Султан Мехмед приказал своим людям в первую очередь найти и привести к нему шехзаде Орхана. Зоя пишет, что он яростно сопротивлялся — вышел один на один с дюжиной османских янычар.       — И он был без оружия, говоришь? — недоумевала Хюррем, брови её поднялись. — Как воин мог оставить себя без защиты? Это же самоубийство!       — Может, у него забрали оружие уже после смерти? Не зря ведь Зоя об этом упоминает.       — Такое безрассудство… Одному выйти на дюжину вооружённых до зубов солдат даже с двумя мечами — несусветная самонадеянность.       — Что, если он надеялся на помощь Когтя? Быть может, он украл кинжал у Константина и взял его с собой, положившись на его силу? А после смерти Мехмед забрал его?       Не стыковалось. Ибрагим отрицательно покачал головой.       — Тогда бы Орхан выжил, разве нет? Артефакт склоняет удачу на сторону своего владельца. К тому же, раз оружие у него забрали, то, видимо, султан Мехмед знал о Когте.       — И о том, что Коготь — кинжал, — кивнула Хюррем, вид у неё всё ещё был насупленный. — Но по итогу султан не получил артефакт, а сам Орхан был убит. Значит, у шехзаде была фальшивка, и он о ней не знал? Может, кинжал подменили?       Ибрагим внимательнее вчитался в текст, от которого у него начинала болеть голова. Впрочем, возможно, дело было не в нём — воздуха становилось всё меньше, а загадочные подземные толчки — всё сильнее.       Один из толчков снова осыпал потолок, и часть пыли достигла и самого визиря. Он раздражённо смахнул с плеч пыль и прокашлялся. Дело пахло жареным.       — Нам нужно поторапливаться, — Ибрагим стиснул зубы, рука его сильнее обняла стан султанши, готовясь её поднять.       — Почему?       — Разве не чувствуешь? Земля дрожит. Обвал может начаться.       — Записей ещё так много! — ахнула Хюррем, в горле её запершило. — И мы не можем уйти, не найдя артефакт!       Ибрагим сжал ткань её плаща на спине в кулак, веки его сузились в гневе.       — Предпочтёшь помереть тут? Если не мы, значит, и Культ не найдёт Коготь. Он останется похоронен здесь…       — Мы проделали такой огромный путь, который чуть не стоил нам жизни! — рассвирепела Хюррем, собирая силы, чтобы освободиться из его рук и занять сидячее положение. Каждое движение доставляло ей боль и высасывало остатки энергии. — И я не оставлю попыток найти этот проклятый кинжал, который может спасти мою семью! С тобой или без!       Ибрагим раздражённо выдохнул и поднялся с земли, отряхиваясь. Взглянул на султаншу сверху вниз, блеснув полными мрака глазами.       — Какая блестящая отвага. Я впечатлён. А теперь вспомни, что без меня ты захлебнёшься в собственной крови.       — Как и ты, — напомнила ему она.       — Ну, мне-то терять нечего, — безразлично пожал плечами визирь. Новый толчок оказался сильнее предыдущего в несколько раз и едва не сбил его с ног. Ибрагим успел схватиться за каменную стену. — Бездна Иблиса! Какие ещё тебе нужны доказательства? Хочешь сдохнуть тут?!       Она в ужасе уставилась на него, не в силах вымолвить ни проклятия. Он снова играл с её жизнью, не позволяя ей принимать решения. Хюррем стиснула зубы и тревожно взглянула на тетрадь в его руке, которая на выходе из сокровищницы станет бесполезна. Затем осмотрелась в тайной комнате, напряжённо бегая глазами по артефактам и книгам.       — Должно же быть хоть что-то здесь! — в отчаянии выкрикнула она, нервы предавали её. Из последних сил она поднялась на подкашивающихся ногах и схватилась за грудь, кашляя каплями крови. — Мы так близки к разгадке, чёрт побери!       Вокруг них всё затряслось и зашумело. Сверху стало слышно, как звенели монеты и падали сундуки.       — Хюррем, проклятье, уходим! — Он злобно вцепился в ткань её плаща, и она вырвала руку. — Ты хочешь свести меня с ума?!       — Я найду Коготь, чего бы мне это ни стоило! — выплюнула она ему в лицо. — Если тебе нечего терять, то мне — есть! Я на всё пойду ради своих детей, даже в собственной крови захлебнусь! Но уж лучше так, и я успею передать артефакт страже, чем просто сбегу, как трусиха, поджав хвост!       Её тирада оглушила его, и она воспользовалась моментом, чтобы вырвать у него из рук тетрадь и впиться в неё болезненным взглядом.       Нужно было подумать здраво, но страх мешал ей.       — Коготь Шабаша искали и Культ, и султан-завоеватель… — размышляла вслух Хюррем, пальцем массируя висок. — И Константин об этом знал. А он был хитрейшим человеком империи… В руках Мехмеда осталась целая цивилизация, не говоря об оружейной… И всё же Коготь он не получил!       Амплитуды становились всё сильнее, а паузы между колебаниями поверхности — всё меньше. Новый мощный толчок сбил сталактиты прямо над султаншей, и те осыпались крошкой на её голову.       — Аллах!..       — Хюррем! — взвыл Ибрагим, совершая отчаянный рывок в сторону женщины, чтобы схватить её за плечи и оттащить в сторону. На то место, где стояла султанша, в следующий миг упали камни. — Всё, мы уходим отсюда! Будешь сопротивляться, силой вынесу отсюда!       Он потащил её в сторону лестницы наверх, пока очередной толчок не сбил её с ног, и она не взвизгнула, запнувшись обо что-то. Вырвав руку, она зашипела:       — Довольно! Я тебе сказала, что никуда не уйду!       — Вот упрямица! Я тебе сказал, что, если понадобится, потащу силой! — рычал он в неистовом гневе, наступая на непослушную женщину.       — Проклятье Аллаха! Отойди от меня!       Видя, как визирь наступал на неё, султанша схватила первое, что попалось ей под руку, — корону, об которую она запнулась, — и швырнула ей в Ибрагима. Зубья были острыми, и он порезался ими, когда поймал корону. Странное чувство охватило всё его естество, когда он провёл пальцами по холодному металлу.       — Хюррем… — донеслось от него.       — Ещё шаг, и я брошу в тебя чем-то поострее! — тяжело дыша, пригрозила она, подняв в воздух какой-то ржавый меч. Выглядела она растрёпанной фурией, но вполне живой и почти даже полной сил.       Ибрагим и вовсе окаменел, когда отметил, что боль, пожиравшая его, внезапно отпустила. Он переводил взгляд с Хюррем на корону и с короны на Хюррем, пока султанша не поняла, что он не собирается больше наступать на неё. Она опустила меч и недоумённо воззрилась на визиря.       — Что?       — Это же корона василевса… — прошептал он со странным благоговением в голосе, рассматривая зубья, золотой оливковый венок и драгоценные камни в своей первозданной красоте, совершенно не тронутые временем.       — И что? Такую же захотел? — съехидничала она.       — Ты язвишь, — отметил он. — И боль моя отпустила… — Он поднял на неё чёрные глаза, болезненно блестящие. — Хюррем…       Услышав эти слова, она вдруг прекратила ухмыляться и стала совсем серьёзной. Оглядев себя, султанша осознала, что стояла прямо и чувствовала себя более чем сносно. Дышать ей тоже было легко, словно разложение лёгких прекратилось.       Новый толчок снова едва не сбил их с ног. Нужно было думать ещё быстрее.       Хюррем и Ибрагим переглянулись, обмениваясь немыми догадками. Коготь Шабаша — артефакт в форме кинжала, могущественнейшая реликвия Первородного Колдовства, способная искажать течение событий и склонять силу и удачу на сторону своего владельца. Именно он позволял столице огромной империи выстоять так долго, когда все окружавшие её земли были пожраны захватчиками-османами. Прямо сейчас они ногами стояли на земле, которую долгие десятилетия не могла захватить сильнейшая армия мира, пока коварный случай не вырвал могущественный артефакт из рук василевса Константина, сердца Восточной Римской империи.       Зоя и Мануил Палеологи были авторами записей о тех страшных событиях, которые они узнали из уст своих воспитателей и старшей сестры Елены, отважной и мудрой женщины, которая сумела сделать так, чтобы артефакт ни в коем случае не достался врагу. Елена знала, что её упрямый дядя-император во что бы то ни стало не оставит столицу, и если враги в лице султана Мехмеда её не тревожили, то вот внутренние враги империи всё сильнее сдавливали обруч заговора вокруг василевса.       Слухами порос дворец, о силе артефакта знали все приближённые Константина, в то время как горожане, знать и Сенат верили в святость своего владыки, в то, что его защищает Господь… И шехзаде Орхан, как пишет Зоя, узнал об артефакте и пожелал им воспользоваться, чтобы спасти свою шкуру.       — Константин не мог отдать Орхану артефакт по своей воле, — заключил Ибрагим. — Но он понимал, что не сможет днём и ночью следить за Когтем.       — Спрятать его самостоятельно он тоже не мог, ведь в этом не было смысла. Артефакт ведь наверняка тогда перестал бы действовать.       «Ведь если хочешь что-то спрятать — спрячь это на виду…» — такими были слова Елены в тексте тетради.       — Иблисово пламя… — задохнулся Ибрагим от внезапной разгадки, сердце его заколотилось от восторга. Он впился взглядом в золотой зубчатый обруч. — Только подумай! Он ведь мог переплавить кинжал в корону, зная, что за ним охотятся! Никому бы и в голову это не пришло! — И тут он вспомнил главное, глаза его расширились. — Посмотри в тетради! Посмотри, где Зоя пишет о том, как обчистили тело Константина!       Хюррем возбуждённо пролистала тетрадь, кое-как переводя отрывки, чтобы найти искомое. Пробежавшись глазами по тексту, который рассказывал о днях осады города и Влахернского дворца, она застыла, как поражённая громом. Губы её зашептали заветные слова:       — «…И тело несчастного ободрали мародёрствующие янычары, словно коршуны — птенца. Окровавленный доспех разбили, мантию порвали, однако ж ничего и не украли. Лишь оставили владыку христиан обезоруженным и без короны, будто в знак погибшего и склонившего колени народа…» — прочитала она вслух и подняла на него блестящие от надежды глаза. — Ты думаешь?..       — Они всё забрали. А корона-то здесь, — рассудил он и поднял золотой зубчатый обруч. — Значит, её и успела перепрятать Елена. А Мехмед посчитал, должно быть, что родственники василевса забрали её с собой во время побега. На память.       — Не могу поверить… Значит, Коготь — это корона? А вдруг мы ошибаемся?       Подземное землетрясение становилось всё сильнее, стоять уже было непросто. Поднявшаяся в воздух пыль мешала дышать. Ибрагим засуетился и приблизился к женщине.       — Боюсь, у нас нет времени на вторую попытку. Придётся довериться логике, Хюррем. В конце концов, нам стало лучше, не так ли? Значит, эта колдунская штучка подавила то колдовство, что продолжает убивать нас.       Она скупо кивнула и позволила увести себя в сторону лестницы. Обвал грозился похоронить остатки наследия последнего Культа под толщей земли, и она не могла не чувствовать странную досаду от этого. Кто мог знать, осталось ли там что-то полезное для их дальнейшей битвы? Но так было угодно Всевышнему.       Ибрагим передал корону в руки Хюррем, чтобы забрать факел и повести её вверх по лестнице. Сила колдовства заморозила процесс их гибели, и это ощущение поистине окрыляло. Визирь до сих пор не мог поверить такой удаче, но фактически в этом и состояла сила Когтя. То, что Хюррем дважды запнулась именно об эту корону и бросила ей в него, то, что они повздорили, то, что началось землетрясение, которого Стамбул не знавал десятилетиями, — всё это наводило на вдохновляющие мысли, что всё должно было наладиться.       Оказавшись снова в сокровищнице, Ибрагим резко остановился, когда увидел, что двери были распахнуты. Звуки борьбы пригвоздили его к земле, и он спрятал Хюррем за своей спиной.       — Это Культ? — вздохнула она, сжав в руках золотой обруч.       — Должно быть, — он сдвинул брови и стиснул зубы, судорожно раздумывая над дальнейшими действиями. — Теперь ясно, кто устроил землетрясение.       Они медленно пробирались к дверям, осторожно вглядываясь в вихрь из пыли, крови и танцующих в смертельной схватке фигур. Выстрелы из аркебуз оглушали, но Ибрагим знал, что огнестрельное оружие в ближнем бою было бессмысленно — перезаряжалась аркебуза слишком долго, и промедление оставляло стрелка уязвимым. И он чувствовал воинской интуицией, что исход схватки будет не на стороне охраны сокровищницы.       — Мы не выйдем отсюда? — Прозвучало больше не вопросом, а утверждением. У Хюррем опустились плечи, зубы её задрожали.       Ибрагим оставил её страх без ответа. Он молча выхватил у неё из рук корону, взял её ладонь в свою и уверенным шагом пошёл к выходу. Хюррем тотчас выразила сопротивление, схватив его за локоть.       — Ты обезумел?! Нас же убьют!       Он легонько встряхнул её, чтобы посмотреть ей прямо в глаза.       — Если будешь галдеть, то точно убьют, — грубо съязвил он, чем заставил Хюррем задохнуться от гнева, но замолчать. — Другое дело. Вот мы и проверим силу этой чертовщины в деле.       — Фортуна не сделает нас невидимыми!       — Предлагаешь спрятаться здесь и сдохнуть под обвалом? — Он сузил глаза. — Судьба любит, когда рискуют, Хюррем Султан.       — Ты когда-нибудь перестанешь со мной спорить?       — Живу и дышу для этого, — буркнул он и потащил её за собой. Впрочем, на сей раз сопротивления не было. — Мы обязаны выяснить, как работает артефакт. И если Константин переплавил кинжал в корону, то Культ не поймёт, что Коготь у нас.       Хюррем сжала губы в тонкую линию.       — Аллах свидетель, если из-за тебя…       Ибрагим распахнул дверь и замер, как вкопанный, когда понял, что звуки борьбы прекратились. Часть выжившей охраны сокровищницы, включая спасителя Михримах, в нерешительности взирала на Метина Оздемира Пашу, который направил дуло аркебузы на магистра Культа, Алехандро де Медичи. Чернокнижник был облачен в удобную боевую форму, не стеснявшую движения, и выглядел чрезмерно довольным и высокомерным, словно происходящее складывалось для него как нельзя лучше. Позади Сандро стояла дюжина культистов, готовая к отмашке своего хозяина. Солдаты Оздемира носили свои обычные охотничьи маски на лицах, но на этот раз глаз было практически не видно. Они тоже были подготовлены сопротивляться колдовству.       Лица Сандро и Оздемира повернулись в сторону визиря и султанши. Ибрагим сжал ладонь Хюррем и непроизвольно встал впереди неё, защищая своим телом. Воцарилось глубокое пугающее молчание.                    

***

             Платье Михримах зацепилось за колючую ветку, но она лишь яростно рванула ткань на себя, порвав её, и кинулась дальше по тропинке к пруду. Бежавший впереди Ишкибал хмуро оглядывался на подопечную и скрипел зубами, видя, что она не слишком контролирует себя. Глаза её неотрывно смотрели вдаль, лоб был напряжён до боли, и во взгляде читался огромный страх, почти панический ужас.       — Женщина, где? Где тот пруд? Их тут много! — зарычал Ишкибал, обернувшись на белую, как полотно, Джанфеду. Та едва поспевала за Валиде и её слугой, спотыкаясь и чуть не падая.       — У Кафеса, Салем-ага.       — Что она говорила, прежде чем кинуться в пруд? Почему ты её не остановила?       — Она вела себя как обычно... — забормотала она, сглотнув слюну. — Я… султанша попросила сходить за шалью, ей стало холодно, и всё!       Веки Седрика сузились. Что-то явно было не так. Он не знал эту венецианскую девку так хорошо, как Персефона, но она явно не создавала впечатление той, что вот так могла расстаться с жизнью. Ведь её отпрыска забрала эта паучиха Каллисто.       Ишкибал резко остановился.       — Что случилось? — спросила Михримах нервно, потянув за собой наставника. — Нам нужно спешить!       — Женщина, — угрожающе зашипел энтропант, тяжело дыша,— зачем мы идём к пруду?       — Э… — Джанфеда замешкалась и побледнела. — Она туда упала, ага…       — Ты сказала, что лекари борются за её жизнь. Они что, спасают её прямо у пруда? И как ты успела вернуться, увидеть это и прибежать к нам?       Свирепый вид Седрика пригвоздил несчастную калфу к земле. Поняв, что её поймали на лжи, она изменилась в лице и с хриплым стоном бросилась в ноги Михримах.       — Валиде, умоляю, простите меня! Я была вынуждена…       — Бездна! — выругался Ишкибал, и без того чуявший неладное. — Она отвлекла наше внимание!       Михримах выглядела совершенно растерянно. Она в ужасе уставилась на Ишкибала, который грубым движением оттащил Джанфеду от её платья, чтобы освободить дорогу.       — Что?.. Я ничего не понимаю, что задумала Нурбану? Зачем ей отвлекать наше внимание?       — Принцесса, не глупи! — процедил Ишкибал, схватив Михримах за плечо и потянув за собой. — Она выманила тебя из покоев! А что ты там хранишь?       Ведьма задохнулась от слов наставника, глаза её округлились.       — Гримуар. Но зачем? Что она задумала? И почему… почему она ничего мне не сказала?       — Не тому человеку ты задаёшь вопросы. Скажи мне одно: ты спрятала его? — увидев побледневшее лицо Михримах, Ишкибал скрипнул зубами. — Клянусь, я тебя выстегаю, принцесса.       — Нурбану, — бормотала про себя возбужденная султанша, — я не понимаю, зачем ей Гримуар. Она ведь и не сможет толком ничего сделать без хана. Так зачем?       — Ты мне говорила, что она занималась ворожбой.       — Наговоры над травами и водой ещё не делают её ведьмой, — возразила Михримах. — Законы колдовства…       — Собираешься исследовать некромантию, которой не существует, и говоришь мне о законах колдовства? — саркастично подметил Ишкибал, свернув глазами на султаншу. — Девка твоя имеет непосредственное отношение к беспространству, Михримах. Как и ты до обряда истязаний, она пользовалась внутренними ресурсами и силой воли. Она была заклеймена мороком в кошмаре. Она родила колдовское существо — принца, которого похитила Каллисто. Так что в этой венецианке колдовства не так меньше, чем в тебе, и тебе бы следовало это знать.       — Но она же… она же не решится стать ведьмой, это абсурд! — воскликнула Михримах и тут же закусила губу, помрачнев.       Она ведь прекрасно понимала, что сама не верила в собственные слова. Ишкибал был прав: Нурбану «коснулась» колдовства едва ли не в большей мере, чем однажды сама Михримах незадолго до истязаний. Нурбану занималась предсказаниями, гаданием, варила зелья и страстно верила в сверхъестественное, ещё когда сама Михримах переживала больше о делах сердечных. Связь хана лишь форменно узаконила её отношения с колдовством, открыла душу и разум Первородному, раскрыла потенциал, но изменять пространство вокруг себя Михримах могла и до обряда.       Её сердце сдавила сумасшедшая тревога. Почему страх так парализовал её в даире, когда она услышала новость от Джанфеды? Почему она резко ощутила, будто земляные щупальца схватили её за лодыжки, а воздух сдавил горло?       Было ли это чувство вины, Михримах?       Глаза султанши защипали от нахлынувших чувств, что она долгое время подавляла в себе. Она сжала в руках полы платья и понеслась быстрее, пока не обогнала Ишкибала. Хуже всего было не то, что Нурбану собиралась сделать, а то, что она ни о чём не поделилась с ней. Что бы она ни думала, Михримах дорожила ей, как собственной сестрой. В конце концов, они выросли вместе, и, быть может, Михримах и не умела это показывать, но она переживала за неё. Оставив Сесилью в крепости Оздемира, она не спала ночами, мучаясь виной. Но потом, когда Матео был похищен, а Нурбану вернулась во дворец с французским солдатом, чьё общество предпочла ей… связь между ними болезненно истончилась.       Евнухи и калфы отшатнулись от Михримах, когда та влетела, как ураган, в дортуар гарема. Наложницы с боязнью и толикой отвращения смотрели на Валиде Султан, которая была растрёпанной, с грязными волосами и уставшей, словно её только что спустили с корабля пиратов. Но Михримах не обращала на них никакого внимания, перед её глазами были только её покои — она чувствовала кожей, что Нурбану там.       Воображению даже не нужно было напрягаться.       Султанша распахнула двери в даире и чуть не запнулась о полы своего парчового платья. Она совершенно не отдавала себе рационального отчёта в том, что делала — не понимала конкретно, чего боялась, но страх жадно пожирал её существо. Страх чего же это был?       — Нурбану?! — воскликнула она, увидев свою сноху в покоях. — Нурбану, нет!       Она выкрикнула эти слова неосознанно, ею ведали инстинкты. Венецианка стояла к ней спиной около окна. Услышав голос Михримах, она медленно повернулась к ней. В руках её был Гримуар, как и предсказывал Ишкибал.       Михримах задохнулась и замерла в бессилии, испуганно переводя взгляд с Нурбану на ритуальную книгу в её руках.       — Что ты задумала, Аллаха ради?.. — забормотала она бессвязно. Седрик нагнал её и закрыл за собой двери, чтобы избежать лишних глаз и ушей. — Нурбану, ответь мне!       — Я не ожидала, что ты придёшь так быстро, — равнодушно отозвалась Сесилья, опуская взгляд в книгу, и принялась нагло листать страницы. — Досадно.       — Твоя наперсница — плохая лгунья, — уведомил Ишкибал хмуро. — И что ты собралась делать?       — Думала почитать на ночь, — отозвалась венецианка ехидно, совсем в духе Седрика. Тот сжал губы в презрении.       — Нурбану, отдай мне книгу, — мягко попросила Михримах.       Сесилья подняла на султаншу внимательный взгляд.       — Что такое? Я же не нож держу у своего горла, чтобы смотреть на меня, как на смертницу. Госпожа, расслабьтесь.       Её безучастный и наглый тон больше испугал Михримах, чем разозлил. И всё же она растерялась.       — Нурбану…       — Слушай меня сюда, девица, — начал Седрик злобно, — я с тобой церемониться не стану. Если ты собираешься обратиться в ведьму, чтобы продемонстрировать всем, что ты самостоятельна и всемогуща, у тебя ни черта не выйдет. Здесь не найдётся никого, у кого хватило бы сил и желания стать твоим ментором. А без него ты сдохнешь в муках. Поэтому положи Гримуар и отойди от него.       — Какая забота. А что, если не отдам? Заставишь меня? — Нурбану выгнула бровь.       — Если понадобится, заставлю, — он выдавил улыбку, которая так и отсвечивала обещанием скорой смерти, и сделал шаг к венецианке.       — Ишкибал, нет! — Михримах схватила энтропанта за локоть. — Не смей причинять ей вред!       Чернокнижник хмуро взглянул на подопечную.       — Принцесса, тобой управляют эмоции, а не здравый смысл. Если не я ей причиню вред, так она сама себе его причинит.       Михримах облизала губы и снова посмотрела на Сесилью с выражением отчаянной надежды.       — Нурбану, зачем тебе это? Чего ты хочешь добиться?       — Это не такой сложный ответ, султанша. Я хочу спасти своего сына. И если для этого придётся прыгнуть к дьяволу в объятья, я не раздумывая сделаю это.       — Я своими руками вырву Матео из рук Каллисто, — твёрдо поклялась Михримах, сжав руки в кулаки. — Я ни за что не оставлю его у него.       — Это всё слова, и меня от них тошнит, — скривилась Сесилья, наконец перестав листать Гримуар: кажется, она нашла искомое. Положив книгу на столик у дивана, она села рядом с ним. — Мне достаточно того, что я уже увидела. Ни одно из твоих обещаний не сбылось.       — Я понимаю твой гнев. Но я не могу позволить тебе сделать то, что ты собираешься.       — Тогда я рассеку себе вены и отправлюсь в ад, — безразлично отозвалась Нурбану. — Без сына моя жизнь бессмысленна, а если я не смогу спасти его, то ничто не имеет значения.       Венецианка достала из рукава платья кинжал, чем вызвала у Михримах испуганный вздох. Затем она достала кусок непонятной ткани и положила на Гримуар. Движения её были свободными, бесстрашными: она рассекла себе ладонь и пролила кровь на ткань.       — Что это? — нахмурилась Михримах, проглотив слюну.       — То, что осталось от моего сына.       Ишкибала едва не передёрнуло. Речь шла, видимо, об остатках послеродовых кровей и жидкостей, которые остались на платье роженицы. Она вырезала кусок ткани и использовала, чтобы…       Брови энтропанта взлетели, он дёрнулся к ворожее. Но Нурбану уже закрыла глаза и зашептала слова проклятия из книги. Внезапно тяжёлое удушливое давление надавило на его грудь, не давая приблизиться.       — Ты спятила, женщина! Ты хоть понимаешь, что творишь?!       — Что происходит, Ишкибал? — спросила Михримах, вся бледная от волнения.       — Она собирается связать себя ханом с сыном! — прорычал он в ответ, сузив глаза. — Идиотка! Он же не посвящённый!       Персефона приложила руку к губам. Мысли её понеслись в сумасшедшем темпе.       — Полукровки связаны с беспространством с младенчества, — размышляла она вслух. — Их души открыты Первородному и без истязаний. Так что формально он может быть ментором… своей матери?       — Если она собирается избрать ворожбу, а не ведьминские искусства, то хан будет лишь формальностью. Он не требует такой глубокой контролирующей связи, но… Бездна! Принцесса, думай, как её остановить!       — Может… может, она и права? — голос Михримах дрогнул. — Я ведь поступила бы так же на её месте.       — Михримах, — он схватил её за локоть и грубо встряхнул, — в тебе говорит страх!       — Да, я боюсь! — вскрикнула она, посмотрев ему в глаза. — Поэтому я и хотела подавить собственные чувства, пока ты не помешал мне!       Злость схлынула с лица Ишкибала, он приоткрыл рот в изумлении.       — Да ты спятила, сладость моя. — Увидев растерянное лицо принцессы, он погасил свою злость и цокнул языком. — Ладно, я с тобой потом разберусь, а сейчас всё опять придётся делать самому.       Но едва Ишкибал выставил вперёд руку, чтобы воззвать к собственному колдовству и остановить безумицу, как к горлу его приставили нож, а одну из рук скрутили и завели за спину, вызвав сиплый стон. Об ухо энтропанта ударилось холодное дыхание:       — Ни шагу, месье.       — Ишкибал! — задохнулась Михримах, увидев за спиной ментора капитана Раймунда, доселе прятавшегося за ширмой. Она вскинула руку, и глаза её угрожающе загорелись кровавой яростью. — Отойди от него, или я испепелю тебя!       — Я бы вам не советовал, мадам, — холодно улыбнулся француз. Он сильнее надавил на горло Ишкибала, но, кажется, не собирался убивать его.       — Щенок! — прорычал энтропант, пытаясь вырвать руки или хотя бы взглянуть в глаза сукиному сыну. — Ты не знаешь, с кем…       Ишкибал воззвал к колдовству в своей крови, чтобы сила энтропии отбросила ублюдка в сторону, но лезвие холодного кинжала словно гасило его силу.       — О, не извольте сомневаться: я прекрасно знаю, кто вы, месье. Так что, если не хотите, чтобы ваши внутренности украсили этот ковёр, молчите.       Он просто удерживал его от вмешательства.       Воздух вокруг Нурбану завибрировал, волосы венецианки зашевелились от ветра, ворвавшегося через открытое окно. Карие глаза распахнулись, и Михримах по какому-то наитию повернулась, чтобы встретиться с ней взглядами. Спина принцессы покрылась инеем. Чёрная бездна, казалось, окутала султаншу тёмными щупальцами, сузив взор до лица названой сестры.       — Зачем ты это делаешь? — губы Михримах не разомкнулись, это говорило её сердце.       И Нурбану слышала её в эти секунды, хоть и лицо её продолжало быть неподвижным и мертвенно-бледным от сопряжения с колдовством.       — Я хочу защитить своего сына.       — Ты будешь проклята!       — Я уже проклята.       — Нурбану, пожалуйста… Матео — часть нашей семьи, мы поможем ему.       Она страстно пыталась дозваться до чувств Нурбану, обращаясь к сухому рациональному мышлению. Это было ошибкой.       — Ты бросила меня! — Вдруг прогремело в ушах Михримах. Дыхание принцессы сбилось, горло сдавило судорогой. — Бросила! Отдала меня на растерзание Оздемиру, чтобы втереться к нему в доверие. Ради своего плана ты пожертвовала мной!       — Нурбану, ты неправа! Я…       Губы Михримах задрожали, и она плотно сжала их. Нет, она не могла сказать ей правду. От этой правды она всё ещё убегала сама. Старалась не вдумываться в собственный план, старалась избегать его в своих мыслях. Потому что если исход её плана будет ей полностью осмыслен… то и всё прочее потеряет своё значение.       — Я сделала так, как считала нужным. Я не знала, как он поступит с тобой. И я расплатилась сполна за эту ошибку… Я… Я потеряла брата, Нурбану! Потеряла то, что осталось от него… — она запнулась, голос её вдруг сорвался и задрожал, из синих глаз покатились истеричные слёзы. — Я не могу потерять ещё и тебя с Матео!       Воцарившееся молчание показалось удушающим.       — Я не твоя семья, султанша. Никогда ей не была и никогда ей не стану. Ты лицемерно обнадёживала меня своим расположением, а на деле воспользовалась мной, как пешкой, в своей игре во власть. Ты вообразила себя своей матерью, а на деле стоишь передо мной и дрожишь, как птенец. О каком спасении ты говоришь? Ты не можешь спасти даже себя!       Стыд сменился на ярость в сердце Михримах, щёки её вспыхнули, хотя в глазах ещё стояли слёзы. Это была колючая правда. Нурбану хорошо чувствовала её. Едва ли не лучше всех в этом дворце.       — Это правда, — сокрушённо призналась она. — Я воспользовалась тобой, но я понятия не имела, во что это выльется. Но Аллаха ради, Нурбану, стала бы я умолять тебя не порочить свою душу колдовством, если бы мне было безразлично?       — Султанша, ты, видимо, не понимаешь, — Нурбану запнулась, на лицо её упала мрачная тень. Когда она подняла снова взгляд на Михримах, у той в жилах застыла кровь от мрака в этих глазах. — Я была проклята ещё в кошмарном сне. Меня отметили мороком, и теперь мой новорождённый сын — колдун и предвестник. И если моя судьба — быть с ним связанной, то я отправлюсь за ним в пекло и сожгу всю султанскую семью, если потребуется. Теперь это моя судьба.       Это была черта.       Ишкибал скосил взгляд на белую, как полотно, Михримах. Кинжал у глотки мешал говорить внятно, но француз и впрямь лишь удерживал его от опрометчивых действий. Впрочем, он ничего и не собирался предпринимать.       — Ты до неё не дозовёшься, принцесса... — прошептал он хрипло. — Она больше не слышит тебя, проглотила Тьму. По собственной воле.       Маленькая принцесса хотела стать бесстрашной, всесильной, не знающей ни сомнений, ни переживаний. Он чувствовал сейчас её эмоции яснее, чем до этого — сплошное глухое самобичевание, скрытое глубоко внутри. А сейчас в сердце её поднималась ярость, негодование, страстное желание защитить семью. Она и впрямь запуталась в самой себе, но сейчас он чувствовал, как из полифонии всех её эмоций соло взяла решимость защищать.       Нурбану приготовилась зачитать последнюю часть заклятия, которое должно было огранить часть её колдовского существа и позволить ей пользоваться им в полную силу. И Михримах, и Ишкибал, и Раймунд прекрасно понимали, что тем самым она обратится против султанской семьи. Рано или поздно.       Значит, она должна была остановить её. В сторону сомнения и лирику! Нурбану это или кто бы то ни был ещё, во имя защиты своей семьи она должна была наконец принимать жёсткие решения. В гармонии с душой и разумом, поскольку только этот резонанс творил колдовство.       Двери с тихим лязгом распахнулись, и в проёме показались двое евнухов.       — Госпожа, мы услышали шум и… Аллах!       Перед их глазами предстала Нурбану Султан, колдующая над Гримуаром, Салем-ага с ножом у глотки и Михримах Султан, вокруг которой искрился персидский ковёр. Валиде резко развернулась, сверкнув ярко-синими глазами.       Послышалось громкое сопение. Венецианка втянула ртом воздух, словно впуская в себя что-то невидимое и прекрасное по ощущениям, и губы её растянулись в торжественной улыбке. Но она не успела поставить финальную точку в своём обращении, поскольку неведомая сила словно подхватила её под мышки и отбросила на подушки, лежавшие на полу. Евнухи ошалело перевели взгляд на Михримах Султан, которая увидела их лица и взмахнула рукой, но уже в их сторону.       — Спать, — прозвучал приказ.       Несчастные слуги тотчас безвольными телами упали на персидский ковёр, от которого в некоторых местах шёл чёрный дым. Михримах наступила на маленькие язычки пламени подошвой своего сапога и перевела глаза на Раймунда, который не успел ничего сделать, как также был отброшен в сторону размашистым взмахом руки принцессы, окрепшей и обретшей наконец уверенность в себе.       От резкого движения лезвие всё-таки задело кожу энтропанта. Ишкибал оторопело взглянул на свою подопечную, стирая капли крови с тонкого пореза на горле и демонстративно откашлялся.       — Какая муха тебя укусила, принцесса? — он не мог скрыть восторг в голосе.       Михримах тяжело дышала, заглядывая за спину Ишкибала, чтобы разглядеть стонущего Раймунда. Заметив шевеление, она зашагала в его сторону, обойдя наставника. Наступив на грудь француза, она встретилась с ним холодным взглядом.       — Я могла бы убить тебя, но не сделаю этого только по одной причине: ты пытался защитить Нурбану. В этом отныне единственная причина твоего существования. Сгинь и спрячься так, чтобы я тебя не видела.       Раймунд улыбнулся, и улыбка эта сверкала, как лезвие ножа. Поднявшись на ноги, он поднял свой кинжал, которым угрожал энтропанту, и бесшумной тенью прошествовал на лоджию.       — Узнаю ассасинские штучки, — заметил Ишкибал, изучая уже запекшуюся кровь на своих пальцах. — Лучше бы ему и мне не попадаться на глаза. В отличие от тебя, цветочек, я церемониться с ним не стану.       Михримах вздохнула, устало посмотрев на сладко сопящих евнухов.       — Поможешь мне их перенести потом?       — Ты спрашиваешь, а не приказываешь? Что так изменилось в тебе, принцесса? — всё же он интересовался с искренним любопытством, потому что не понимал.       — Не знаю, — пожала плечами она, подходя к отключившейся Нурбану. Слава Аллаху, та не пострадала, приземлившись на мягкие подушки. Но сознание она потеряла. — Кажется, я резко ощутила всю бессмысленность своих сомнений.       — Бессмысленность?       — Я не могу позволить Нурбану завершить ритуал. В этом я уверена. А уверенность вернула мне контроль над колдовством.       — Ты искренне боишься за чистоту её души? — с любопытством выгнул бровь энтропант, приземляясь на пуф около зеркала султанши. Он собирался отыскать что-то, чтобы подлатать порезы на шее.       — Скорее… я не хочу, чтобы она стала мне врагом.       — А ты думаешь, она станет?       — Ты же её слышал, — напомнила с раздражением Михримах. — Она сказала, что, если понадобится, сожжёт всю мою семью. А Каллисто…       Осторожно приподнимая Нурбану, чтобы положить её на диван, Михримах вдруг замолчала. Из-за использования колдовства она чувствовала усталость, которая, впрочем, была скорее душевной и эмоциональной.       — Что «Каллисто»? — переспросил Ишкибал, поворачиваясь на пуфе, чтобы оценить эмоциональное состояние подопечной. Не дождавшись ответа, он логически продолжил сам: — Ты думаешь, что не сможешь отобрать младенца у неё? И тогда твоя ненаглядная невестка будет вынуждена перейти на её сторону и плясать под её дудку?       — Я сделаю всё, чтобы этого не случилось, но не исключаю такой возможности. Это было бы самонадеянно с моей стороны.       Ишкибал изобразил изумление на лице.       — Принцесса, я поражён! Сначала ты взяла себя в руки и остановила свою безумную названую сестричку, а теперь вон размышляешь о самонадеянности. Ты взрослеешь, птенчик мой.       — Не ёрничай, — закатила глаза Михримах. Поднявшись с места, она удостоверилась, что Нурбану лежала удобно, и направилась к энтропанту. — Лучше подумай о том, какое колдовство использовать, чтобы не дать евнухам растрепать о том, что они видели.       — Память нельзя стирать избирательно, дорогуша, — Ишкибал развёл руками и плотоядно ухмыльнулся, когда подопечная встала напротив него. — Всё или ничего. Только стереть всю личность. А это… что ты делаешь?       Ладонь ведьмы замерла в дюйме от раненой шеи Седрика. Михримах недоумённо моргнула.       — Собираюсь исцелить тебя, а что?       — Не многовато ли колдовства для тебя вот так сразу? — он озабоченно нахмурился, заметив тёмные круги под глазами султанши.       Михримах фыркнула.       — Ты же говорил, что я сильнейшая ведьма в Культе по потенциалу. Два-три акта энтропии — и всё, кончился запал?       — Принцесса, колдовство — это не игрушка. Даже не физические упражнения на свежем воздухе по утрам, — напомнил он и кивнул подбородком на обуглившийся ковёр. — В твоей крови огонь, цветик. Он может подпалить твои лепестки, если не будешь осторожна. Ты не спишь которые сутки, побереги силы.       Михримах думала несколько долгих секунд, пока не выдавила из себя какую-то странную, нехарактерную для себя улыбку. Ишкибал не мог не удивляться странным изменениям, происходящим с его подопечной. Кажется, происшествие с этой черноволосой истеричной венецианкой что-то щёлкнуло в голове принцессы, повернуло какой-то рычаг. Словно горячие тиски страха исчезли, и она смогла вздохнуть свободно, позволив решимости наполнить её грудную клетку. Михримах выглядела очень уставшей и измождённой, но теперь хотя бы не тряслась, как птенец, с которым её сравнила прозорливая Сесилья.       — Мне надоело осторожничать, — заключила она коротко и зажмурилась.       Когда принцесса достаточно сосредоточилась, Ишкибал тотчас почувствовал сладкое тепло и лёгкий зуд на шее. Он узнал эти ощущения: когда-то давно его похожим способом лечила и Ксана, верховная Ковена. Михримах и впрямь была сильна. Сейчас он смотрел на неё и не наблюдал того капризного ребёнка, которым она была ещё какое-то время назад. Конечно же, его забавляли её выкрутасы и лёгкая чванливость, а уж их перебранки и вовсе возбуждали его.       И всё же.       Сейчас он видел в ней молодую женщину. Всё ещё не до конца уверенную в себе, но отныне выбравшую осознанную решимость и уверенность. И то, как она легко вошла в резонанс со своими чувствами и мыслями, говорило о том, что Михримах наконец приняла себя. По-настоящему приняла свою ведьминскую сущность.       По коже шеи прошлись мурашки. Голос Михримах вырвал его из раздумий.       — …делать?       Рассеянный взгляд Ишкибала вызвал у султанши желание закатить глаза и издать усталый вздох.       — Я спросила: что, думаешь, нам делать с Нурбану?       — Ты имеешь в виду?.. — он изобразил серьёзное лицо и красноречиво провёл ребром ладони по шее.       Она шлёпнула его по руке, насупившись.       — Не смешно. Я не знаю, что будет с ней, когда она проснётся. Что с ритуалом? Если я её остановила, и он не был закончен, что с ней станет?       Ишкибал скучливо осмотрел грандиозно расписной потолок даире.       — Ворожба не требует хана, так что ничего с ней не будет. Просто теперь её ждут муки головных болей, истощение, тошнота, ночные кошмары и прочие нелицеприятные издержки бездумного обращения с беспространством. Зато она сможет позволить себе какое-то простейшее колдовство с зельями и травами. Может, каплю псионики. В конце концов, она и впрямь давно проклята. Силы у неё есть.       Михримах тоскливо посмотрела на сноху, всю насквозь истерзанную охотниками, кошмарами, тяжёлыми родами и колдовством. Ей было её невыносимо жалко, но она была бессильна ей чем-то помочь. Она не могла позволить ей навредить ни её семье, ни себе самой.       — Тогда… тогда у меня не остаётся иного выбора.       Этот голос не понравился Ишкибалу. В нём было слишком много отчаянной решимости, а это имело собой непредсказуемые последствия. Он всё ещё помнил о сумасшедших амбициях Михримах касаемо постижения некромантии.       — Я хочу… — она замялась и облизала губы, взгляд её стал невероятно серьёзным. — Расскажи мне подробнее о подавлении, Ишкибал.       Энтропант оглушённо уставился на подопечную. О подавлении он только-только говорил с Соловьём. В отличие от усмирения, которое убивало вредоносные эмоции чернокнижника или ведьмы, подавление могло безвозвратно разорвать душу человека с беспространством и Мола Фисом. Взамен он полностью лишался не только эмоций, но и памяти, личности — возможно, рассудка.       — Принцесса, с каких пор ты такая садистка? Подавление сделает из неё предмет мебели. Или цветок с клумбы.       — Ты уже кого-нибудь подавлял? — спросила Михримах серьёзно, подняв бровь и скрестив руки на груди.       Ох уж этот исследовательский скепсис.       — Нет, но я слышал об этом, — пожал плечами он.       — В Культе?       — Нет. Но об этом были записи в архивах. Всё, что связано с беспространством и дарами Первородного, — табуированная тема для любого последователя Мола Фиса. Это запрещённые штучки. Кощунство, всё такое. Подавление — это извращённая форма колдовства, а таким занимаются предвестники.       — Повезло, что их так много в соседнем павильоне, будет кого расспросить, — хмыкнула Михримах.       — Я бы пошёл с тобой, но, должно быть, меня они вряд ли будут рады видеть.       — Не бросятся в объятия уж точно. Так что лучше… — она осмотрела евнухов, — сотри их личности и позови кизляра-агу. Он пришлёт немых евнухов, чтобы вынести их за пределы дворца. Да, и оставь им золота, чтобы не нуждались ни в чём первое время.       Всё-таки хранение тайны колдовства имело высокую цену и несло за собой слишком много лишней мороки. Михримах задумчиво почесала подбородок, а затем принюхалась к своим запахам, поморщилась и направилась к ширме.       — Аллах, это просто отвратительно! На кого я стала похожа? Мне необходимо помыться и переодеться.       — А вот тут я могу тебе помочь, — вызвался добровольцем Ишкибал, игриво подняв руку, и уже поднялся с пуфа, как был пришпорен к месту свирепым взглядом принцессы с другой части комнаты.       — Сиди, где сидишь. Почувствую шевеление — испепелю. Ты меня знаешь.       Ишкибал изобразил оскорблённый вид, но всё же расслабленно плюхнулся обратно на пуф, решив, что и так занял очень выгодную позицию для наблюдения за этим процессом. Он уже лицезрел однажды переодевания принцессы, в самом начале их занятной истории. Воспоминания заставили его усмехнуться против воли.       — Ладно, с этими оскоплёнными я понял, — сообщил энтропант и кивнул на венецианку. — А с девкой своей что делать собираешься? Запрёшь её и посадишь на цепь?       — Пока я не узнаю, как мне разорвать её проклятие и связь с беспространством, Нурбану опасна, раз уже приняла в себя частичку Тьмы. Надо, чтобы кто-то за ней последил.       Ишкибал пальцем указал на себя.       — Это ты сейчас на меня намекаешь? Принцесса, я согласился быть только твоей нянькой. И то с пометками об определённых привилегиях, если ты понимаешь, о чём я. Так что попроси кого другого.       — Кому я могу это доверить, кроме тебя? — возмутилась Валиде Султан, выглянув из-за ширмы по оголенные ключицы.       — Принцесса, тебе не кажется, что ты исчерпала весь запас моего альтруизма? Сначала некромантия, потом уроки, которые нам ещё предстоит освоить, — он демонстративно загибал пальцы, — то, что я живу здесь на правах какого-то жалкого обрезанного слуги, потом хранение тайны о подмене тела твоего братца… Должков у тебя накопилось немало. Как будешь расплачиваться?       — Дай подумать. Пожалуй, сделаю так, чтобы предвестники не сделали из тебя безвольную куклу и не пустили по кругу, чтобы позабавиться. Твоя жизнь в обмен на парочку услуг. По мне, хорошая сделка.       Седрик облизнулся, разглядывая очертания тёмной фигурки за полупрозрачной ширмой. Кажется, язвительность была их общей чертой, но, вопреки мнениям о неприязни к своим отрицательным сторонам в другом человеке, Ишкибалу это нравилось.       — Принцесса, я сейчас прогуляюсь до твоего ненадежного убежища и погляжу на то, какой спесивой ты тогда будешь.       — Не бросайся пустыми угрозами, Ишкибал, — отмахнулась Михримах. — Лучше подумай, как защитить Нурбану от опрометчивых действий, если она проснётся до моего возвращения от предвестников.       — Почему бы тебе не попросить своего младшего братца-ассасина? — спросил энтропант въедливо. — Их обучают премудростям работы с колдуньями, так что он сможет урезонить её, если понадобится. В память о старшем братике.       Спина принцессы заметно напряглась, движения стали медленнее: она задумалась. В словах Ишкибала был смысл. У Баязида было всяко больше мотивации последить за тем, чтобы Нурбану не причинила никому вред, включая себя. И всё же Михримах помнила о скорби Баязида, как и об их неприязни с Нурбану.       Вопреки ожиданиям Ишкибала, она не стала спорить.       — Я спрошу его мнение. Если смогу найти. Мехмед хотел обсудить с ним план нападения, но Баязид упорно не желает, чтобы его нашли.       Веселье Ишкибала как рукой сняло, едва он впустил в свою голову мысли о грядущей осаде его недавнего дома, о Сандро и Ксане, о Каллисто. Михримах права: эта паучиха костьми ляжет, но не позволит приблизиться к маленькому принцу, в котором теперь будет заключён её смысл жизни. Она наверняка станет угрожать им при осаде Иншалоста. Погибнет очень много людей: и солдат империи, и его бывших сородичей. И, может, Ишкибал скорее бы согласился стать феей Морганой, чем признал в себе альтруиста, но тем не менее он верил, что руководствуется здравым смыслом, думая о том, как бы разрешить это дело малой кровью. Каллисто имела какие-то связи с Оздемиром, и Ишкибалу этот факт очень не нравился.       У него было крайне дурное предчувствие.       Михримах вышла из-за ширмы в плотном банном халате.       — Я отправлюсь в хаммам, потом поговорю с Баязидом, а оттуда в Меджидийе.       — Спасибо, что отчитываешься передо мной, дорогая, я буду сидеть здесь и ждать тебя, как послушный пёс, — улыбнулся во весь рот Ишкибал, впрочем, улыбка вышла натянутой. Он уже собирался отпустить Михримах восвояси, как вдруг губы его раскрылись сами собой: — Принцесса, не сочти меня за циничного ублюдка, хоть я им и являюсь, но… скажи-ка мне, как твой братец так просто согласился на план воскрешения?       Михримах замерла.       — Что ты имеешь в виду?       — Я всё-таки довольно неплохо узнал твою семейку. И мне кажется необычной такая реакция. А тебе разве нет?       На лице Персефоны промелькнула странная тень, как будто она и сама размышляла об этом. Но она лишь покачала головой, отогнав сомнения.       — Как мне может казаться странным желание Баязида вернуть к жизни брата?       — Они не казались особо близкими.       — И что ты хочешь этим сказать? — вскипела Михримах, сжав руки в кулаки. — Что Баязид должен был махнуть рукой на мой план и предпочесть бездействие возможности оживить Селима? Потому что в детстве они игрушки не поделили? У тебя нет братьев и сестёр, которыми бы ты дорожил, Ишкибал, так что не суди людей по себе!       Сердце Седрика внезапно прострелила резкая боль, которой он не чувствовал очень много лет. Казалось, будто главную мышцу сдавили в колючих перчатках. Кая. Кая. Кая. Он стиснул зубы и почувствовал, как кровь прилила к конечностям. Это был уже знакомый ему гнев.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, прелесть моя, — с тихой вибрирующей угрозой прошипел энтропант. — Ты ничего не знаешь. А потому лучше прикуси язык.       Но его вспышка гнева снова не произвела на Михримах никакого впечатления. Она лишь пожала плечами и бросила пренебрежительное:       — Удивлю тебя, но я и не обязана ничего знать. Ты ничего о себе не рассказывал, поэтому я и сужу по тому, что вижу.       — Колко, принцесса. Быстро учишься.       — Значит, судя по твоей реакции, ты бросил не только своих мать с отцом, — предположила она, вглядевшись пристально в его лицо. — У тебя были братья и сёстры?       Ишкибал сощурился, пытаясь понять собственные эмоции. В этом он был явно не мастер. С одной стороны, его душила злость, а с другой — он не мог понять, почему память его словно жгла его при попытках приблизиться к воспоминаниям о сестре. Словно что-то отталкивало его, наводило мрака и тени на картины из прошлого.       Он взглянул на спокойное лицо Михримах и почувствовал, как горло его сдавил спазм. Почему он не мог сказать ей об этом? Что же его останавливало?       — Быть может, когда-нибудь я тебе расскажу, — ответил он уклончиво, встал с пуфа и отошёл к окну.       — А что мешает сделать это сейчас? — Султанша выгнула бровь. — Болезненные воспоминания?       Седрик не осчастливил её ответным зрительным контактом и поднял голову, чтобы посмотреть на пасмурное зимнее небо. Ночь вступала в свои владения.       — Не знаю.       — Не знаешь? — На лице её отразилось яркое удивление. — Это уже интересно. Мы обязательно вернёмся к этому разговору, Ишкибал. Последи за Нурбану.       Султанша направилась к дверям, ведущим в хаммам матери, как в её спину ударился голос наставника:       — А ты присмотрись повнимательнее к своему братцу, принцесса, — выдохнул Ишкибал, внезапно ощутивший ещё и странную усталость, почти апатию. Что это было? Тоска? Печаль? — Без шуток. Он испытывает сильное чувство вины и потому согласился на твой план. Мой совет: подумай, с чем это связано.       Она уже хотела было поспорить с ним, сказав, что Баязид открыто признавался в том, что винил себя в смерти Селима, но удручённый и растерянный вид наставника смутил её. Михримах пожевала губы и вздохнула.       — Ладно, как скажешь. Последи за Нурбану, пока Баязид не придёт. Я постараюсь его уговорить. И не высовывайся лишний раз.       Ишкибал не ответил, погрузившись в туманные воспоминания.                    

***

                         Навыки ассасина позволяли Баязиду оставаться бесшумной и незаметной тенью для жителей дворца и даже самых бдительных стражей. Он умудрялся прятаться на виду, менять маскировки, скрываться в тенях и без особого труда предаваться своей меланхолии.       Попойка с Лукашем кончилась прозаично: шатаясь и напевая что-то себе под нос, поляк отправился в Меджидийе, чтобы проспаться и лишний раз вывести из себя свою мать, а Баязид, уже трезвый, как стекло, решил начать приводить свой план в исполнение. Цель вырвать своего племянника из лап колдунов и защищать его во что бы то ни стало вдохновляла его, давала силы бороться и отвлекала от саморазрушения.       Привычным скрытным маршрутом он добрался до тюрбе, где был «похоронен» султан Сулейман-хан, а вернее его подставное тело. Подле него же погребли и подставное тело шехзаде Селима, а также шехзаде Мустафу. Баязид прекрасно понимал, что душа отца была мертва, а плоть его — жива и спрятана далеко за пределами города, а тело Селима и вовсе мумифицировано, но почему-то его постоянно тянуло именно в тюрбе. Только здесь его тревоги по-настоящему отступали.       Но сегодня он пришёл сюда не с целью предаваться размышлениям. Время кренилось к закату, стражи тюрбе отправились на вечернюю трапезу. Баязид вышел из тени и отбросил с головы капюшон. Проверил исправность механизма скрытого клинка на правом запястье и наличие спрятанных за доспехом кинжалов.       Баязид встал напротив дверей в тюрбе и прикрыл веки. Тонкий слух, обострившийся из-за того странного ассасинского эликсира, уловил практически невесомые шаги за спиной. Два человека.       Шехзаде сжал кулаки и повернулся.       — Ты хотел нас видеть? — спросил один из гостей.       Нелассар отодвинул капюшон с лица. По его левую руку шла и миниатюрная машина для убийств, Айрис, которая последовала его примеру и опустила маску, открыв лицо. Оба выглядели весьма удивлённо и слегка настороженно.       — Да, — ответил Баязид. — Добро пожаловать.       — Ты же прекрасно знаешь, что нам нельзя пересекаться лишний раз, — хмуро осадил его Нелассар, скрестив руки на груди. — Если в Братстве узнают…       Баязид резко выхватил один из закреплённых за поясом кинжалов и стремительным движением швырнул его в Нелассара. Мастер-ассасин молниеносно увернулся, и лезвие кинжала вонзилось прямо в глотку ещё одному незваному гостю. С хриплым стоном тот упал на спину. Раздался тихий пронзительный свист. Айрис вытащила свои клинки и принялась резво крутить головой в поисках неприятелей.       — Крыша! — крикнул Баязид, делая кувырок на земле, чтобы увернуться от града стрел.       Безымянный тотчас совладал с собой, достал свой лук и с орлиной скоростью натянул тетиву, выстрелив прямо туда, куда ему подсказал соратник. Отравленная стрела вонзилась в колено лучника-убийцы. Айрис сделала подсечку подкравшемуся врагу, чтобы тот упал на землю, и выдвинула скрытый клинок, воткнув тому лезвие прямо в глотку. Баязид, чьи глаза были налиты кровавой яростью, вскипевшей при мыслях о предательстве Братства, с отчаянным рыком набросился на предводителя наёмников. Рукопашная схватка равных по силе людей, от которой летели искры, прекратилась, когда ловкая Айрис очутилась за спиной ассасина и отточенным жестом рубанула того любимым клинком с лезвием, заточенным, как у пилы. Такая рана приносила чудовищную боль.       — Сучка! — раздалось мгновенное проклятье.       Наёмник зарычал, как раненый медведь, но, прежде чем повернуться и попытаться ударить Айрис в ответ, он освободил руку из плаща и провёл по телу Баязида клинком, похожим на клык кабана, закреплённым на внешней стороне предплечья. Шехзаде с сиплым звуком втянул носом воздух и упал на колени, почувствовав жгучую боль в плече.       — Айрис, пригнись! — простонал он.       — Не учи учёного, — донеслось от смертоносной малявки.       Айрис тотчас оказалась на земле, ловко, как мартышка, обогнула рассредоточенного убийцу и вогнала тому скрытый клинок прямо между рёбер. Кровь брызнула ей на лицо и попала на опущенную на подбородок маску. Позади шехзаде оказался ещё один наёмник, но и того ждал искусный выстрел от Нелассара прямо в сердце. Труп упал на больное плечо Баязида, и тот закряхтел — скорее от злости, чем от боли.       Тихий свист гласил о том, что оставшиеся в живых убийцы собирались скрыться. Покушение, грозившее быть коротким и смертельным, вышло из-под контроля. Заметив во тьме одного из раненых убийц, Нелассар прищурился, прицелился и выстрелил, попав тому в икру левой ноги.       — Нужно взять его живым! — крикнула Айрис Баязиду. — Не дай ему уйти!       Хрипя от боли, шехзаде тем не менее быстро поднялся на ноги и понёсся в сторону обездвиженного противника. К несчастью, враги оказались так же быстры, как и мастер-ассасины, и один из них успел подхватить соратника, бросив в неприятелей убийственным взглядом из-под маски, и скрыться в тенях. Оставшиеся наёмники, чтобы прикрыть друзьям отход, принялись швыряться кинжалами и стрелами, и это подействовало: Баязид схватил неистовствовавшую Айрис за ткань плаща и рванул на себя, чтобы спрятать за стеной тюрбе.       Когда страсти улеглись, Баязид с глубоким вздохом опустился по стене на землю и внезапно засмеялся. Нелассар огляделся в поисках оставшихся неприятелей и убрал лук за спину, направившись к соратникам. Айрис смотрела на смеющегося шехзаде, как на умалишённого, а после со всей свирепостью ударила того по больному плечу.       Тот выставил руки в примирительном жесте и заскулил:       — Прости!.. Должен был проверить.       — Что проверить? — спросил Нелассар, которому совершенно не нравился тон Баязида. Да и вся ситуация попахивала подставой.       Встретившись взглядами с Айрис, которая и без объяснений всё поняла, Безымянный нахмурился, посмотрел туда, куда убежали наёмники, и глаза его расширились в гневе. Как он сразу не догадался, что это были ассасины Братства, посланные по душу предателя Баязида.       — Ты безумец, — выплюнул разочарованный Нелассар. — Мне сразу твоё послание показалось странным. Не надо было приходить.       — Да брось. Они же и на вас напали без раздумий и расспросов. Значит, был приказ от Мастера ликвидировать и вас в случае необходимости. Смекаешь, нет?       Баязид мысленно осадил себя, поняв, что выражался, как Лукаш. Общение с этим поляком за распитием спиртных напитков явно не шло ему на пользу.       — Зачем ты позвал нас сюда? — Нелассар угрожающе возвысился над Баязидом. — Чтобы проверить что?       — Что могу вам доверять, — отозвался шехзаде безучастно, поднявшись наконец на ноги. Взгляд его стал серьёзным.       — Ты знал, что на тебя нападут наёмники из Братства? — спросила Айрис. — Откуда?       — Есть свои шептуны, — уклончиво ответил шехзаде, не собираясь пока называть имя своего информатора. — Мастер ведь уже знает, что я сбежал. Как и знает, кому он этим обязан, — Баязид кивнул на ассасинов Руки. — Я хотел удостовериться, что могу вам доверять. Вы были удивлены нападению. Значит, не знали о нём.       — Несколько человек выжили. Мастер узнает, что мы сделали, — Айрис взволнованно посмотрела на Нелассара. — И что нам теперь делать? Вернёмся обратно — и быстрая смерть покажется нам роскошью!       Баязид изобразил невинный вид. Безымянный и Большой пальцы посмотрели на него и мгновенно поняли, чего добивался хитрющий шехзаде. Непроницаемость и безразличие Айрис в очередной раз дали трещину в присутствии этого негодника, и она снова ударила его по больному месту от всей души.       — Мерзавец! Тебя надо…       — Остынь, Бесс, — Нелассар закатил глаза и оттащил Айрис от принца. — Баязид прав. Если отец знал, что мы вытащили его из темницы и помогли ему принести сюда тело брата, то он сознательно дал приказ убить и нас, если попадёмся под руку.       Элизабет нахмурилась и посмотрела на соратника. В глазах Нелассара стояла неизбывная тьма и горечь от тяжёлого понимания, что отец, по сути, предал его. Отказался от него.       — Ты в порядке, Филипп? — озабоченно спросила Айрис, переводя всё внимание на Безымянного.       — В порядке, — кивнул старший из детей Шерали, хлопнув её по плечу. — Я уже давно смирился с тем, что от моего заботливого и любящего отца осталась только оболочка, жаждущая лишь мести. Когда умер Феликс, умер и Франсуа Шерали, которого ты любила, как отца.       Большой палец со скорбью опустила ресницы. В воздухе запахло тоской. Баязид почувствовал сопереживание, которым раньше не кичился, считая такие эмоции слабостью. Но он и сам хорошо понимал, что это такое — переживать несправедливое и жестокое отношение отца, который в сердце твоём уже почти мертвец.       — Тебя ранили шипом? — вдруг поинтересовался Нелассар, осматривая рану на плече Баязида.       — Ерунда, — отмахнулся тот. — Тумаки от отца в детстве были больнее.       Отодвинув плащ, Нелассар внимательно всмотрелся в свете факела в странные желтоватые сгустки в ранении.       — Проклятье. Тебе нужен антидот, Баязид.       — Это смертельно? — Шехзаде сдвинул брови. — Ни тошноты, ни слабости, ни головокружения я не чувствую. Яд бы подействовал сразу, нет?       — Это галлюциноген, — бросила Айрис, всё ещё злая на шехзаде. — Эликсир, который тебе дал Нелассар, уменьшил воздействие яда, иначе бы ты уже выблёвывал свои кишки. А так покричишь, как птица, половишь невидимых тушканчиков да угомонишься. — Она заметила острый взгляд Филиппа Шерали и раздражённо вздохнула. — Ох… Но лучше прими что-нибудь. Действие может настигнуть в любой момент: в постели, в отхожем месте, когда испугаешься или обрадуешься. Непредсказуемо.       — Я попрошу у предвестников какое-нибудь противоядие, — кивнул Указательный. — Они в этом разбираются.       — Как поживает Фема? — Нелассар наклонил голову, изображая ностальгию по временам заточения светловолосой воительницы в башне Тепедье. — Надеюсь, малышка хорошо устроилась.       — Молится о тебе днями и ночами, разумеется, — Баязид повёл плечом, поморщившись от боли. — Айрис, ты не могла бы перевязать мне рану? Не хочу, чтобы во дворце меня лишний раз кто-то видел.       Элизабет выразительно сощурилась, пожевав язык.       — Из-за тебя мы теперь изгои и предатели в Братстве, а мне тебя ещё и перевязывать? А песенку не спеть?       — Айрис тебя перевяжет, — заверил со вздохом Нелассар, бывший, по-видимому, самым рассудительным и хладнокровным из всех собравшихся. — Показывай дорогу в лазарет.       — Филипп…       — Бесс, у нас нет выбора. Я тебе уже сказал: поступок Баязида лишь приблизил неминуемое. И ты это понимаешь. Отец мог бы поступить с нами так же, как и с Баязидом, а то и хуже. В какой-то степени он спас нам жизнь.       Айрис опустила голову. Нелассар был прав. Когда они вернулись из Топкапы, куда принесли тело шехзаде Селима, она уже понимала, что вскоре десятки глаз в Братстве смотрели на них с Безымянным, словно всё знали. Просто она не была готова так резко оказаться без дома. Без цели.       По дороге в лазарет Баязид заговорил вкрадчиво и серьёзно:       — Я думал предложить вам кое-что. Тот информатор, о котором я говорил, из Братства.       Айрис раздражённо вздохнула.       — Что ещё удивительного скажешь?       — Внутри организации сейчас достаточно ассасинов, которые разделяют наше мнение о том, что Мастер давно идёт по неправильному пути. Он забыл о Кредо и отправляет своих людей на верную гибель не из чувства справедливости, а из личной мести.       Нелассар не сводил внимательного взгляда с профиля Баязида.       — Шерали спутался с Оздемиром ради победы над Сандро, — продолжал шехзаде. — А этот валашский выродок имеет связи с Каллисто, колдуньей из Культа.       Большой и Безымянный пальцы синхронно уставились на Баязида в ужасе. Все прекрасно знали о фанатике Мирцеусе, а ассасины Братства и вовсе были в курсе всей его подноготной истории.       — Это невозможно! — воскликнула Айрис, глаза её были полны отвращения. — Он не мог спутаться с культистами! Есть доказательства?       — Только косвенные. Есть свидетели, видевшие его вместе с черноволосой зеленоглазой женщиной с младенцем, чудовищно похожей на Каллисто.       Услышанное немного успокоило мастер-ассасина.       — Таких половина города, — проворчала она, сведя руки на груди в жесте глубокого скепсиса. — Чушь собачья, это всё домыслы.       — А если не домыслы? — спокойно парировал Баязид, пристально взглянув на мастер-ассасина и скопировав её позу. — После встречи с Оздемиром Каллисто направилась с моим племянником на Горло Стамбула, где и напала на мою сестру. Таких совпадений не бывает.       — Этого недостаточно, чтобы обвинять Мастера в сговоре с культистскими ублюдками!       — Но достаточно, чтобы засомневаться в том, чтобы впутываться в эту битву. Оздемир непредсказуем. Каллисто хитра и отчаянна. Культ загнан в угол и пойдёт на всё, чтобы победить. Или хотя бы утащить с собой на тот свет как можно больше врагов. — Шехзаде Баязид остановился. — Подозреваю, что с подачи этой ведьмы Оздемир планирует захват власти. Он сделает всё, чтобы избавиться от нашей семьи, я в этом уверен. И если он взаправду в сговоре с Каллисто, знает он о её сущности или нет, тогда схватка с охотниками неминуема. Франсуа Шерали тянет Братство в войну, которая бесцельно унесёт с собой многих ассасинов.       Нелассар не перебивал его, предпочитая молча разглядывать Указательного. Принц выглядел очень уверенно и не был похож на ту призрачную тень, которую Филипп Шерали видел в темнице Аргмагена после убийства принца Селима. Тогда Баязид видел галлюцинации, мучился чувством вины и готов был, как бешеный пёс, вцепиться в глотку кому угодно без разбора.       Он и сейчас был очевидно неустойчив и всячески пытался скрыться от боли в этой погоне за иллюзиями, но всё же что-то в нём поменялось. И Нелассару было очень интересно, что же именно заставило его урезонить своих демонов.       — И что ты предлагаешь? — наконец спокойно спросил Филипп. — Заставить часть братьев примкнуть к твоей семье во время осады? Они не пойдут на это. Кредо запрещает поднимать клинки против своих.       Баязид с мрачной решимостью посмотрел ему в глаза.       — Не сражаться на нашей стороне, так хотя бы не вмешиваться. Убедите часть Братства отказаться от похода на Иншалост. Потому что Шерали ведает помешательство, не приносящее пользы Братству. Потому что слишком многие погибнут. Вы погибнете. Остановите тех, кого сможете.       — Да ты шутишь!.. — застонала Айрис, взмахнув руками в жесте бессилия. — Как ты себе это представляешь? Братство долгие годы выслеживало Культ, мечтая вырвать печень Сандро и его приспешникам, а ты предлагаешь нам пойти и просто… переубедить их? Нелассар был прав: ты просто выжил из ума! — Она провела ладонью по лбу, пытаясь унять своё негодование. Когда её беспокойство слегка поутихло в звенящей тишине стамбульской ночи, она тяжело вздохнула. — Даже если ты прав, твоих слов недостаточно. Нужны доказательства. Очень весомые доказательства. А их у тебя нет. Конец.       Айрис отвернулась от Баязида. Нелассар долго смотрел в затылок сестре по оружию, пока та не поёжилась под этим взглядом и не зыркнула на него осторожно из-за плеча, ожидая, очевидно, поддержки.       — Я знаю, что у Мастера есть шпионы в Корпусе Оздемира, — заключил Нелассар. — Можно было бы попробовать с ними связаться. Они найдут что-нибудь, что пойдёт как доказательства собратьям.       Элизабет взглянула на Филиппа с выражением болезненного разочарования.       — Ты на его стороне?       — Бесс, у нас нет другого выхода. И Баязид прав. Братство давно пребывает в упадке, и отец только всё усугубляет. Мы можем спасти хотя бы что-то от нашей семьи.       Айрис ничего не ответила, вглядываясь в глаза Филиппа, в которых стояла не только привычная тоска, но и толика надежды. И её это не то вдохновляло, не то пугало.       Даже Баязид выглядел удивлённым.       — С каких пор ты такой оптимист?       — С тех пор, как встретил тебя, принц, — ухмыльнулся краем губ Филипп Шерали и тотчас вновь нацепил равнодушную маску. — Ладно, мы посмотрим, что можно сделать. Но, Баязид, имей в виду: у меня есть серьёзное условие.       Шехзаде демонстративно обратился в слух.       — Отец не должен пострадать. Ни в коем случае.       Баязид напрягся, как струна, и на лицо его упала мрачная тень.       — Забудь. Из-за него я убил своего брата, Нелассар, — тихо произнёс он с ощутимым холодом в голосе.       — Потому что ты нарушил Кредо. Убил Салация. Жизнь за жизнь.       — Да, убил! Когда этот выродок покушался на жизнь матери моего племянника и жизнь того, кто должен был спасти мою валиде! — Голос Баязида становился похожим на рык. Он неосознанно приблизился к Безымянному.       Нелассар остался холоден к его закипающей злобе и продолжал безучастно смотреть на него сверху вниз. Внезапно он положил ладонь на его плечо — то, которое раненое, чем вызвал характерные морщинки боли вокруг глаз шехзаде, — и сделал это специально.       — Боюсь, тебе придётся принять циничную правду жизни, Баязид, — терпеливо сказал он, смело выдерживая тяжёлый взгляд зелёных глаз шехзаде. — Ты вступил в Братство и за его помощь принял законы Кредо, которые подразумевают, что жизнь членов Братства отныне тебе ближе, чем жизни членов семьи. Тебе придётся взять на себя ответственность за сделанный выбор. Преступил Кредо — заплатил цену.       — Вот именно, — упрямо прорычал Баязид, — цену я уже заплатил. Жизнь за жизнь. Жизнь Селима за жизнь Салация. Мой долг уплачен.       — Но ты всё ещё член Братства, и его законы всё ещё действуют для тебя, — перебил его Филипп. — Это не просто форма одежды. Это смысл и философия жизни. Я говорил тебе, что Братство будет с тобой, пока ты жив. И если ты убьёшь Мастера, тебе снова заплатить придётся очень крупную цену.       — Я неплохо изучил Кредо, Нелассар. Против брата-ассасина можно поднять руку только в случае, если доказано его предательство.       — А отец Братство не предавал…       — Предаёт, проливая кровь во имя личной мести! — перебил его Баязид, выставив указательный палец. — Обрекая сознательно свою «семью» на верную гибель!       Нелассар долго смотрел в глаза Баязиду, и шехзаде с удивлением замечал, как бесчувствие отступало с лица француза, являя его взору сомнение и горечь в голубых глазах. Баязид мог почувствовать каждым волоском на теле, как много сейчас переливалось в мыслях этого мудрого и грустного ассасина. Он всем сердцем любил Братство, в этом шехзаде не сомневался, как и любил свою семью. И в его тихом желании защитить обезумившего отца, как и в этом тяжёлом молчании, ощущалась вся трагедия в душе Филиппа Шерали. Он потерял обожаемого младшего брата по вине Сандро, его мать, Кадма, лишилась на этой почве рассудка — и постепенно в своей человечности терял и его отец, Франсуа.       Нелассар напрягся каждым мускулом своего тела, до боли. Баязид мог увидеть даже в темноте, как вздулись вены на его лице и шее. Брови его внезапно задрожали, и на долю секунды показалось, что либо так падал свет от факелов, либо в глазах бесстрастного ассасина заблестели слёзы.       Скорее всего, показалось, подумалось Баязиду.       — Если это случится на моих глазах, я сам тебя убью, — проговорил он едва слышно.       Брови шехзаде сумрачно сошлись на переносице, но в глазах отразилось искреннее изумление.       Фактически, это означало: «Убей его так, чтобы я не видел».       Шехзаде удостоил Нелассара кивком и зашагал дальше в сторону лазарета, стараясь миновать освещаемые дорожки. Где-то издалека доносился шум музыки. Кажется, польские предвестники не собирались угрюмо сидеть и ждать осады, предпочтя хоть какое-то веселье. Это было на руку: часть стражей, видимо, стеклась к павильону Меджидийе.       Оказавшись у лазарета, Баязид заглянул в окно и удовлетворённо кивнул. Никого не было. Даже вечно сонного Дамир-бея, ученика главного лекаря. Дав сигнал своим спутникам следовать за ним, шехзаде вошёл внутрь. Из-за слабого освещения было непросто отыскать стол с нужными средствами и перевязочными тканями. В плече жгло, но никаких намёков на галлюцинации не было.       Наблюдая за Баязидом, Айрис вдруг прочистила горло, нарушив почти неловкую тишину:       — Насчёт шпионов… Дегэйр же проник в Алую цитадель с помощью своих лазутчиков. — Айрис поймала напряжённый взгляд Баязида из-за плеча и уточнила: — Это Раймунд Донморанси. Средний палец Руки. Ты уже с ним встречался, кажется.       Это было очевидным сарказмом.       — Он где-то здесь шляется, так что да, мы встречались, — злобно прорычал шехзаде, громче, чем нужно, захлопнув ящик. — Раз уж речь зашла об уроде, расскажите мне о нём. Как так вышло, что Мастер его приставил к принцу Генриху, а он оказался телохранителем Нурбану? Из-за него Мастер и понял, что я убил Салация. И не делайте вид, что не знаете об этом.       Айрис бросила взгляд на Нелассара, догадавшись, кто выдал шехзаде информацию об их собрате. Тот неожиданно отвёл глаза.       — Мы и сами не знаем, — пожала плечами Элизабет. — Дегэйр очень скрытен и очень опасен. Никто не знает, что у него на уме.       — Подозреваю, что даже отец, — добавил нехотя Нелассар, покачав головой. — О его прошлом ничего не известно. За всё время, что мы знакомы, в Братстве его видели несколько раз... Но я слышал, что именно он приложил руку к смерти дофина Франциска, старшего брата Генриха.       — И к смерти главы мятежных лордов, маркизу де л’Акруа. И все убийства при французском дворе, которые не удалось расследовать, скорее всего, связаны именно с ним.       — Все смерти посчитали несчастными случаями. Дегэйр крайне изобретателен в маскировке и внедрении. Он искусный лжец. Даже Салаций его сторонился.       Спина Баязида покрылась холодным потом от этих слов. Он вспомнил, как сцепились в схватке Салаций и Раймунд, когда у Нурбану начинались схватки. Даже Ибрагим Паша не смог победить Указательного, но этот Дегэйр…       Салаций потрясающе правдоподобно подыгрывал ему.       Такой человек вертелся вокруг Нурбану и его матери? Шехзаде захотелось бросить всё и рвануть во дворец, чтобы ликвидировать ублюдка. Он ему сразу не понравился. И в его любовь к Нурбану он ни секунды не верил.       — Боже, вы мне льстите, — донёсся певучий голос из противоположной части комнаты.       Кто-то повернул ручку лампы, и зажёгся огонь, освещая лицо Среднего пальца. Раймунд Донморанси сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и поигрывал с тонким хирургическим ножом в своих руках. Треугольное лицо с мягкими чертами выглядело ангельски безмятежным, а тёмные глаза лукаво блестели.       — Итак, вся Рука Братства в сборе. Не считая покойного Мизинца, но место твоего бедного брата, Филипп, уже никто не займёт, так что… Разве не прелестно? Друзья мои, я скучал по вам безмерно.       Баязид побагровел от гнева и едва подавил вспышку ярости, которая толкнула его наброситься на ассасина. Он ожидал хоть каких-то приветственных ритуалов между Дегэйром и его спутниками, но Нелассар и Айрис выглядели едва ли не более напряжённо, чем сам Баязид.       — Ты всегда был взбалмошным и непредсказуемым мальчишкой, но сейчас ты перешёл все грани, — произнёс Нелассар.       Баязид скосил на него удивлённый взгляд: чтобы Его Безмятежность выглядела так свирепо — это было что-то новенькое.       — О чём ты? Разве я преступил где-то Кредо?       — Ты покинул принца и защищаешь ведьму. Уже за это тебя бы казнили по решению Трибунала Десяти…       Дегэйр тихо рассмеялся, так певуче, словно ласковый жаворонок. Но от этого смеха становилось не по себе. Раймунд приложил палец к щеке и с ноткой жалости взглянул на товарища.       — Трибунала Десяти давным-давно не существует, Нелассар. Мастер уничтожил его. Ещё полгода назад, если мне не изменяет память. Они не санкционировали его стамбульский план, собирались ему помешать и снять с должности. Что ж, это было последнее их решение.       Айрис и Нелассар побледнели. Баязид непонимающе нахмурил брови.       — Что за Трибунал Десяти?       — Это суд Братства, — пояснила Элизабет дрожащим голосом. Баязид никогда не видел её такой растерянной — словно почва исчезла из-под её ног. — Состоит из гроссмейстеров десяти крупнейших Братств Европы.       Нелассар протолкнул комок в горле.       — Невозможно. Отец не мог…       — Ещё как мог. И именно я помог ему в этом. Иначе почему, по-твоему, он на столькие вещи закрывает глаза?       — То есть Мастер знает обо всём, что ты делаешь? — спросила Айрис.       Раймунд приподнял уголки губ и медленно кивнул, наслаждаясь реакцией собратьев.       — Вижу, тебе непросто принять тот факт, что твой отец далеко не святоша, Филипп. Должно быть, тебе сейчас непросто. Понимаю. Когда тебе пришлось три года назад убить свою возлюбленную по приказу отца, ты так страдал… Кажется, её звали Изабель, да? Одно-единственное правило было нарушено: она узнала о существовании Братства, и Мастер приказал тебе её убить, не посчитавшись с тем, как сильно ты её любил. И ты пошёл на это… А тут я узнал парочку грязных секретов Мастера — и вот он я, делаю что хочу и когда хочу, нарушаю любые правила. Да что там. Твоему отцу самому никакие правила не писаны, дорогой мой Филипп. Ты такой же идеалист, каким был твой брат Феликс, царствие ему небесное. Вы оба живёте по строгим правилам — и потому страдаете, потому что думаете, что все вокруг такие же, как вы.       Сладенькими ангельскими губами Раймунд говорил такие страшные омерзительные вещи. Баязид неприязненно сжал губы в тонкую линию. Нелассар, как он заметил, выглядел совершенно потерянным, разбитым, разрушенным. Лицо его было абсолютно непроницаемо, но в глазах стояла такая незыблемая и страшная мука, что на секунду показалось, что душа его покинула тело. Всё, ровным счётом всё, на чём зиждилась его вера в семью, в отца, в устои жизни — всё оказалось иллюзией, песочным замком.       Отец уничтожил Трибунал Десяти. Запросто отобрал жизнь у брата Баязида за то, что тот защищал свою семью… И всё это время так лицемерно вызывал у Филиппа чувство стыда за то, что случилось тремя годами ранее с Изабель.       Нелассар почувствовал, как ноги его стали ватными, а в сердце заклокотало неведомое ему до этого зудящее чувство несправедливости, смешанное с ненавистью и гневом.       Веселье с лица Раймунда испарилось, и он стал практически нейтрален. Поднявшись с места, ассасин бросил Айрис небольшой свёрток.       — Здесь всё, что нужно для перевязки. Лучше приступай сейчас, пока какая-нибудь холера не убила нашего принца. Нам он нужен живым.       — Зачем это я тебе нужен живым? — тотчас ощерился Баязид, тем не менее послушно садясь на стол и открывая рану умелым рукам Большого пальца.       — Ну, мятежным братьям же понадобится какой-никакой новый гроссмейстер, когда о ваших планах станет известно... Или вы думаете, что свалите эту ношу на нас, месье?       Баязид во все глаза уставился на Среднего. Даже злоба исчезла с его лица — настолько он был удивлён услышанному. Увидев это выражение, Раймунд покачал головой.       — Друзья мои, я слышал ваш план от начала и до конца. Так вот: отрицая, предлагают. Нельзя прийти в Братство и, вывалив доказательства предательства Мастера, просто сказать им отступить. Это слишком серьёзный шаг для тех, чья жизнь заключена в служении Братству. Им нужен будет новый дом, новая цель. И если ты предложишь им разумную альтернативу, только тогда они с большей вероятностью пойдут за тобой.       — А доказательства разве есть?       — Разумеется, — улыбнулся Дегэйр. — Клинки усопших гроссмейстеров Трибунала у меня. Такие доказательства не подделать.       — Мастер может обвинить во всём тебя, — возразила Айрис. — Скажет, что это ты их убил по своей воле, и он об этом не знал.       — На месте преступления нашли расколотый клинок Мастера. Одна часть у ассасинов испанского Братства, другая — у меня. Мастер об этом не знает и думает, что вторая часть осталась там же. Резьбу на лезвии не подделать, и всем это известно.       Предусмотрительный сукин сын, подумалось Баязиду. Однако он всё ещё не понимал его мотивации.       — И всё же: зачем ты всё это делаешь? Зачем тебе поддерживать наш план? — не унимался шехзаде, морщась от жгучей боли. Раны от лезвий ассасинов были всегда болезненнее обычных.       — Быть может, я хочу перемен? Или у меня свои счёты с Мастером? Или просто хочу сделать что-то хорошее? — улыбнулся Раймунд, сложив руки на груди. — Я просто делаю, что мне угодно. Это же касается и мадам Сесильи. Кажется, я обозначил вам свою мотивацию касаемо её. Мне нужна эта женщина, и я буду играть на её стороне. Всё очень просто.       Баязид напрягся всем телом и оскалился, как лев перед прыжком, чем вызвал шлепок по плечу от Айрис, призывающий его не шевелиться лишний раз, пока она накладывала швы.       — Я не верю тебе, сукин ты сын. Здесь какой-то подвох. Слишком всё хорошо.       — Думайте, как вам угодно, — снова безучастно улыбнулся Раймунд. — Мне совершенно безразлично. Вы всё равно согласитесь на мои условия, поскольку без доказательств заставить Братство отступить не получится. А без этого оно может обратиться против вас и вашего брата во время осады. Выбора нет.       — Я ещё помню твои угрозы рассказать Нурбану о том, что я убил Селима, — прорычал он.       — А это не угрозы. Я искренне считаю, что мадам об этом не нужно знать. Это разобьёт её сердце ещё сильнее, чем сейчас… — Тут он что-то вспомнил и щёлкнул пальцами. — Ах да, к слову, ваша сестра собирается найти вас, чтобы попросить последить за ней.       Баязид поднял брови.       — Что? Михримах? Что случилось?       — Дело в том, что мадам… собиралась установить колдовскую связь со своим сыном, но ваша сестра ей помешала. Теперь её сила слишком опасна в своей необузданности, и она, скажем, довольно нестабильна. Скорее всего, ваша сестра попытается что-то сделать с этим.       Нелассар, до этого собиравшийся с мыслями у окна, внезапно повернулся к своим собратьям. Вид у него был неожиданно решительный, даже из жестов исчезла механичность, а из глаз — равнодушие. Теперь он был словно больше похож на человека.       — Мы сейчас же отправимся в Братство. И ты пойдёшь с нами, Дегэйр. Сразу на троих членов Руки братья не набросятся, предпочтя выслушать нас. Мы поговорим с теми, с кем сможем.       — Мне нужно отправиться с вами, — решительно заявил шехзаде. Айрис закатила глаза и обрезала ткань, закончив перевязку. — Это будет лишним доказательством нашей уверенности…       — Сейчас — нет, слишком опасной и непредсказуемой может быть реакция, ты всё-таки формальный предатель, — Нелассар выставил ладонь перед собой, покачав головой. — Последи за своей женщиной, пока мы выясним обстановку, и залечи раны. Найди антидот. Мы дадим тебе знать, когда прибыть.       Баязид почувствовал себя очень странно, когда по очереди оглядел Айрис, Нелассара и Дегэйра. Совсем не так он себе представлял чувство единения с чем-то большим, чем он сам, о котором мечтал, прибыв в Братство. И всё же это было оно. Он не мог отрицать слова Нелассара о том, что их связь была не просто формой одежды — она была настоящей философией.       Он сразу вспомнил поддержку Лукаша, и на сердце его стало ещё теплее. Все эти люди содействовали ему, а теперь он мог склонить на свою сторону и часть Братства, симпатизировавшую ему и его жертве. Ведь все знали о жестокости и кровожадности Жана Леона, а потому негласно поддерживали его, даже невзирая на нарушение Кредо.       Баязид сжал ткань своих штанов в кулак и закрыл глаза.       — Хорошо. Буду ждать сигнала. Удачи.       Когда пальцы Руки скрылись в ночи, шехзаде почувствовал холод в душе. Ему снова стало тяжело, как будто без людей он вновь оказывался лицом к лицу со своими страхами и мыслями о Селиме. Баязид сжал руки в кулаки и сделал глубокий вдох, пытаясь собраться. Ошибки и сомнения были более недопустимы.       Нужно было встретиться с Михримах. И отыскать антидот. Галлюцинации от странного яда могли настигнуть его в любой момент.                    

***

             Гробовое молчание нарушалось лишь гулким сквозняком, далёкими толчками землетрясения непонятной природы и падающими с потолка каплями.       — Держись за моей спиной, — тихо процедил сквозь зубы Ибрагим, обращаясь к рыжей женщине позади себя. Он всё ещё держал её ладонь в своей, сжимая костяшки до боли.       — Вот ещё, — прошипела она в ответ, безуспешно пытаясь выдернуть руку. — Как будто за твоей спиной меня не будет видно. Всё, паша, мы в клетке со львами. Прятаться смысла нет. Бог ведает, какой у тебя был план…       — Нет у меня плана, — рявкнул паша.       — Замечательные новости.       — Султанша! Паша. — Оздемир Паша опустил аркебузу и с широкой улыбкой сделал шаг вперёд. Лица охотников позади него были закрыты непроницаемыми масками — и всё же по их жестам было видно, что ситуация их напрягала. — Хвала Всевышнему, вы живы.       — И с Когтем, — отметил магистр Сандро, разворачиваясь к паше и султанше.       Призрачный план Ибрагима, заключавшийся в том, чтобы хитростью улизнуть из-под взора врагов вместе с артефактом, умер в зародыше. Он сузил глаза, когда пронырливый магистр окинул его изучающим взглядом с ног до головы и остановился взглядом на короне, которую тот держал за полами плаща.       — Бездна… Он у них в руках, — Сандро не мог скрыть благоговения в голосе. — Священная реликвия и могущественнейший артефакт. Я даже отсюда могу почувствовать его силу…       Да, глупо было надеяться, что магистр Культа не почувствует колдовство от колдовской штучки, подумалось визирю. Но, кажется, он не знал, что это именно корона.       — Что ж, кажется, это счастливый день для Стамбула, Мирцеус, — нараспев произнёс Алехандро, обращаясь к Метину Оздемиру. Тот сощурился, услышав своё валашское имя, и точнее нацелил аркебузу на чернокнижника. Сандро как будто подчёркивал его ничтожность перед ним. — Война закончится сегодня, прямо здесь. Без крови тысячи твоих солдат и невинных жителей.       — Собираешься забрать Коготь Шабаша? — поднял бровь валах, ухмыляясь в ответ на слегка озадаченное лицо Сандро. — Думал, я не знал, ради чего ты сунул свою крысиную голову в Стамбул, грязная нечисть?       — В какой-то степени это не была такая уж большая тайна, — Сандро высокомерно хмыкнул, оставаясь неподвижным. — Ты просто показал, что не так туп, как кажешься на первый взгляд. И опусти свой кусок древесины, мой безмозглый друг, твоя жалкая пуля меня остановить не сможет — во всяком случае, надолго.       — Упырево семя!.. Паша, госпожа, — Мирцеус обратился к третьей стороне, — передайте мне артефакт, и мы покончим с этой чумой здесь и сейчас. Империя будет спасена. Всё вернётся на круги своя, а эти выродки отправятся к Иблису в объятия.       Ибрагима едва не вывернуло от слащавости и пафосности слов Оздемира. Он говорил такими очевидными клише, что, похоже, считал своих солдат полными идиотами. Впрочем, судя по тому, что эффект это имело, такое решение было справедливым.       Сандро издал смешок, очевидно потешаясь над происходящим. Подействовать псионически он не мог ни на Ибрагима, ни на Хюррем, памятуя, что оба уже имели к этому воздействию иммунитет, а энтропия или проклятия были несподручны — они и так были на мушке у охотников, и им следовало быть во всеоружии.       Оставалось только воздействие самого сильного оружия — слова.       — Если в вашей черепной коробке ещё остались крупицы ума, мой дорогой визирь, послушайте свой разум. Я пришёл в Стамбул только за этим Когтем. Отдайте его мне, и Культ тотчас покинет город. Нам невыгодна эта битва, поскольку мы многих потеряем. Но если нас загонят в угол — мы уничтожим вас, не сомневайтесь.       Ибрагим Паша предусмотрительно молчал, выжидая. Он ждал, когда подействует Коготь, случится какое-то чудо, разверзнется земля или Оздемир решит развернуть своих солдат, а Сандро внезапно ослепнет на оба глаза со своими сородичами.       Что угодно.       — Чего вы ждёте, паша? — Оздемир не отличался таким смертельным терпением, как магистр Культа, и стремительно терял самообладание. Аркебуза в его руках подрагивала, на лице проявлялись истинные эмоции. — Немедленно отдайте нам артефакт! Или мы решим, что вы околдованы, и будем вынуждены забрать его силой.       По отмашке господина, несколько солдат нацелили свои огнестрельные оружия на пашу и султаншу. От сладких речей он перешёл к угрозам так быстро. Всё-таки бытию Визирь-и-Азама ему ещё учиться и учиться.       Они с Хюррем были словно куропатками на блюде перед хищниками, которые решали, кто первый откусит кусочек. Между ними и врагами было достаточно расстояния, чтобы можно было переговариваться с султаншей шёпотом.       — У нас есть туз в рукаве, — шепнул он ей. Правда, паша тотчас одёрнул себя мысленно: он не знал, когда пускать в ход этот туз — и каким образом вообще это сделать. — Коготь не даст нам умереть.       — Мы даже не знаем, как им пользоваться!       Сандро внимательно наблюдал за ними, затем опустил подбородок и покачал головой.       — Всё ясно. Вы не знаете, что с ним делать. Правила пользования Когтем были описаны в манускрипте, я ожидал, что Ишкибал выдаст вам эту информацию... — Магистр взглянул на Ибрагима, какая-то мысль прострелила ему голову, и он усмехнулся. — Кажется, эта сучка Каллисто снова обвела меня вокруг пальца.       Толчки землетрясения становились всё ощутимее, пока потолок над ними не начал осыпаться мелкой крошкой, а под ногами ходуном не заходила земля.       — Закрой свою пасть, нечисть! — прорычал Оздемир с ослепительной ненавистью во взгляде. Он сдвинул глаза на пашу. — Последний раз повторяю: отдайте мне артефакт, или, клянусь, от Михримах Султан и всей этой проклятой династии предателей не останется даже праха! Вы все отправитесь вслед за султаном Сулейманом и его сыном!       Сердце Хюррем замерло на секунду, рёбра прошило холодом.       — Что? Сыном? Каким сыном, Ибрагим? — Всё спокойствие слетело с Хюррем, словно пыль с книги от дыхания. — Господи, о ком он?       — Наверное, он имеет в виду Мустафу, — предположил тот, сузив глаза. — Проклятье, времени мало. Они вот-вот выстрелят.       Корона в его пальцах уже почти впилась в кожу от того, как сильно визирь её сжимал. Металл как будто горел.       «Думай, Ибрагим, думай. Слева — Иблис, справа — Азраиль. В твоих руках — артефакт, меняющий события в твою пользу. Нельзя всё отдавать на откуп случайностям, нужен какой-то толчок!»       Внезапно голова его словно загорелась от напряжения. Взор грека зацепился за дуло аркебузы Оздемира, направленное на магистра, и дрожащие от злости руки баш-авджи. Сердце Ибрагима забилось чаще, когда он сдвинул взгляд вправо, к культистам, и зацепился им за верёвки, удерживавшие громоздкую деревянную конструкцию над высоким подземным потолком. Далее шла дорога от сокровищницы на поверхность и бдевший рядом отряд охотников.       Шанс был. Настолько ничтожный, что только… только воля случая, счастливая случайность, фатум или воля Аллаха могли им помочь.       Или же этот проклятый Коготь Шабаша.       Ибрагим выпустил ладонь Хюррем из своей и вложил в её руку кинжал.       — Что ты задумал? — шепнула она нервно.       — Когда я окликну тебя, беги с этим кинжалом к Сандро.       — Что? Ты спятил!       — Делай, как я сказал. Верь мне.       Импровизация и спонтанность ещё никогда Визирь-и-Азама не подводили.       Потасовку не могли не заметить Сандро и Оздемир, как и то, что визирь «незаметно» передал султанше кинжал. Наконец Ибрагим удостоил их вниманием и заговорил громче, сделав шаг вперёд:       — Слушай сюда, Оздемир Паша. Немедленно прикажи своим людям опустить оружие и отступить! — потребовал визирь и сделал ещё пару медленных шагов.       — Разумное решение, паша, — одобрил Мирцеус, ухмыляясь и вытягивая одну руку. — Отдайте мне артефакт.       — В роли Великого Визиря ты смотришься угрожающе, Оздемир, признаю, — хмыкнул хитрый грек. — И всё же тебе недостаёт главного. Ума.       Он мог почувствовать правым ухом, каким прожигающим взглядом на него смотрел магистр Сандро. Тем временем Ибрагим встал на том достаточном расстоянии, чтобы отвести прицелы охотников от Хюррем Султан. Дождавшись нужного момента, он развернулся и крикнул ей:       — Сейчас!       Рыжеволосая женщина со всех ног понеслась к магистру Сандро, держа в руках блестящий в свете множества факелов кинжал.       — Нет! — взревел Оздемир, рука его взлетела. — Открыть огонь!       — Морок! — в ответ рявкнул Сандро, давая знак своим собратьям применить свои способности.       Культисты молниеносно выбросили руки перед собой, выпуская колдовство. Плотный чёрный туман голодными щупальцами окружил замешкавшихся на секунду охотников и поглотил их в считанные мгновения. Прозвучали первые выстрелы: частично холостые, частично попавшие прямо в кучку чернокнижников. Раздались крики с лязгом мечей.       — Сукин сын! — на валашском выругался Оздемир на Ибрагима, одновременно нацеливая дуло аркебузы на рыжую женщину, которая бежала прямо к магистру, не помня себя от ужаса.       Аркебуза перезаряжалась очень долго, и скорострельность была слишком низкой, чтобы можно было позволить себе промах. Он задержал дыхание. Непозволительная ошибка. Внимание от Ибрагима тотчас отвлеклось, что позволило визирю наброситься на баш-авджи и сделать так, чтобы выстрел его был направлен не туда, куда он хотел. Крошечная свинцовая пуля вылетела из ствола с характерной огненной вспышкой пороха и через секунду прорвала наполовину плотный канат, удерживавший деревянные навесы под сводами потолка пещеры.       В следующий миг очередной выстрел охотников настиг и Ибрагима, прошив кровавой стрелой его бок. Стиснув зубы от боли, визирь рухнул на землю. Второе ранение за день он вряд ли выдержит.       Под аккомпанемент немыслимого грохота раздался пронзительный крик Хюррем Султан, когда она упала, и кинжал выскочил из её рук. Древесина с треском раскололась, и обломки полетели прямо на охотников и культистов в глубоком чёрном тумане, окутавшем всех гостей сокровищницы. Морок касался охотников, которые думали, что колдовство за масками их не коснётся, и высекал из них стоны и крики ужаса, населяя голову страшными галлюцинациями.       — Коготь! Где Коготь?! — ревел в неистовстве Оздемир Паша, отбросив от себя аркебузу. Морок на него не действовал. — Найдите проклятую хатун и заберите у неё артефакт!       Дикая боль пронзила желудок баш-авджи, когда в тумане он разглядел пылающие голубой смертью глаза магистра Культа. Сандро взирал на Мирцеуса со всей кровожадностью.       — Сандро! Сандро, нам нужно уходить! Сейчас будет обвал! — Один из адептов схватил магистра за рукав мантии и потащил за собой.       Позади баш-авджи доносились крики подчинённых солдат:       — Господин! Бежим скорее, иначе мы погибнем!       — В следующую нашу встречу я вырву тебе печень! — поклялся Оздемир, не без помощи своих охотников поднялся на ноги и, прикрывая голову, убежал прочь от обвала.       Сжимая корону в руке, раненый Ибрагим закашлялся кровью и с трудом поднялся на колени, пытаясь в тумане остатков колдовства и пыли от обвала разглядеть султаншу. Землетрясение усиливало толчки, земля ходила ходуном, и камнепад грозил расколоть его череп.       Запах сырости смешивался с порохом в носу Хюррем, которая скорчилась на ледяной земле в комочек и обхватила голову ладонями, плача и трясясь от страха. Задыхаясь от всего, что попало в лёгкие, Ибрагим бросился к ней.       — Хюррем! Быстрее, бежим отсюда! Хюррем, поднимайся, бога ради!       Она была определённо не в себе. Лицо её было всё влажным от истеричных слёз, горло давило спазмом от рыданий и пыли в глотке. Неистовый кашель высек из неё остатки сил, и на горе Ибрагима она потеряла сознание, обмякнув в его руках. Визирь был слишком слаб, чтобы поднять её на руки и быстро унести.       Корона, пусть проклятая корона ещё раз спасёт им жизнь! Ведь сейчас его план удался: враги клюнули на его уловку, подумав, что артефакт — это кинжал в руках Хюррем, и он сумел отвлечь их внимание. Выстрел спровоцировал обвал, и это дало им шанс сбежать…       Но вот что дальше, он не продумал в своей голове — и артефакт, кажется, снова «замолчал». Ибрагим чувствовал, как силы покидают его, особенно после того, как Хюррем потеряла сознание — и проклятье потащило его за ней. Он навис над бессознательной женщиной, закрывая её от падающих камней, и начал молиться Богу.       Ну, хотя бы он не умрёт в бесчестии или от рук ублюдка Оздемира.       Может, о такой смерти он и мечтал.                    

***

                    Надя обнаружила владыку Османской Империи глубоко в зарослях чинар, в той части сада, куда не совались ни слуги, ни стража. Султан мирно спал, положив голову на подушку, и впервые за эти полторы страшные недели выглядел безмятежно. Рука его свисала с деревянной скамьи, вторая лежала на спокойно вздымающейся груди, и в окружении чинар, которые этой весной стали цвести необычно рано, выглядел почти романтично.       Турхан тихо приблизилась к султану, чтобы поднять его руку и положить на живот, как тот, как и полагает солдату, услышал её и резко вздрогнул. Разглядев свою икбал, Мехмед расслабился в лице и тяжело вздохнул, убрав кинжал обратно за пояс.       — Прости меня. Рефлексы воина не дремлют.       — Учитывая обстоятельства, это, наверное, хорошо, — заметила Надя, сложив руки на груди и озабоченно осмотрев султана, который взглядом упёрся в небо. — Как ты себя чувствуешь?       — Сейчас или в общем? — хмыкнул он. — Мою валиде, истерзанную и истощённую, приносит во дворец страж сокровищницы, она несколько дней проводит в беспамятстве и приходит в себя, только чтобы узнать о смерти Селима и снова провалиться в эту бездну… Как я могу себя чувствовать? Отвратительно, Турхан.       Она не могла винить его в грубом тоне. Мехмед места себе не находил эти дни. Почти не ел и не спал. Оздемир начал последний этап развёртывания войск для похода на Иншалост, у дворца всё чаще появлялись протестующие горожане, во всё горло требовавшие передачи власти «Спасителю Империи». Лояльной части янычар пришлось прибегнуть к силовому разгону жителей, что повлекло за собой только усугубление ситуации. Только отряд Али-аги и он сам подогревали верность остатка армии османскому султану. Янычары и бостанджи готовились к наступлению, но их боевой дух был заметно ослаблен — они тяготели к Корпусу Оздемира, чувствуя, очевидно, что тот скоро добьётся своего и станет падишахом.       Правда, без дозволения Совета Дивана этого бы не произошло, а визири, с подачи Михримах Султан, пока сохраняли верность престолу. Не без помощи проклятого колдовства. Мехмед невероятно долго плевался от этого, узнав о самовольстве сестры, но вынужденно отступил, когда понял, что по-иному его попросту свергнут.       Голова Мехмеда готова была взорваться от количества решений, которое оставалось за ним. Никому нельзя было доверять, полагаться только на себя, а в условиях, когда до похода оставались считанные дни, волнение за мать истощало остатки его выдержки.       — Я не хотел грубить тебе, — Мехмед выдохнул и коснулся пальцев Нади. — Мы уже какое-то время не виделись. Как ты нашла меня?       — Вообще-то это моё убежище, — улыбнулась Надя с хитринкой на устах, сжимая руку Мехмеда в своей. — Я прихожу сюда, чтобы скрыться от дяди. — В уголках глаз её на секунду появились морщинки презрения. — Чем больше я гоню его от себя и проклинаю, на чём свет стоит, тем назойливее он «заботится» обо мне. Это невыносимо. Иногда мне хочется бросить его в Босфор. Тут такое повсеместно происходит.       — Хочешь, я прикажу задушить его во сне? — предложил Мехмед с совершенно невозмутимым видом. — Его надобность ведь отпала. Клан Астрид здесь и готов нам помочь.       — Нет, — отрезала Надя, покачав головой. — Не всё так просто. Он чем-то угрожает Астрид. Чем-то, что вскроется, если он умрёт. Пока я не выясню, что это, он не должен умереть. И Фёдор это знает.       Султан скривил губы и потянулся, чтобы принять сидячее положение на скамье и позволить Турхан сесть рядом.       — Вечно ты думаешь обо всех, кроме себя. Астрид до тебя нет никакого дела, а ты печёшься о её… жизни? Чести? Чем там ей угрожают. Крайне неприятная женщина. Она знает обо всём, что сделал этот ублюдок с тобой и твоей семьёй, но попустительски молчит, игнорирует всё, что он делает.       — Более того, она попросила меня «быть с ним помягче», — со всем презрением выдавила из себя Фема, морщась, чтобы успокоить ненависть в душе. — И объясняет это тем, что он — моя семья. Я скорее поцелую Сандро, чем признаю в нём своего родича.       — Я могу понять тебя, хоть и не в такой страшной степени. Ибрагим Паша вытащил мою валиде из Иншалоста, но он же и был предателем, из-за которого она пережила все эти ужасы и вынуждена переживать их по сей день. Однако… он мудрый и опытный военачальник, искусный Визирь-и-Азам. Как правитель, я не могу это игнорировать.       — Наверняка он, как и Фёдор, утверждает, что искупил грех своей помощью, — с издёвкой фыркнула Турхан, поворачивая лицо к Мехмеду и проводя рукой по его отросшим до ключиц кудрям. — Ты говорил, что твоя валиде не любила, когда ты отращивал волосы и бороду. Не хочешь приказать цирюльникам…       — Нет, — он покачал головой.       — Почему?       Мехмед честно задумался.       — Прозвучит, должно быть, странно, но, когда я побрит и подстрижен, я чувствую себя… так, будто всё ещё в гнезде своей валиде и под её надзором. Она и Селиму, и Баязиду приказывала стричься. Постоянно.       Турхан вспомнила о младшем брате султана и об их беседе двухнедельной давности. Тогда шехзаде ворвался в Меджидийе, во время празднования дня рождения Милоша, старшего брата Лукаша, и потребовал отыскать ему антидот от «непонятно какого галлюциногена». Проведя осмотр, Алеш и пара других предвестников развели руками и пришли к выводу, что никакого яда в организме Баязида попросту не было. Но то, что в душе его образовалась какая-то «брешь» непонятной природы, было очевидным. Правда, что с этим делать — никто не знал, так как яд не был сделан колдунами. Алеш попытался, помнится, выяснить у шехзаде, какой такой эликсир подавил яд в его крови, но Баязид оказался необычно скрытным. Ещё раньше он бы всё выдал на духу, но даже Наде он не сказал ни слова.       Ворожба бы показала более точно, что за призрачная отрава была в крови принца, но обращаться к Нурбану с этой проблемой Баязид наотрез отказался. Хотя Надя знала, что он был приставлен к венецианке фактическим надсмотрщиком после её выходки в покоях Михримах. Что там между ними творилось — было загадкой, но что-то ей подсказывало, что Баязид вряд ли беседовал с ней часами по душам.       Турхан вздохнула. Какой невероятный хаос творился во дворце. Не было понятно до конца, кто кому друг, а кто — враг. Её младший брат Андрей не отходил от польских родственников ни на шаг, и она радовалась этому, понимая, что так Мефисто хоть как-то отвлекался от той травмы, что проедала ему душу.       Но, с другой стороны, интуиция подсказывала ей, что клан Астрид попросту взращивал в нём ненависть к Оздемиру, обещая, что однажды он всенепременно ему отомстит — а потому должен учиться и тренироваться днями и ночами. Решение было разумным: это давало Андрею необходимый запал и направляло его гнев в нужное русло, делало его сильнее. Но была и обратная сторона медали: чем больше времени он проводил с предвестниками, которые «понимали его ненависть», тем с меньшей радостью он общался с Надей, которая уже избрала мудрый путь «прощения врагов своих». Тщетный и всенепременно жалкий, по мнению Мефи, хотя тот в лицо ей этого не говорил.       Брат и сестра снова отдалились. Андрей не отказывался общаться с Надей, не хамил ей и не игнорировал её, но всё чаще она замечала, что в разговорах с ней он был отстранён и отчужден, и это причиняло ей боль. Но она не знала, что с этим делать — и нужно ли.       — Месяц мой ясный! — раздался голос Тодора где-то неподалёку в зарослях. От его голоса Надя неприязненно вздрогнула всем телом, как от судороги. — Не прячься, выходи! Я приготовил тебе твой любимый чай.       Самое отвратительное в этой мерзкой заботе было то, что она была в какой-то извращённой степени искренней.       — Ты ему ещё не сказала? — спросил Мехмед, не скрывая отвращения на лице.       — О беременности? Нет. Никто не знает, кроме Михримах, Ишкибала и Астрид.       — А почему бы и не сказать Тодору? — с едва скрываемым раздражением спросил султан. — Думается мне, он поубавит в своей назойливой заботе, как только выяснит, что теперь ты принадлежишь мне не только сердцем, но и телом.       Фема сверкнула на султана острым взглядом, но тот только хмыкнул в ответ на него. Какая-то женская её часть отозвалась приятным теплом в животе, когда уши её услышали эти слова, но какая-то другая часть искренне возмутилась. Когда-то она принадлежала Аксайскому клану, потом резко — роду Захарьиных, но в итоге потеряла и то, и другое. Теперь её зазывал Краковский клан, к которому не лежало её сердце, а ребёнок в утробе наполовину принадлежал этой османской земле.       И ей не нравились эти мысли. Тяготение к идее о постоянном доме грело её, но что-то внутри неё всё ещё боялось этого, сопротивлялось. Особенно после того, что она узнала о полукровках и планах Каллисто.       Турхан боялась обрести новый дом и снова потерять его. Материнский инстинкт рос в ней не по дням, а по часам, а вместе с ним в ней пробуждались не только чувствительность, но и жёсткость и резкость. Беременность должна была сделать её сомневающейся и трусливой, как ей казалось, когда она вспоминала беременную тётушку Агнию, покойную жену Тодора, но в её случае беременность приносила ей силу и решительность.       — Ты его не знаешь, — уклончиво ответила Турхан, отвернувшись. — Дядя может всю жизнь жить какой-то иллюзией, и пока он верит в неё, его ничто не волнует. Он сказал, что хочет «попробовать стать лучше». Хочет стать мне «настоящей семьёй». Научиться брать ответственность за свои поступки.       Мехмеда по виду едва не стошнило от фальшивости этих слов.       — Нельзя научиться этому, когда поступками ты уже не раз доказывал, что всего лишь трус, подлец и предатель. Что за напыщенный глупец.       Тодор продолжал зазывать Турхан, словно та была зверьком, спрятавшимся от него в каком-то закоулке. В какой-то степени это было правдой.       — Он не может смириться со своей сущностью.       Мехмеду не понравилось выражение лица Турхан.       — Ты жалеешь его? — хмуро спросил он, насупив брови. — Надеюсь, это моя дочь так шалит. — Ладонь султана любовно коснулась живота Нади.       Та недоумённо проследила за этим жестом.       — Почему ты думаешь, что это девочка?       — Просто хочется так думать, — загадочно улыбнулся Мехмед, после чего слегка посмурнел. — Если это будет шехзаде, на его плечи возляжет так много всего сразу с рождения. Столько ответственности и надежд.       Наде не понравился этот разговор, и она отстранилась, поднявшись с лавки.       — Ты уже решил судьбу нерождённого человека?       — Турхан, — осторожно начал Мехмед, хотя тон его был отнюдь не сомневающимся, — этот ребёнок не только твой, но и мой. А я султан. Это мой первенец, мой наследник. Мальчик или девочка — неважно. Ты же… не думала, что я позволю ему куда-то уехать из столицы?       У Турхан защипало под ложечкой от чувства глубокой обиды. Она сжала губы в тонкую линию и тяжело задышала. Мехмед почувствовал это изменение в настроении икбал и заметно растерялся, хотя подсознательно понимал, что они слишком долгое время избегали этого разговора. Самого важного разговора.       — Этот ребёнок может не родиться. — Надя, всё ещё стоя спиной к Мехмеду, демонстративно загнула один палец. — Ты или я, или мы оба, можем погибнуть во время осады… — Загнула второй.       — Я не позволю тебе отправиться на битву…       — Я буду вынуждена сбежать в Польшу от загребущих рук проклятой Каллисто, которая хочет породить армию полукровок, вроде меня. — Она повернулась к султану полубоком с глазами, полными злобы и обиды, и загнула третий палец. — А ты уже думаешь о законах престола так, будто это само собой подразумевается. Как будто я уже дала согласие на то, что останусь здесь. Как и мой ребёнок.       — Турхан, я не это имел в виду, но… — Падишах поднялся и поравнялся с икбал, будучи выше неё на целую голову. — Разве может быть иначе?       — «Разве может быть иначе»? — повторила шёпотом Надя, потрясённая до глубины души. — Ещё как может. Я могу уехать отсюда по своей воле в любой момент, потому что я — свободная женщина.       — А твой ребёнок — член династии, — жёстко парировал Мехмед, сложив руки за спиной — так он делал, когда отбрасывал свою нежную маску милосердия и становился похожим на своего отца. — И он должен остаться здесь. Хочешь ты того или нет.       — Нет никакой династии, Мехмед! Ни династии, ни империи! Нет тех правил, о которых ты говоришь. Ты всё решил за меня и за моего ребёнка, забыв о том, какая опасность висит над ним! Его могут вырвать из моей утробы и превратить в средоточие зла, а ты уже думаешь о том, какая ответственность ляжет на его плечи! — осадила его она и с огромным разочарованием во взгляде осмотрела султана с головы до ног, сердце её жалило от обиды и тоски, но она неосознанно потакала этому потоку горечи. — Я надеялась, что мы понимаем друг друга. Вижу, я ошиблась.       — Я тоже надеялся, — сухо ответил Мехмед и резко развернулся, чтобы оставить Турхан, как из-за кустов чинар показался вездесущий Тодор.       Увидев падишаха, поляк изобразил удивление и отвесил ему низкий поклон. Когда черноволосая голова склонилась низко, султан мог заметить змеиную усмешку, которую тот не смог скрыть.       Давно ли этот червь прятался здесь? Сколько он слышал?       Мехмеда захлестнула ярость, и, чтобы не поддаться ей и не стереть в порошок ублюдка, он быстро прошёл мимо, даже не удостоив Тодора особым вниманием.       Поляк хмыкнул и выпрямился, вернув внимание предмету своих поисков. Турхан обессиленно села на лавку и спрятала лицо в ладонях. Она была раздавлена. Можно, можно ведь было подавить обиду и просто поговорить, сказать, что она бы и хотела остаться, но она боится за ребёнка — и ей бы просто хотелось, чтобы он спросил её мнение…       Проклятые эмоции.       — Надюша, — сладко протянул Тодор, приближаясь к Феме, и остановился, как вкопанный, увидев, как та направила в него указательный палец, не поднимая головы.       — Лучше не приближайся, дядя. Я не в духе.       — Месяц мой, я всё слышал, — спрятав торжество в голосе, он изобразил серьёзность и вкрадчиво спросил: — Почему же ты ничего не сказала о том, что в положении?       — Кому нужно, об этом знает, — грубо отозвалась та из-за ладоней, закрывавших лицо. — А тебя это не касается.       — Как же меня это не касается? Я твоя семья, мой месяц, причём единственная оставшаяся в живых…       Надя опустила пальцы на нос и показала зияющие глухой ненавистью голубые глаза.       — То, что ты спал с моей тёткой, не делает тебя членом моей семьи.       — А разве узы семьи — это только кровь? Так и Андрюша тебе не родной, а всё же ты его своей семьёй считаешь.       — Мы выросли вместе. Я видела его первый шаг, лечила его первую болячку и учила его читать и писать. А ты — грязный нарост на моей семье, с которым меня ничто не связывает.       — Соловушка моя, — снова ласково обратился к ней он, незаметно для неё сделав ещё один шаг, — а как же истории, которые я тебе рассказывал, как же наши вечера на реке и уроки, которые я тебе давал? Это благодаря мне ты столько всего знаешь и умеешь. Пока в тебя никто не верил, я всегда поддерживал тебя. И только из-за того, что я поддался искушению проклятых культистов, совершенно не ведая о последствиях, ты хочешь всё это забыть? Погляди, мой месяц… Ты ведь совсем одна. Никто о тебе не заботится — это только ты обо всех думаешь. А я — я рядом с тобой, хоть ты и гонишь меня без конца.       Он повторил слова Мехмеда. Мехмеда, который пару минут спустя сказал ей: «Разве может быть иначе?». Получается, он говорил ей не думать обо всех, кроме себя, и тут же упрекнул её в том, что она в кои-то веки думала о себе и своём ребёнке.       Лицемерие?       Она не знала, чему и кому верить. Просто молча смотрела на позолоченные туфли Тодора, которые тот изгваздал в сырой и влажной после дождя земле, пока искал её. Вздрогнув, как будто о чём-то вспомнив, Фёдор отбежал куда-то в кусты и вернулся с подносом в руках. Надя подняла мрачное, как туча, лицо на дядю и осмотрела то, что тот приволок. Чашка и тарелка со сладостями.       — Твой любимый зелёный чай. Помнишь, я такой привозил тебе из путешествий? От чёрного чая ты едва не умерла когда-то, чуть не задохнувшись, и я специально отыскал тебе такой, какой не навредил бы тебе.       — Ты помнишь? — против воли спросила Надя и едва не укусила себя за язык. Выдала с потрохами свою озадаченность.       Но Тодор успел зацепиться за это и, восприняв это как добрый знак, сел рядом на скамью с Фемой, поставив между ними поднос. Надя недоверчиво оглядела снасти и чай.       — Ты теперь всем расскажешь о моём положении?       — Конечно, нет, месяц мой, — улыбнулся Тодор. — Это же твоя тайна. К чему мне разбалтывать её.       Надя помолчала какое-то время. Взяла чашку в руки и почти поднесла к губам, но почувствовала пар от горячего напитка и, не пожелав обжигаться, отставила чашку. Краем глаза она заметила, как Фёдор пристально за ней наблюдал.       — Но тайну нашего клана же ты разболтал, — напомнила она и с какой-то усталостью взглянула на него из-под полуопущенных ресниц. Словно глядела на безнадёжного лжеца, погрязшего в самообмане. Улыбка с лица Фёдора медленно сползла, и Надя выразительно подняла брови. — О том и речь. Не пытайся умаслить меня своим расположением, дядя. Я лучше всех, даже лучше тебя самого, знаю, какой ты предатель.       Вопреки её ожиданиям, Фёдор слабо улыбнулся.       — Я понимаю твои чувства. Я совершал ошибки в прошлом, признаю. Но я не солгал тебе в том, что меня не волнует ничего, кроме того, чтобы загладить перед тобой вину. Возможно, методы я выбираю неуклюжие и не внушающие доверия… Но я искренен с тобой, Надя. Посуди сама: даже твой султан оказался эгоистом, которого волнует только престол. Трудно его винить в этом, но ведь дальше будет только хуже. Ты ведь не так худо знаешь османскую культуру, Соловушка. Ты не заслуживаешь того, чтобы считаться рабыней, только и рожающей султану наследников, которые однажды сцепятся в смертельной междоусобице и убьют друг друга по закону Фатиха. Ты не заслуживаешь вечного пренебрежения других рабынь, вроде этой курвы Севен. Не заслуживаешь вечно зависеть от переменчивого мужчины, вроде султана Мехмеда. Сегодня он любит тебя и защищает, а завтра чужая краса похитит его сердце, а ты окажешься потоплена в пучине своей тоски и разбитого сердца. Ссохшаяся из-за страха за жизни своих детей в престоловых игрищах… Эта жизнь не для тебя, мой месяц.       Представив всё это в своей голове, Надя вздрогнула от страха и зажмурилась, отвернувшись. Он бил в самое больное. Фёдор не хуже, если не лучше, знал эту культуру, обычаи и нравы, а ещё он знал мужское сердце всяко лучше, чем она сама. Отвратительно, что ей приходилось это слышать от того, кто предал её и её семью, но он был прав.       — Я слышал к тому же, что сталось с твоим русским отцом, — Фёдор продолжал изливать на неё беспощадную правду. — Соболезную тебе, мой месяц, хоть ты его и не так хорошо знала. Теперь вряд ли тебя будут ждать в Московии, словно родную… Да и… Астрид пожелает тебя видеть в Кракове только разве что как, ну, ту же самую утробу, которая должна будет продолжать род предвестниц. А учитывая твою наполовину чёрную кровь и то, что косвенно по твоей вине погиб и клан её сестры…       Фема задрожала всем телом и сжала руки в кулаки. К чаю она не притронулась и с грохотом поставила чашку на поднос.       — Замолчи, дядя. Не перекладывай на меня свою вину.       — Я не пытаюсь тебя ни в чём обвинять, милая, — попытался оправдаться Тодор, осторожно касаясь спины Нади. Та мгновенно встрепенулась и вынудила его убрать руку. — Я просто… не хотел бы, чтобы ты жила в иллюзиях.       Предвестница выпустила презрительный смешок из горла и встала с лавки.       — Благодарю за напутствие, дядя. Я последую твоему совету, — она повернулась к нему и смерила убийственным взглядом, — и не стану жить в иллюзии, будто тебе и твоим словам можно доверять. Держись от меня подальше.       Надя двинулась вон из своего убежища, которое с этой секунды перестало быть таковым, как её остановил спокойный голос Тодора:       — Не сопротивляйся себе, Соловушка. Кроме меня, у тебя никого нет, и ты это видишь. Даже Андрей оставил тебя. Рая на этой грешной земле нет, и ты не найдёшь себе идеальный дом, пока сама не создашь его. В этой империи ты завянешь, как роза, хоть и будешь стоять в красивой вазе. Рано или поздно ты поймёшь это. Твой ребёнок лишь позволил тебе как можно раньше увидеть истину. В остальном же… он будет тебе отныне лишь обузой.       Фема даже не повернулась. В последние слова она даже решила не вдумываться. С отвратительным расхолаживанием она признавала, что что-то в ней хотело в последний раз поверить этому ублюдку, хотя рацио и убеждало её в совершенно очевидном факте: люди не менялись. Двигал ли ей страх одиночества, она не знала. Легче ей от этого не становилось.       Хотелось найти Севен, которая с того случая сидела тише воды ниже травы, и как следует на ней отыграться. В гаремных склоках был хоть какой-то толк: можно было выпустить пар.