Демоны порока

Некоторое время назад

      В этом мире всё перед её глазами переливалось сплошными оттенками алого, пурпурного и синего, словно заглатывая в какой-то мрачный водоворот. Михримах наклонилась и почесала за ушком чёрного кота, который что-то сладко промурлыкал и устремился вперёд. Был ли сейчас в шкуре этого маленького зверя шептун Харон или нет, она не могла это почувствовать, впрочем, в том и не было нужды — Мола Фис был прямо перед ней. Снова в том прекрасном и величественном обличье, но и снова тот же как будто эфемерный, ненастоящий.       В беспространстве она постепенно себя чувствовала всё спокойнее и вольготнее. Перестала бояться пустоты и начала воспринимать её как некий материал, из которого можно было слепить абсолютно всё — любое окружающее пространство, воплотить любой сценарий, встретиться с чьей-то душой.       Первородный стоял к ней спиной какое-то время, и Михримах могла видеть лишь его фигуру, мягко очерченную светом от нарисованного её воображением камина, и прямую линию длинных белоснежных волос. В этот раз её внутренний взор видел гораздо больше деталей его облика: чёрные просторные одежды были украшены снизу вороньими перьями, из наплечников исходили дугообразные шипы, окружавшие его голову, а руки его покрывали ярко-алые перчатки — настолько тонкие, что под ними виднелись костяшки. Окружающее пространство воплощало её подавленное настроение: зал вокруг неё был каменным, холодным и мрачным, простирался куда-то далеко, куда ей и смотреть не хотелось.       — Персефона, — её защекотал по спине бархатный голос, — ты невероятно тонко чувствуешь, когда мне необходимо с тобой побеседовать. Подойди ко мне ближе.       С каких пор он был с ней столь мягок и учтив?       — Не уверена, что с тех пор, как моя душа принадлежит тебе, я могу сама избирать время наших встреч, — парировала ведьма, вышагивая неторопливую поступь к Мола Фису. — Это ведь ты призвал меня сюда.       В камине, в три раза выше Мола Фиса, всё горело ярко-синим пламенем. Михримах заметила, что, помимо него, она не могла ничего разглядеть. Башня из камня, простирающаяся ввысь, огонь и лишь они вдвоём. Далее — пустота.       — Ты всё ещё видишь во мне угрозу? Дитя, я полагал, мы наконец смогли понять друг друга. Ты бы никогда не пришла сюда без собственного желания. Даже если бы я потребовал этого.       Первородный наконец медленно повернулся к ней, и мягкое, почти ласковое выражение на его лице почему-то внушило ей спокойствие. Красивее мужчины она в жизни не встречала, даже Ишкибал, хоть и был бесконечно на него похож — а Мола Фис ведь принимал тот облик, который ему давал его собеседник, — но ни на долю не был так безупречен. Белоснежные волосы спадали на спину и грудь, и в этот раз чёрная бесформенная мантия на нём, казалось, состояла из бездновой тьмы, вглядываться в которую как будто было опасно для рассудка.       Михримах даже не поняла, как засмотрелась, пока перед её глазами не взмахнула ладонь Первородного, которой он указал на материализовавшуюся позади неё кушетку, приглашая присесть.       — Я думаю, настало время тебе узнать правду.       Михримах наклонила голову, внимательно слушая того, кому продала душу, чтобы обрести ещё большие силы, чем раньше. Что ещё он мог нового ей открыть?       — Возможно, ты уже поняла, что для меня открыты души и сердца каждого, кто выбирает вобрать в себя мой дар. Открыть для себя беспространство и научиться переносить его в реальный физический мир — это значит обрести огромную силу... но лишь гипотетически. На деле же абсолютное большинство тех, с кем я имел дело, были лишь ведомыми слабаками без крупицы силы духа и фантазии. Их умы были ограничены, они не знали ни естествознания, ни точных наук, ни основ устройства мира. Те, кто добиваются большего, открывают в себе большие силы — и обретают подопечных, которые созданы, чтобы приумножать способности своих менторов. Вместе они должны расширять границы соприкосновения пространства и беспространства.       — Иными словами, делать так, чтобы колдовство могло в большей мере изменять физический мир, — скучающе резюмировала Михримах.       Первородный довольно улыбнулся, и от этой улыбки по её конечностям пробежала дрожь.       — Верно, дитя. Тот Культ, который ты сейчас знаешь, был моим любимым детищем. И Ксана... я возлагал на неё большие надежды. После Каллисто она была самой талантливой: видела дальше и шире, чем её собственный брат или наставница. Она видела дальше запретов, мыслила... как творец. А колдун есть самый могущественный творец.       — Но некромантией решил всё-таки заняться именно Сандро, — кокетливо выгнула бровь Михримах, сложив руки в замок на коленях. — И тем не менее ты его своим любимцем не считаешь. Почему?       — Сандро уже давно зашёл слишком далеко в своей дерзости. И нелепых фантазиях, — с ноткой едва заметной брезгливости объяснил Первородный, покачав головой. — Он всегда мыслил слишком узко, был зациклен на одном и не видел ничего иного. Поднятие мёртвого тела невозможно: едва оно начало разлагаться, сосудом для души ему больше не быть, а душа его матери находится давно не там, откуда её можно вытащить обратно в физический мир.       — В беспространстве находятся души тех, кто был тронут колдовством. Это и проклинающие, и проклятые.       — Верно.       — И именно их души и можно вытащить обратно в физический мир.       Первородный был вновь впечатлён смекалкой ведьмы; белые брови его расслабились, но взгляд понять было невозможно: глазницы были заполнены серыми белками, зрачков не было видно.       — Да, Персефона. Это правда.       — Рая и ада не существует, но души — это лишь совокупность чувств, желаний и воспоминаний внутри смертного тела. Они не могут испариться, но и не каждую душу можно втянуть обратно в материальную реальность, как случилось с матерью Сандро. Так куда она ушла?       — Она в беспространстве, — призрачно улыбнулся Мола Фис. — Там находится абсолютно всё. И то, что люди привыкли звать раем, и то, чего боятся больше всего — ад. Беспространство создаёт для одних идеальную иллюзию, а других навечно погружает в кошмар, из которого не выбраться. Но есть те, кто имели отношение ко мне и моему дару в смертной жизни — они вечно чувствуют и осязают ту пустоту, что их окружает. Всё понимают и потому могут пытаться на неё влиять. Те же, что были несведущи и нетронуты, просто замирают в бесконечном потоке времени: они бродят и бродят, погружённые в собственные иллюзии — прекрасные или кошмарные, — и до них невозможно достучаться. Они глухи и слепы.       — Значит, я была права, — усмехнулась Михримах, поднимаясь с места, чтобы поравняться со своим господином. — Я об этом догадывалась. Нурбану здесь, в беспространстве, она должна быть совсем рядом. Как и Селима, я могу вернуть её обратно, если...       Михримах опустила глаза и замешкалась, подбирая слова, и Первородный зацепился за эту заминку.       — Если найдёшь подходящий способ. Расширишь границы колдовства. О да. В этом и загвоздка, дитя. Нельзя вселить в одно тело две души, и нельзя сделать пригодным для жизни тело, что уже умерло. Именно для этого я и ищу последователей, достаточно сильных и умных, чтобы сделать то, что другие не могут.       — Моя мать была мертва какое-то время, и я смогла вернуть её к жизни, её душа не успела покинуть тело... Что же именно я сделала? — Михримах свела руки на груди и задумчиво погладила пальцем подбородок. — Я каждой частицей себя жаждала, чтобы всё повернуть вспять, отринуть, отвергнуть... В этом и заключается разгадка этой тайны, полагаю?       — Время никогда не останавливает свой ход, — прошил её тело пронзительным взглядом Первородный.       — Я... словно пожелала вытащить из беспространства тот ход событий, где она не погибла. Словно... пожелала повернуть время на несколько минут назад и колдовством заставила сердце моей матери снова биться... Возможно... Возможно, это и есть некромантия в своей сути...       Михримах распахнула глаза, почувствовав, как в крови и в голове будто повзрывались миллионы крошечных пузырьков.       — Ответ был так близко! Это то же, что и исцеление, только больше, шире, глубже! Некромантия — это симбиоз всего, что делает колдовство! Нельзя просто призвать душу из беспространства в мёртвое или занятое иной душой тело... Поэтому у Сандро ничего не получалось! В разлагающемся теле не может жить душа, тело должно быть способно на жизнедеятельность. Колдовство должно быть таким, чтобы... сделать тело снова пригодным к жизни.       Она задохнулась от того, как быстро в её голове проносились разные мысли. Всё, что она знала, сопоставлялось в её голове с дикой скоростью. Синие глаза хаотично забегали по окружающей пустоте, начавшей трансформироваться из-за чрезвычайной концентрации Михримах на своих предположениях; всё плыло и темнело, будто погружаясь в чёрную дыру.       Теперь она понимала, почему у всех чернокнижников ничего не выходило в попытках постичь таинственную некромантию, которая существовала лишь в страшных сказках и мифах об Аиде. Сандро наверняка пытался применять исцеляющее колдовство на умерших в своей мертвецкой, но этого было явно недостаточно. Как и недостаточно было просто призвать душу из небытия, которым было беспространство — обратная сторона всего сущего.       Она приложила палец к подбородку, сощурившись.       — Длина, ширина и высота... Измерения пространства, — она вспоминала всё, что успела прочитать из медицинских трактатов в своей лаборатории или услышать от своих челеби. — Получается, энтропия изменяет материю, её форму и температуру. Проклятия изменяют окружающую реальность, потому что нужный ход событий вытаскивается отсюда, из беспространства! — ахнула она, поражаясь тому, как легко наконец складывались воедино кусочки мозаики. — И даже кошмарные сны всего лишь временно отправляют душу человека в беспространство, где реально абсолютно всё, в том числе его самые ужасные страхи. И точно по похожему закону может действовать и некромантия... Время — некромантия влияет не только на три меры измерения, но и на время! Влияет она именно на него... Вот как мне удалось перевернуть песочные часы судьбы на пару минут назад, и не дать моей валиде умереть окончательно.       Довольство Первородного можно было ощутить даже кожей, пусть и призрачной. Окружающее их беспространство становилось всё светлее, синего и пурпурного становилось всё меньше, и ей как будто становилось всё легче дышать.       По коже Михримах бегали мурашки восторга. Разгадывание этой загадки было самым прекрасным, что Мола Фис слышал за бесконечное количество лет своего существования. Размышления Михримах укрепляли её уверенность, усиливали колдовство — а значит, расширяли связь между планом беспространства и физическим миром.       — Колдовство окружает человека или предмет, чтобы изменить его... Или, наоборот, отринуть те изменения, что с ним произошли, — натолкнул её на верные мысли Мола Фис; серые белки были всё ещё безжизненными и пустыми, но губы изгибались в чрезмерно довольной улыбке. — Именно так ты и смогла лишить свою мать памяти о сыне. Ты смогла сделать пропасть между пространством и беспространством ещё меньше, чем многие предшествующие тебе ведьмы...       Михримах так была взволнована, что вся дрожала; ходила взад-вперёд вокруг камина, размышляла и не могла сдержать улыбки. Ей действительно удалось разгадать загадку, которую не могли постичь столько колдунов до неё. А отгадка была так близко... Она была столь логична и столь одновременно непостижима, что неудивительно, что подобное довелось понять ей одной к этому дню. В конце концов, она была дочерью падишаха трёх континентов — не только сильной духом, но и образованной султаншей.       — Тогда я действительно могу вернуть к жизни того, кого захочу... — возбуждённым голосом прошептала Михримах, по привычке растирая мизинец, на котором обычно носила кольцо.       — Браво, дитя... — Первородный за пару медленных шагов приблизился к Михримах, чтобы впервые за всё время прикоснуться к её плечам сзади; по коже Михримах побежали мурашки, и она прикрыла веки. — Не устаю восхищаться твоей силой. Я не ошибся в тебе. Ты смогла добиться огромных успехов за короткое время, и дело здесь не только в таланте. Ты получила Коготь, сломила волю моего самого сильного и непокорного подопечного... Ты особенная, дитя.       — Ты ведь помнишь, о чём мы договаривались, — приоткрыв глаза, напомнила вкрадчиво Михримах, чуть повернув голову. — Ты поможешь мне избавиться от Культа. И ещё: я знаю, что Ишкибал отказался от колдовства, и ты мучил его в наказание.       Напоминание о предателе-энтропанте погасило ухмылку на лице Первородного.       — Таковы законы. Мальчишка самонадеян: думает, что вручённый ему дар — это проклятье или игрушка, которую можно выбросить. За колдовство полагается цена, и глупец тот, кто думает, что ему удастся избежать расплаты.       — Больше ты не тронешь Ишкибала, — твёрдо отчеканила Михримах. — Довольно терзать его.       — Я ничего не делаю, дитя, — покачало головой высшее существо. — То, о чём я сказал, это делает беспространство... Это делает с ним он сам. Потому что он отнюдь не тот ангел, которым пытается казаться. Всё, что происходило, он совершал только по одной причине: он этого хотел.       — На нём ведь лежало проклятье Колдуньи с Севера.       Первородный мрачно рассмеялся.       — Да-да. Проклятье. Разумеется.       — Ты что-то знаешь об этом? Скажи мне!       — К несчастью, не могу, дитя. Это тайна, которую тебе самой предстоит разгадать, но с твоим умом, думаю, это не составит труда. Беспространство и то, что ты называешь колдовством, даже здесь зиждется на законах, — с уклончивостью философа заметил Мола Фис. — Законы не будут работать, если я буду их нарушать.       — Это как-то связано с Культом? — сощурилась султанша. — Скажи, ведь этим ты не нарушишь никаких правил. Это общий вопрос.       — Связано, — кивнул Мола Фис. — И ответ гораздо ближе, чем ты думаешь.       — И его можно разрушить?       — В прошлом это было невозможно. А сейчас — кто знает, — широко улыбнулся Первородный.       И Михримах вздохнула от удивления.       — Как? Проклятье, выжигающее эмоции, можно снять с помощью... некромантии? Ишкибал должен умереть?       Она не могла понять, издевался он над ней или нет, и с ноткой надежды смотрела в пустые серые белки. Первородному явно не понравилось, что принцесса была слишком зациклена на своём менторе. Воздух вокруг неё — или его подобие — похолодел.       — Мальчишка меня не интересует. Живой или мёртвый. Он до невозможности прост и скучен. — Дыхание Мола Фиса тронуло прядку за виском Михримах, и его голос словно гипнотизировал её. — Так пусть служит тебе, как должен был служить мне... Пусть служит нам.       — Что ты имеешь в виду? — Мышцы шеи всё слабели, и Михримах становилось всё сложнее разговаривать; может, нахождение в беспространстве вытягивало из неё жизненные силы?       — Я вижу, как ты отчаянно привязана к своему ментору, Персефона. В некоторой степени это удачное стечение обстоятельств: не будь этой связи между вами, мне не удалось бы разглядеть и оценить полностью твой потенциал...       Пальцы Первородного невесомо прошлись по плечу Михримах, плавно спустились до локтя, и когда она открыла глаза, то поняла, что оказалась обнажённой. Но собственная физическая нагота в полностью несуществующей реальности волновала её меньше, чем нагота собственной души. Она знала, что та ей не принадлежала, и всё же чувствовала себя всё уязвимее и уязвимее. Слабость становилась всё ощутимее, и Михримах отклонила голову чуть назад, забываясь в плавном потоке речи своего властелина.       — Однако мне придётся сказать тебе ещё одну горькую правду, дитя, поскольку я бы не хотел, чтобы ты и дальше шла с Ишкибалом по ложному пути. Известно ли тебе... — Руки Мола Фиса окружили грудь и талию султанши, будто заключая её в тугие змеиные объятия, касаясь её души, заявляя о своей собственности на неё. — Что ожидает подопечных в конце своей жизни?       — Они отправляются в беспространство? — пробормотала она.       Окружающее пространство уже давно потеряло свои очертания, обратившись сплошным туманом, как было во время истязаний.       — Если ментор отпустит его.       — И что это значит?       — Для ментора подопечный — это не только пища и услада, но и в конце концов... тот, кто продлит его собственную жизнь.       В беспространстве у Михримах не было физической оболочки, но она могла поклясться, что сердце её пропустило удар.       — Эта та небольшая деталь в договоре, которая остаётся всегда тайной для наивного человека, что добровольно отдаёт себя в руки чернокнижнику. Он жаждет силы, чтобы выжить, отомстить, стать богатым, обрести любовь и счастье... Но в конце концов он никогда не обретёт покой. Знаешь ли ты, зачем нужно усмирение?       — Чтобы обуздать силу подопечного, которая может выйти из-под контроля.       — Это лишь формальность, — вздохнул ей в волосы Мола Фис, поглаживая Михримах по щеке призрачной костяшкой пальца, будто изящную фарфоровую куклу. — Это необходимо на случай, если подопечный воспрепятствует тому, что неизбежно, и попытается взбунтоваться — возможно, даже убить своего ментора.       — Ишкибал может поглотить мою жизнь?       — Не совсем. Вернее... сейчас у него на это не хватит сил. Если подопечный после истязаний проявляет большой потенциал, его усмиряют, чтобы не рисковать. В противном случае принудить его отдать остаток своей жизни будет нелегко, и он должен будет пожертвовать её добровольно.       — Так вот каким образом менторы проживают дольше, чем обычные люди... — догадалась Михримах. Получается, менторы стремились поглотить как можно больше, чтобы оттянуть тот день, когда придётся вернуться в беспространство и обречь себя на вечные скитания в пустоте. — И что с таким подопечным происходит, если ментор решает поглотить его?       Михримах задрожала крупной дрожью, когда объятия Мола Фиса стали крепче, и он покачал головой.       — Он приходит сюда и становится частью меня. В каком-то смысле исчезает. Его долг выплачен, и он может превратиться в ничто. Выбирая между бесконечностью в бессмыслии и таким исходом многие мечтают о втором. Просто раствориться в пустоте.       Внутри неё что-то тревожно трепыхалось — то ли из-за слов Первородного, то ли из-за странного ощущения безоговорочной покорности перед ним. Позволь себе кто угодно так к ней прикасаться — неважно, к душе или к телу, — она бы не стала мешкать и по меньшей мере воспрепятствовала бы. В ней не было сил действовать как-то вопреки, сопротивляться.       — Зачем ты мне это сказал? — спросила она одними губами, едва держа веки полуприкрытыми.       — Дитя... — Первородный убрал волосы Михримах за ухо. — Я просто хочу, чтобы ты не доверяла ему так слепо. Я не хочу, чтобы ты пошла по неверному пути... Как ты наверняка можешь уже догадаться, я знаю все потаённые уголки души этого мальчишки.       В голове Михримах тотчас закрутились отрывки последнего разговора с Ишкибалом, как и кусочки воспоминаний с того рокового вечера в Меджидийе, когда силы их обоих вышли из-под контроля. Он воспользовался ей, её слабостью. Из-за этого погибли те польские предвестники, Милош и Бланка. Возможно, он был так озабочен ей лишь потому, что Михримах из-за проклятья была для него слаще любого лекарства. Он ведь уже не единожды пытался подавить её силу и подчинить... загвоздка в том, что у него попросту не выходило.       — Поэтому он так боится моего возмездия... Он знает, что если я решу забрать его душу, он испытает самые ужасные страдания, которые только сможет вообразить. Сбудутся его самые потаённые страхи, и так будет вечно. Однако отвечать он станет только перед тобой.       — Отвечать за то, что лгал мне?       — Позволь ему оправдаться, — предложил елейным голосом Первородный. — Пусть попробует объяснить причины, почему он пытался подавить тебя из раза к разу и так боялся твоего растущего могущества... Потому ли что его бесчувственное сердце, не дрогнувшее от смертей сотен людей, вдруг расчувствовалось к тебе... Или же потому, что он попросту боялся лишиться контроля над тобой — и в один прекрасный день умереть без шанса продлить себе жизнь. Пусть он скажет тебе это... А потом ты сама решишь его судьбу.       — Но ведь дальше беспространства он всё равно не уйдёт? Не исчезнет? — Михримах распахнула глаза и вдруг нашла в своём призрачном теле силы, чтобы повернуться и посмотреть в лицо Мола Фису. Полностью серые глазницы не пугали её. — Теперь, когда я знаю, как это теоретически можно сделать, я смогу вытащить его душу в любой момент.       — Да... Конечно, ты сможешь, — дипломатично прошелестел Первородный, проводя тыльной стороной длинной тонкой ладони по нижнему контуру лица ведьмы. — Но эти души уже никогда не будут свободными, они будут привязаны к тебе, как к единственному источнику жизни. Но зачем тебе это делать, Персефона? — искренне удивился Мола Фис, оставаясь мягким и податливым. — Ты уже давно переросла его. Ты сильная ведьма, в твоих руках артефакт, и твоя душа принадлежит мне... Фактически, я — твой истинный ментор, мы ближе духовно и телесно, чем ты и Ишкибал когда-либо смогли бы стать, только в таком случае... считай, само Колдовство является твоим покровителем.       Сладкие речи дурманили её, окутывали её разум, но как бы она ни пыталась сохранять хладнокровие, выходило это скверно: ведь Первородный ни разу не подвёл её, и всё, чего она добилась, было благодаря её собственной силе духа и воле. Он вывел её из Иншалоста. Он не давал ей опустить руки. Он дал ей силу и наставления. То, что он выбрал её, было очевидным следствием её труда и таланта. А Ишкибал уже не раз подводил её. Да и зачем могущественному Первородному, прародителю и создателю проводных нитей между физическим пространством и беспространством, лгать ей?       — Ты ведь догадывалась... В глубине души ты знаешь, что я тебя не обманываю. Я знаю, как тебе тяжело нести этот груз в одиночку... Собственная семья не может смириться с тем, кем тебе предначертано было стать, они никогда не примут тебя.       — Мне это и не нужно... Уже не нужно, — исправилась она. — Всё, что мне нужно сейчас... Это преодолеть свои пределы. Постичь колдовство ещё больше, ещё глубже, дать ему проникнуть в этот мир, как оно проникает в меня...       — Верно, дитя... Ты была создана для этого.       — Но сначала... я должна сделать то, что не удалось моей семье. Я уничтожу этот Культ.       — И? — напутственно протянул Первородный.       — И создам новый, более могущественный.       — Который возглавишь ты... А я буду рядом с тобой.       Слова звучали так, будто это было самое естественное из всего, что она слышала. Не вдумываясь ни во что, она закрыла глаза и медленно повторила:       — А ты будешь рядом со мной.       — Хорошо...       Его мирное дыхание было единственным, что удерживало её в сознании в этом беспространстве, и она настолько погрузилась в эти ощущения, что почти не соображала, что говорит и делает. Чёрные одеяния, похожие в своей мрачности на глубокую бездну, вдруг окружили её обнажённую душу со всех сторон, и шёлковые белоснежные волосы смешались с её собственными, цвета бронзы.       Она чувствовала, как её душа погружается в недра его сущности. Ишкибал когда-то говорил, что колдовская связь между ментором и подопечным интимнее и крепче, чем любая иная. Любое слово, любое движение могло принести невероятное наслаждение, заставить полностью забыть о невзгодах и препятствиях и позволить себе расслабиться в этом свободном падении. Он был совершенно, абсолютно, необратимо прекрасен. Он дышал так, как она хотела, касался её так, как она хотела, и заставлял её чувствовать эмоции, которые были для неё медовее всего.       Первородный принимал тот облик, который чернокнижник пред ним считал для него самым подходящим, и сейчас Михримах поняла, почему Первородный так походил на Ишкибала. Поняла, как давно хотела сдаться объятиям своего ментора. Поверить ему. И сдалась бы, если между ними была бы хоть капля доверия       — Я хочу подарить тебе кое-что ещё, дитя... — прошептал он прямо в её сознание, когда её глаза закрылись, а голова отклонилась назад в бессилии сопротивляться прекрасному возбуждению от ощущения своей силы. — Чтобы ты могла закончить начатое... Никому и никогда ещё не дозволялось приблизиться ко мне так близко...       Касания его призрачных волос и его одежд контрастировали по ощущениям — тепло и холод, — и этот калейдоскоп эмоций оглушал её. Всё, чего ей хотелось в это бесконечное мгновение, это упасть в эти недра, позволить сладкой колдовской неге продолжить высекать из неё эти удивительные эмоции упоения и восторга. Когда она почувствовала, как обе ладони Первородного зарываются в её волосы, захотелось заплакать от того, как это было успокаивающе и приятно.       — Очисть свои мысли, дитя... расслабь свой разум, прими полностью и бесповоротно свою истинную сущность... — повторял он снова привычные для себя слова, которые вибрировали по контурам души Михримах, будто его будоражащий шёпот проносился по каждому волоску на её физическом теле. — Впусти меня... Слушай только мой голос, и я всегда буду рядом с тобой.       Михримах закрыла глаза, и призрачные ноги её подкосились. Но она не упала на воображаемую землю, а лишь испытала странную воздушность, лёгкость, невесомость.       — Я буду внутри тебя... Дыши глубже...       Сплошная темнота вокруг, сотканная из потрясающего спокойствия и неги, вдруг начала колебаться. Сначала совсем слабо, почти неощутимо, но вибрации становились всё материальнее и реальнее, пока она не определила, что ей что-то слышалось.       — Что это... за звук... — спросила она едва слышно.       — Мой голос скоро затихнет, но я буду рядом... Скажи мне, что ты чувствуешь?       Она испытала странную холодную тоску, когда поняла, что ощущения от его прикосновений исчезли. Он убрал ладони, она перестала чувствовать дуновения от его чёрных одежд и белоснежных волос. Стало...       — Мне... снова холодно... Но вдалеке... Какое-то тепло... Слева, справа, за затылком, я чувствую его даже кончиками пальцев на ногах.       — Сосредоточься на одном из этих огней... — Голос его стал казаться очень далёким, но всё ещё её немного согревал. — Но не дай им подойти слишком близко...       Сначала она не могла понять, почему ей стоило избегать теплых огней, когда ей становилось всё холоднее и холоднее. Но как только прошло несколько бесконечных беспространственных секунд она ощутила, как приятное тепло начало ощущаться ближе. Огней становилось всё больше, и она начала слышать голоса. Сначала тихие, затем они становились всё громче, пока не превратились в сплошную какофонию из душераздирающих криков.       — Не подпускай их ближе! И ни в коем случае не открывай глаза...       Но она, к своему несчастью, ослушалась. Когда жар стал настолько ощутимым, что ей начало становиться страшно, она резко распахнула веки и завопила не своим голосом. И тут же её голос потонул в криках тысячи тысяч бесплотных душ, которые тянулись к ней, будто к солнцу. Они приняли самый ужасный облик из всех, что ей могли привидеться: сплошное месиво из костей, обтянутых плотью, и наполненные сакральным ужасом лица, даже не похожие толком на человеческие. Вот что становилось с душами тех, кто посмел коснуться колдовства?       Голосов было так много, что её призрачная голова начала как будто разрываться на части. Жар стал осязаемым, когда тысячи рук начали хватать её за ноги, за руки, драть длинные волосы. Она видела, как внутри этих кусков призрачной плоти были видны крошечные огоньки, которые из-за огромного количества душ вокруг неё сливались в сплошной океан из вязкой ошпаривающей магмы.       — Они чувствуют, что ты можешь вернуть их обратно... — принялся успокаивать её настойчиво Мола Фис. Она слышала, что все эти крики казались шёпотом на фоне его спокойного голоса. — Они готовы на всё... Они не пытаются убить тебя. Ты здесь хозяйка... Сосредоточься на одном голосе.       Михримах не могла даже заткнуть уши, потому что каждый дюйм её кожи покрывали призрачные руки усопших душ. Костлявые пальцы уже погрузились в её волосы, трогали уши, скулы, нос, губы, пытались нащупать язык и будто вырвать его. Но она была здесь хозяйкой, нужно было это помнить. Один-единственный голос, обиженный, наполненный страданием... Принадлежащий одному из тех, чьи души забрал этот ужасный и пустой антимир.       "Селим!" — мысленно задохнулась Михримах, не в силах произнести ни звука из-за мешающих ей конечностей душ, и резко вытащила руку. Тут же поняла, что на самом деле ей только мерещилось, будто тысячи рук тянут её вниз, в бездну. На деле они были бестелесными — и она запросто освободилась, чтобы дотянуться собственными пальцами до той, кого хотела увидеть.       Подушечки пальцев, как по наитию, тотчас наткнулись на чьё-то ощутимое, хоть и нематериальное тело. Все остальные души тотчас испарились, словно они были лишь дымками. Михримах повернула голову и увидела лишённое всяких эмоций лицо своего младшего брата, в щёку которого вперился перст султанши. Рука ведьмы задрожала, и она попыталась что-то сказать, но губы её как будто онемели.       В следующий миг все померкло, и призрак Селима исчез.       Но она не исчезла сама. Это были руки Первородного, накрывшие сзади её глаза. Затем снова тёплое прикосновение его призрачного тела, его одежд и его успокаивающее дыхание.       — Что... Что это было? — спросила Михримах, тяжело дыша.       — Теперь ты можешь то, что было доступно лишь мне, — она слышала его мягкий голос так же близко, как и до этого. — Можешь находить в беспространстве души тех, кого ищешь, и говорить с ними... Это станет естественным, словно дыхание. Можешь использовать их, если твоё колдовство сумеет стереть эту границу между пространством и беспространством там, в физическом мире.       — Ты... видишь их постоянно? И слышишь?       — Разумеется. То, что мы можем говорить в беспространстве так спокойно, это лишь моё повеление. Вокруг нас... нечто вроде плотной непрозрачной занавески, которая скрывала тебя до этого от глаз других. То же происходит и с другими адептами, которые проходят истязания. Теперь завеса не будет мешать тебе. Этих душ здесь очень много... Эти миллионы огней будут первое время обжигать тебя, пока ты не научишься приказывать им держаться от тебя на расстоянии... — Он невесомо коснулся губами её лба, распространяя тёплые волны ласкового спокойствия по её телу, и белоснежные волосы с чёрными одеждами плавно взмыли в воздух, сливаясь с дымом вокруг. — Эта сила огромна, но и огромна ответственность за неё... Теперь лишь интересно, как ты с ней поступишь?       — Я видела Селима... — пробормотала Михримах, пытаясь отдышаться от увиденного. — Значит, где-то рядом должна быть и Нурбану? Они могут найти друг друга?       — Это беспространство, а не мифологическая Вальхалла, где души умерших встречаются и пьют эль после смерти, — холодно поиздевался над её наивностью Первородный. — Для всех этих мириад душ ты — единственное, что они могут видеть. Вокруг них — только тугая и бесконечная пустота. В физической реальности проходят года, а здесь ощущение времени стирается. Сначала они носятся, тщетно пытаясь нащупать хоть что-то, отыскать какой-то смысл, высший разум, божественное вмешательство, причинно-следственные связи... Затем злятся, погружаются в отчаяние и наконец смиряются. Некоторым особенно сильным душам редко, но удаётся погрузиться в некое подобие иллюзий и жить в них.       Она хмуро сдвинула брови.       — Об этом нигде не упоминается. Ни в Гримуаре, ни в Культе...       — Разумеется. Если люди смогли бы хотя бы на короткий миг в полной мере осознать и прочувствовать, как нелепы их жизненные терзания в сравнении с вечностью, они бы никогда не прикоснулись к дару, что кажется им таким сладостно доступным, чтобы решить свои проблемы.       — Но почему Селим оказался здесь, он ведь не был связан с колдовством? Как такое возможно?       — Единожды он был под воздействием колдовства. Это создаёт нечто вроде метки на человеке. С этого момента его неизбежно затянет сюда. Забавно... Люди исконно боялись колдовства, как огня, хотя до конца даже и не понимали причины. Всё верно: даже если несносный сосед проклянёт тебя, страдать станете после смерти вы оба в равной мере.       Михримах бесстрашно вонзилась взглядом в серые глазницы Первородного и протянула руку, обращая его одежды в туман, но он всё ещё смотрел на неё.       — Ответь: кто ты всё-таки такой?       — Ты уже знаешь ответ.       Если ада и рая не существовало по-настоящему в том виде, в каком его рисовало себе человечество благодаря религиозным парадигмам, чем же был Мола Фис? Имя ему дали люди, и он был лишь проводником между антимиром, где хранятся все пути эволюции, "чудеса", "счастливые совпадения", страдания и счастье, и физической реальностью. И тем не менее Михримах понимала, что он имел свои чаяния, свои эмоции, то и дело склонял её к чему-то.       Но она намеревалась подумать об этом позже. Могла ли Михримах подумать, что её невинная вылазка в пыточную Ибрагима Паши, мучительное превращение в ведьму вдали от Ишкибала, все эти истязания и лишения превратят её в самую могущественную ведьму, связанную с самим Первородным? Фактически, она получила власть над жизнью и смертью.       Глубоко внутри она почувствовала себя божеством.

* * *

      Двое стражей несколько раз ударили по барабанам, прежде чем глашатай прошёл между ними и важно поднялся на деревянные подмостки. Люди шустро начали стекаться на площадь, чтобы узнать последние новости из первых уст, но выглядели уже менее восторженно, чем раньше. В лицах людей то и дело проступали сомнение и страх. Один из иностранцев подошёл к торговцу, который хмуро раскладывал выпечку на прилавке и старательно не смотрел в сторону глашатая.       — На нём алый плащ, он из Корпуса того валашского охотника? — спросил иностранец с сильным акцентом. — Мирцеус Оздемир Паша... он уже стал легендой.       — Угу, — мрачно буркнул он.       — Мне думалось, глашатаи могут быть только на службе у падишаха.       — Оздемир Паша теперь всё равно что султан. Выиграл войну, не пошевелив и пальцем.       Имя главного охотника было произнесено с большей неприязнью, чем можно было ожидать. У продавца морщился нос и презрительно кривились губы, когда он говорил.       — Из-за этих взрывов погибли больше двух сотен человек... Он решил уничтожить подземный город, не пожалев мирных мусульман на поверхности... — продолжал шипеть торговец, почти бросая булки на ларёк. — Дворец Ибрагима Паши тоже лежит в руинах... Божье наказание.       — О легенде и прославляемом герое не говорят с таким хмурым лицом. Кто-то из твоих знакомых пострадал? — Иностранец заинтересованно опёрся локтем о прилавок. — Или родные погибли? Не бойся, я никому не скажу.       Торговец сверкнул на него крайне злобным взглядом. Можно было догадаться, что незнакомец попал в точку. Глубокие синяки под опухшими глазами говорили о том, что человек целую ночь не сомкнул глаз и скорбел.       — Какое твоё дело, эфенди? — огрызнулся он. — Ты вообще откуда взялся? Все иностранцы носа не кажут из Кырмызы Кале на Галате, что ты тут забыл? Ещё и с расспросами лезешь...       — Я живу недалеко от западного рынка, — невозмутимо отозвался покупатель. — Последний корабль, который мог вернуть меня домой, давно уплыл.       — Покупай — или уходи прочь!       — Заверни мне всю свою утреннюю выпечку. Хлеба и сдобу. Я беру всё, — лениво ответил иностранец, бросая на прилавок толстый кошель с серебром, и поправил капюшон. Увидев округлившиеся глаза торговца, он хмыкнул: — Можешь не пересчитывать, мой друг, здесь гораздо больше.       Торговец конфузливо шмыгнул носом и подвинул к себе кошель, заметно смягчившись во взгляде. Тем временем раздался последний гул барабанов, прежде чем глашатай в алом плаще громко откашлялся и втянул ртом побольше воздуха. Зрителей было наконец достаточно.       — Коварный Культ погребён под землёй! — крикнул он торжественно, разворачивая свиток с указом. — Священный джихад окончен! Ни единая душа, даже опороченная колдунством, не сможет выбраться из объятий земли! Но если черви всё же просочатся на нашу святую землю, мы дадим им самый жестокий отпор! Так будет же сон ваш отныне покоен, правоверные жители Стамбула! Восславим же нашего спасителя, проведшего нас сквозь эту непроглядную тьму, нашего Оздемира Пашу!       В этот раз возгласы, обычно как по команде разносившиеся по толпе после подобных слов, были гораздо менее оживлённые. Стали слышны и возмущённые восклицания, но пока люди не решались громко привлекать к себе внимания.       За площадью, откуда вещал глашатай, вдалеке были видны шпили Башни Радости и купола Топкапы. Стекаясь к слушателям, некоторые потихоньку доносили известия, о которых почему-то избегал говорить глашатай.       — Оздемир Паша направляется со своим корпусом в Топкапы... — вибрировали шепотки по толпе.       — Он хочет захватить власть силой?       — Я видел, что охотники переводили бомбарды к стенам дворца...       — Как это возможно? В отсутствие Повелителя...       — А может он уже давно мёртв?       — Как же так...       — Говорили же, что всё это лишь слухи...       — Может, это и была воля Всевышнего?       — Где наш Повелитель? Где султан Мехмед? — крикнул кто-то из толпы. — Мы хотим его видеть!       — Да! Где же он? — поддакнул другой, и толпа начала снова шуметь. — Мы все видели, как он отправился на войну с Культом! С ним была целая армия! Где он?       Глашатай сцепил зубы, вылупившись на толпу и начав злобно бегать по ней глазами, как будто пытаясь выцепить главного провокатора. У него не было заготовленного ответа на этот вопрос, но возмущения толпы его заметно злили.       На помощь глашатаю пришёл один из его сопровождающих охотников — те были снова крепко вооружены и носили привычные плотные тряпочные маски на лицах. Но теперь вместо ятаганов они поголовно были вооружены огнестрельным оружием, отливать которое в таких количествах стоило огромных денег. Доверчивые горожане восхищенно свистели, видя мощь их защитников, а более сообразительные лишь озадаченно хмурились.       — Поди все наши налоги уходят на вооружение людей Оздемира Паши...       — Зачем им эти маски? Или они думают, что здесь колдуны их поджидают? — скрестил руки на груди с недовольным лицом один из болтающих жителей. — Похожим образом одеваются персидские головорезы.       Тем временем говорки стали уже более громкими и привлекли внимание глашатая.       — Тихо! Внимание! Оздемир Паша временно поселится во дворце Топкапы, это правда! — огласил он. — Но лишь для того, чтобы оберегать наших султанш и сохранить наследие нашего государства!       — Так где же наш Повелитель? Неужели он погиб?       — Повелитель мёртв! — раздался резкий голос позади глашатаев.       Толпа испуганно зашипела, увидев супругу героя войны. Михримах Султан с гордо поднятой головой начала приближаться к толпе. Глашатай на деревянных подмостках покорно опустил голову и спустился вниз, уступив место своей госпоже. Подхватив пальцами подол своего роскошного синего платья, она поднялась по лестнице, повернулась к толпе и резко взмахнула руками. Полы мехового плаща раздвинулись, и в глаза людям ударил блеск от великолепного золотого пояса, утягивающего тонкую талию их госпожи. Люди инстинктивно попятились в испуге, но постепенно успокоились, поняв, что никакого колдовства не последовало.       — Жители Стамбула! Я — Михримах Султан, дочь покойного султана Сулеймана и его жены, Хюррем Султан! Супруга Оздемира Паши и сестра султана Мехмед-хана! — представилась она гордо, опустив руки и сложив их в замок на животе. — И я пришла сюда, чтобы сообщить вам с огромной горечью, что мой брат погиб. Это огромная утрата для меня и моей семьи, но так пожелал Всевышний, и нам ничего не остаётся, кроме как смириться с этим.       — Султанша! Как же так? Султан Мехмед погиб во время взрыва?       — Именно так, — признала легко Михримах Султан. — Это решение мой брат обсудил с моим супругом, и они оба пришли к единому мнению.       — Подорвать подгород?! — не выдержал и сорвал голос один из слушателей. — Вместе с нашим Повелителем?! Как такое допустимо?!       — Мы не смогли бы добраться до гнезда культистов, чтобы уничтожить его... Поэтому прежде их стоило выманить ко входам в подземелье, куда и стеклись войска моих братьев, Мехмеда и Баязида. Они погибли ради нашего будущего, и мы будем вечно чтить их память!       Ужас тотчас удушливой волной охватил толпу. Женщины хватились за рты, сминая сетки на паранджах, а мужчины прижимали к себе головы детей, со смятением и подозрением глядя на султаншу. Но Михримах не собиралась ждать тишины.       — Нам нужно двигаться дальше! — призвала она решительно, указав пальцем на рассветное солнце позади толпы. — Нам нужно защитить наше государство, чтобы больше таких трагедий не происходило! Поэтому... как Валиде Султан этого государства, я пожелала, чтобы мой муж стал тенью Всевышнего на земле! В такое сложное время мы нуждаемся в защите достойного и сильного лидера, и я не могу никого представить на этом месте, кроме своего супруга.       Иностранец навострил уши, из-под капюшона наблюдая за происходящим.       — Что за несуразица, как такое возможно?..       — Как она может так спокойно говорить о смерти своих братьев? Как может? У неё совсем нет сердца и совести!       — Она ещё и к нам вышла, хотя ещё вчера люди желали её голову...       — Но сам Оздемир Паша сказал, что Михримах Султан не ведьма!       — Однако ж ходили слухи, что она убила Капудана Пашу... Она колдунствовала...       — Да кому ж ты верить сдогадался, эфенди?! Старым бабкам, которые и шайтана увидят в молоденькой красавице? Охотники сказали, что нету в ней колдунства, значит, нету!       — А может этот Оздемир решил скрыть, что она ведьма, а? А что, будет пользоваться её колдунством и станет султаном, как удачно!       — Язык бы тебе вырвать, эфенди, как ты смеешь!       — А не он ли разрушил половину города? Не он ли держит нас тут в страхе, а? Да он больше разрушений принёс, чем проклятущий Культ!       Послышались звуки хлопков и зарождающейся драки. Шепотки продолжались.       — Надо послушать, что скажет Хюррем Султан...       — Я вчера вечером видел её карету, она направлялась в Алую цитадель.       — И что дальше было?       — Она оттуда так и не вернулась, как говорят.       — Как же она могла одобрить такое решение? — всплеснул руками один из сплетников. — Они же пожертвовали нашим султаном, нашим владыкой ради уничтожения Культа! Потомок завоевателя Стамбула погребён под землёй ради нас!       — Мехмед-хан был достойным сыном своего Повелителя... Аллах да упокоит его душу и укроет его в своём Дженнете, да будет Рай пристанищем его души.       — Аминь, эфенди, аминь, но что же нам теперь делать?       Людей стало так много, что больше ничего разобрать не удалось.       — Столько людей погибло из-за охотников... И всё ради "спокойствия в государстве", — выплюнул торговец, прожёвывая кусок собственной сдобы и укладывая покупки для иностранца в корзинку. — Какое ещё спокойствие... и для кого? Кто его враг? Мы? И так на улицу было не выйти после заката без факела и дозволения местного капитана охотников, ещё и нужно платить налог в подтверждение, что ты не колдун... Бред какой! Или навредишь и нагрубишь кому, у кого есть знакомые в корпусе, и тебя задержат как возможного нечестивца. Да простых мирных жителей погибло больше, чем культистов! На наших глазах!       Торговец бросил булку и сжал кулаки, неприятно ощерившись.       — Да и были ли они вообще, эти культисты? Я лишь один раз видел такого, да и то, его так назвали другие люди... Может, их уже давно нет, и всё это лишь оправдания затягиванию наших поясов, — он яростно набросил тряпку поверх корзинки и вздохнул. — Оздемир пытается внушить нам страх не только перед культистами, но и перед собой... Кто ослушается, тот враг государства, нарушитель спокойствия, а значит колдун! Тьфу, божье проклятие! Это просто тирания.       Поняв, что сказал многовато лишнего, торговец вскинул голову, чтобы посмотреть на внимательно слушающего покупателя, и прикусил язык.       — Я не один так думаю, — попытался оправдаться он, отводя взгляд. — Иностранцам охотники не доверяют, так что не думай пытаться сдать меня или подставить!       Незнакомец блеснул усмешкой из-под капюшона и взял огромную корзину в правую руку.       — Можете быть спокойны. Благодарю за информацию, месье.       Вдруг подул ветер, и из-за занятой руки иностранец не успел придержать капюшон.       — Что это у тебя с шеей? — испуганно вздохнул торговец, ткнув пальцем на огромную фиолетовую гематому, и глаза его стали ещё шире, когда он осознал, какого ужасного цвета была вся кожа незнакомца. — Кто ты вообще такой...       Иностранец потупил взгляд, виновато улыбаясь, поставил корзину на пол и этой же рукой набросил обратно капюшон. Торговец внимательно осмотрел его и догадался, что свободно свисавший рукав левой руки был пустой.       — Куда делась твоя рука? Что случилось, эфенди?       — Потерял, — просто ответил он. — Взрывом оторвало. Моё жилище было в двух домах от книжной лавки, ход под которой взорвал Оздемир.       — Аллах поможет, — запричитал торговец, поднимая для иностранца корзину. — Выглядишь ты, ей-богу, как мертвец, эфенди... У тебя кожа какого-то мышиного цвета. Выздоравливай скорее! Да, и заходи ещё — таким щедрым покупателям я всегда рад.       Снова закрыв большую часть лица капюшоном, незнакомец подарил ему благодарную улыбку и бросил последний взгляд на эшафот, где выступала султанша, прежде чем скрыться на каменной дороге, ведущей в сторону Алой цитадели.

* * *

      Цепи скорбно зазвенели, когда шедший впереди янычар грубо дёрнул их за себя, и Ишкибал рухнул на колени. Руки его были связаны позади тугими узлами толстой влажной верёвки, и глаза оставили ему открытыми только для того, чтобы он мог вести группу вперёд. Еле поднявшись без помощи рук на колени, он приподнял голову и выплюнул грязь, попавшую в рот.       — Вставай, колдун проклятый, — прошипел янычар. — Не заставляй меня снова применять к тебе силу.       Бесполезно было пытаться убеждать в очередной раз, что он не мог по памяти знать всю огромную систему подземелий Стамбула, а ориентировались сами культисты с помощью специальных кристаллов, подсвечивавших им верный путь. Без протекции принцессы он превратился в безвольного пса на цепи, презираемого всеми вокруг себя. Его даже за человека не считали — так, пушечное мясо, полезное лишь в качестве поводыря.       — Повелитель! За каменной плитой в полу мы обнаружили лестницу. Она ведёт дальше в подземелья. — Янычар с факелом кивнул на тёмный тоннель позади себя.       Султан Мехмед прошёл мимо корчившегося на сырой земле Ишкибала и удовлетворённо кивнул своему солдату.       — С благословения Аллаха, это верный путь, — вздохнул он и бросил взгляд на эскорт Ишкибала. — Поднимите культиста на ноги.       Наверное, янычар предпочёл бы, чтобы Ишкибал сам каким-то образом разбирался со своими проблемами, но послушно сжал предплечье энтропанта и потянул наверх, поднимая с колен. Заброшенный караван-сарай на цокольном уровне действительно имел малозаметный проход в подземелья, которые должны были привести их к Культу. Если Михримах окажется права, то Культ будет застигнут врасплох, ведь этим путём, судя по всему, давным-давно никто не пользовался — со времён предыдущих жителей этого подземелья. Они уже прошли достаточно, чтобы понять, что шли по верному пути: широкая каменная лестница привела их в огромную пещеру, куда ещё каким-то чудом падал свет с поверхности узенькими лучами. Заросшие стены грота завораживали, опутывая плющом тоннели туда, куда не ступала нога простого смертного много-много лет.       Казалось, даже свет сюда падал совсем другой. Земля под ногами была мягкая, и это значительно задерживало войско Мехмеда. Если сопровождение султана можно было назвать войском. С ним отправились, в общей сложности, две сотни человек — это была самая большая часть корпуса янычар, что отправилась со своим господином. Они спускались небольшими группками по двадцать человек с интервалом в десять минут и оставляли следующим отрядам указания, куда двигаться дальше.       — Это поразительное место, мой Повелитель... — прошептал рядом с Мехмедом Матракчи Насух-эфенди, осматривая грот, в котором они оказались. — Под Стамбулом столько времени был настоящий подгород. Эти статуи, выбитые в скалах...       Художник затаил дыхание.       — Тебя это вдохновляет, Насух-эфенди? — улыбнулся одними губами султан, продолжая крепко сжимать ножны своего ятагана; он был готов в любой момент вступить в схватку.       — Не поймите неправильно, государь... Насколько же иной стала жизнь. Ещё полгода назад был мир и порядок. Ваш покойный отец участвовал в победоносных походах, Стамбул процветал и расширялся. И за несколько месяцев... Всевышний да поможет нашей империи.       Мехмед угрюмо отвернулся, и учёный поспешил исправиться.       — Повелитель, я ни на момент не сомневаюсь в том, что вы сделаете Османское государство ещё могущественнее, чем оно было при покойном государе... — Матракчи попытался улыбнуться и чуть выпятил грудь. — Аллаху было угодно, чтобы вы повели нас сквозь тьму в этой войне.       — Сквозь тьму... — эхом повторил Мехмед. — А что, если я своими руками завёл это государство в эту тьму? Что, если я не поступил как правитель, когда должен был?       — О чём вы, Повелитель?       Мехмед сипло вздохнул, и на лицо его упала тень.       — Культ потребовал жизнь моей фаворитки и ребёнка в её утробе в обмен на мир. Сначала они требовали артефакт, который хранился под нашей сокровищницей ещё со времён императора Константина, но мы отказались, посчитав, что достаточно могущественны, чтобы лицом к лицу встретиться с угрозой, которая разрушила в прошлом не одну империю. И это привело к невосполнимым утратам. Шехзаде Матео в руках культистов, двое моих братьев погибли, мою валиде истерзали колдовством и лишили памяти о Селиме, и я снова отказался от условий Культа. Скажи, Матракчи, разве мой отец поступил бы так опрометчиво?       Насух-эфенди ошарашенно приоткрыл рот, глядя на хмурый профиль султана и крепче сжал рукоять своего ятагана.       — Но зачем Культу жизнь Турхан-хатун и вашего сына? И шехзаде Матео... о, Аллах... что они могли с ним сделать?       — Этого я не знаю, — покачал головой Мехмед. — Судя по всему, матрона Культа по имени Каллисто намеревается создать армию из заколдованных детей, которые были бы невосприимчивы к чужому колдовству и могли бы стать сильными чернокнижниками. Послушными марионетками, беспрекословно убивающими тех, на кого она им укажет. Одному Аллаху известно, как она отравила разум моего племянника.       — Повелитель, вы правильно поступили! — жарко вступился за султана Насух-эфенди. — Как бы вы отвечали перед Всевышним, если бы отдали своего сына в руки нечестивцам?       — Даже ценой государства, Матракчи? — печально выгнул бровь Мехмед. — Жизни тысяч в обмен на мою совесть и чистоту моего нерождённого ребёнка? Не слишком ли это безрассудно и безответственно для меня, на чьи плечи возложена судьба целой империи?       Учёный-художник пошевелил губами, будто пытаясь ещё сказать что-то оправдательное, но смолчал, понуро опустив голову.       Шедший — или, скорее, вяло плетущийся — за ними Ишкибал цинично хмыкнул.       — Хм, ваше самобичевание так трогательно, ваше величество. И ведь правда: если подумать, у вас был целый гарем заглядывающих вам в рот девиц, которые нарожали бы ещё дюжину наследников... А так всё государство страдает из-за вашего страха и сентиментальности.       Матракчи обнажил свой меч и агрессивно посмотрел на Ишкибала, ощерившись.       — Как смеешь так оскорблять Повелителя, ты, гнусный бес!       Мехмед остановил его взмахом ладони.       — Пусть бешеная собака тявкает, сколько ей угодно. — Султан через плечо посмотрел на энтропанта, сверкнув холодными голубыми глазами. — В конце концов, это всё, что он может, пока я не выброшу его в море, не так ли?       Ишкибал помолчал какое-то время, затем кисло улыбнулся, тряхнув грязными волосами.       — Если серьёзно, то я не думаю, что если бы вы отдали Соловья Культу, то что-то бы изменилось. Сандро нужно деморализовать вас, поэтому он издевается над вами. Замыслы Каллисто ему претят.       Мехмед сузил глаза.       — Как это понимать?       Ишкибал надменно усмехнулся.       — Несколько лет назад он применил запрещённое колдовство и иссушил Каллисто. Так что, смею заверить, он не стал бы потворствовать ни одному из её желаний.       — И ты говоришь об этом нам только сейчас? Ждал подходящего момента? — оскалился султан, схватив энтропанта за ткань накидки и встряхнув. — О чём ещё ты умолчал, ничтожество? Говори — или, поверь мне, я даже дыхание твоё сделаю невыносимым!       — Стойте! — раздался голос впереди.       Тотчас последовал лязг мечей и полная боевая готовность группы султана Мехмеда. Янычары инстинктивно обступили своего господина. Шедший впереди воин прошёл чуть дальше в тоннель, освещая себе факелом дорогу и опустился на колено перед огромной железной чашей со смолой. Опустив туда факел, он поджёг её и отшатнулся — огонь был не привычного солнечно-рыжего цвета, а отливал божественно красивым и пугающим пурпурным оттенком.       — Что за бесовщина?! — янычар не на шутку испугался и замахал рукой. — Повелитель, вам не стоит подходить!       Ишкибал громко хмыкнул.       — Это хлорид калия в смоле, — вяло объяснил он и, встретив неприязненно-недоумённые взгляды, закатил глаза. — Бесовская соль, да. Это алхимия, так что не терзайте свои утомлённые умы.       — Гнусный демон! — прошипел ненавистно янычар и сильнее дёрнул на себя цепи, которые намотал на руку, и железный ошейник на Ишкибале потянул его вперёд. — Чтоб сдохли все вы со своей противоестественной ересью! Чтоб подохли все, Аллаха ради!       Султан жестом руки приказал окружившим его янычарам разойтись, и те послушно расступились, тихонько шепча своему государю не лезть на рожон. Но Мехмед бесстрашно подошёл к чаше с фиолетовым пламенем и рассмотрел в этом свете наземную плиту с надписями. Рядышком лежала и записка, которую он взял в руки. Простую латынь он без труда прочёл.       Султан указал пальцем на четыре прохода вокруг них, которые из-за непроглядной тьмы было не разглядеть.       — Встаньте по четыре стороны этой пещеры.       Янычары с факелами последовали приказу и осветили несколько чёрных железных дверей, тяжёлых и высоких — не менее трёх ярусов. На облицовке были выгравированы женские лица — на каждой двери с разными выражениями лица.       — И какой же путь приведёт нас в Иншалост, Повелитель? — спросил Насух-эфенди опасливо. — Это же целый лабиринт...       Мехмед бросил угрожающий взгляд на Ишкибала, но тот лишь пожал плечами.       — Мне неизвестно. Подземелье это было обжито двумя предыдущими культами, которые жили здесь несколько поколений пару веков назад. А прогулками по подземельям я никогда себя не развлекал, так что правильной дороги не знаю. Могу лишь сказать, что правильный путь здесь скорее всего только один, а остальные — ловушка для незваных гостей подгорода.       Янычары засуетились, переглядываясь. Никому не хотелось проверять на себе вероятность в одну четвёртую отыскать правильную дорогу к Иншалосту.       — Мы не выясним это, не проверив каждый из путей. Выбора нет. Предыдущие отряды уже разошлись по этим сторонам, — громко объявил султан содержимое записки, затем кивнул одному из воинов. — Мы должны последовать за ними. Мой отряд отправится по северному пути, куда пошёл и Адиль, — он указал на дверь напротив себя. — Остальные — разбейтесь на три группы и оставьте пометки для тех, кто последует за нами.       — На подходах к Иншалосту можно оказаться в пещерах с грибами, которые испускают ядовитые споры, — сообщил Ишкибал и кивнул на платки на подбородках воинов. — Так что советую обмотать органы дыхания чем-то посущественнее, чем эти ваши тряпки.       Владыка империи сухо кивнул и взмахнул рукой, скомандовав небольшой группе следовать за ним. Остальные солдаты покорно направились туда, куда указал им Повелитель.       — Кого бы вы ни встретили на своём пути — помните, скольких ваших собратьев они убили. Не знайте пощады! — приказал султан, подняв руку вверх. — Во имя Всевышнего и во славу моего покойного отца мы выжжем эту нечисть под корень! Чего бы нам это ни стоило!       — Долгих лет жизни султану Мехмеду! Во имя Аллаха!       Воодушевлённые янычары синхронно стукнули кулаками по груди в знак преданности господину и натянули на лица заранее сшитые маски. Они закрывали рты и носы плотной тканью, и мешали прямому контакту глазами тёмной сеткой. Однако во тьме передвигаться с ними было сложнее — это значительно сужало поле зрения. Но важнее была возможность защитить себя от псионики и попадания в органы дыхания колдовской пыли-инфекции, которая могла отправить жертву в кошмарный сон.       Стоило отдать должное Михримах и Ишкибалу: всё же их информация была ценна.       — Культист идёт со мной, — приказал Мехмед и дождался, когда энтропанта приволокут к нему и вложат в ладонь цепи от его ошейника. — Аллах да благословит нас, мои воины.       Мехмед нашёл глазами доселе молчавшего Алеша, которого сопровождало трое совсем юных предвестниц в сверкающих доспехах. Астрид посчитала, что с султаном лучше отправить самых талантливых членов клана, но всего троих? Ещё и таких юных? Янычары косо на них посматривали: мало того, что девушки, так ещё и броню с трудом носили.       Когда они с группой переступили порог двери, та с грохотом закрылась за группой султана Мехмеда. Матракчи тотчас налетел на железные замки, тщетно пытаясь их открыть. Круглое лицо учёного стало красным от страха.       — Повелитель, она не открывается! Она...       — Мы идём дальше, Насух-эфенди, — Мехмед развернулся и пошёл дальше во тьму. — Нельзя терять времени. Стрела уже выпущена.       — Здесь... холодно, сильный сквозняк... — самая высокая из предвестниц зябко поёжилась. — И у меня странное предчувствие колдовства... Значит, мы, возможно, на правильном пути.       — Тогда это означает, что другие могли пойти по неверному? И что с ними будет? — спросила вторая девушка.       Их назвали в честь христианских великомучениц Веры, Надежды и Любови, только на латышский манер: Тициба, Цериба и Милестиба. Самую высокую звали Тицибой. Какое-то время дорога не предвещала никаких опасностей: узкие тоннели в какой-то момент закончились, и отряд Мехмеда встретила чудовищных размеров пещера, похожая на каньон. Вся устланная плющом, разными диковинными подземными растениями, она встретила их прохладой сквозняка с поверхности и шумом течения реки. Тропинка вела их вдоль стены вниз, к устью реки и во тьму пещеры, и это дало надежду на то, что ими был всё-таки выбран правильный путь.       Но радоваться вслух никто не собирался, ведь это означало, что остальные выбрали неверную дорогу.       Пока предвестницы о чём-то перешептывались с Матракчи, который нашёл их компанию очень интересной для себя, Мехмед нагнал Алеша, который нёс с собой факел. На тропинке они шли по двое, чтобы не сорваться вниз, в объятия сумасшедшего течения. Несмотря на прорывающийся сверху луч света, его было недостаточно, чтобы разглядеть выражение лица Алеша.       — Ты знаешь обо всём этом больше меня, Алеш. Скажи, слова Матракчи справедливы?       — Вы о том, что не отдали Надю культистам?       — Верно.       — Я не могу оценивать ваши поступки, поскольку я не на вашем месте, — сумрачно покачал головой Алеш и помолчал какое-то время. — Однако, должно быть, я поступил бы иначе, чем вы. В конце концов, им нужна лишь кровь Нади и ваш нерождённый ребёнок. Если...       Мехмед нахмурился, губы его превратились в тонкую линию.       — Хочешь сказать, ты бы на моём месте убил ребёнка в утробе Турхан? — тихо спросил султан. — Мне казалось, ты другой человек.       — Печально, что я в какой-либо степени был вынужден вас разочаровать. Если бы это спасло жизнь моей любимой женщине и не угрожало миру появлением ещё одного полукровки, который в любой момент может обратиться чудовищем, я бы мешкать не стал.       Мехмед поражённо слушал его, отведя мрачный взгляд в сторону. Посмотрев на него, Алеш учтиво склонил голову.       — Но повторюсь: я не на вашем месте, государь, и мои суждения не должны внушать вам вину за то, что вы посчитали правильным. Ваша совесть и любовь к семье может стать вашим самым главным достоинством... Или же вашей главной слабостью. — Он тяжело вздохнул и зашептал, сжав в кулаке плащ на груди: — У меня дурное предчувствие, султан Мехмед.       — Что ты имеешь в виду? — Мехмед напрягся.       Алеш неуверенно поёжился, пройдя с султаном какое-то время в полной тишине, как будто не знал, как правильно подобрать слова. Тишина и темнота вокруг давила на голову.       — Полагаю, у вас возникал вопрос, почему мы зовёмся предвестниками, хотя не предсказываем будущее? — задал он наводящий вопрос, и когда Мехмед растерянно кивнул, поляк продолжил: — Обратная сторона физического мира называется беспространством. Дар проникать туда и... "вытаскивать" что-либо в этот мир и называется колдовством. Чем больше законов колдовства постигнуто умом чернокнижника и воплощено им в жизнь, тем сильнее соприкасается этот мир и его обратная оболочка. И тем сильнее становятся все остальные колдуны, поскольку они все принадлежат этому беспространству.       — Да, Турхан что-то подобное рассказывала. И как это связано с предвестниками?       — Первые предвестники была результатом бесчеловечных экспериментов культистов. Они продержали их в кошмарных снах, мучая и терзая их разумы, пока в конце концов не позволили очнуться. Результатом этого стали необратимые изменения в физическом строении их тел и душ. Должно быть, Надя рассказывала, что годы мучительных поисков наконец позволили первым предвестникам разрушить путы проклятий и обращать колдовство вспять. Но исконно предвестники умели не только это. Они могли чувствовать будущее. Благодаря тому, что долгое время провели в кошмарных снах, то есть в беспространстве, где возможно абсолютно всё, они могли чувствовать те события, которые могли наступить в ближайшее время.       — Звучит как пугающая, но и крайне полезная способность. Ведь так можно ощутить приближение чьей-то болезни или даже гибели — и попробовать противостоять трагедии, — заметил Мехмед, моментально подумав о том, как бы способности Турхан были полезны в государственных делах.       — Вы правы. Однако ощущение этих альтернативных возможностей было мучительным для предвестников, — остудил его Алеш и выгнул бровь, увидев, как смущённо отвёл взгляд Мехмед. — Потому что эти реальности появлялись не во снах, будто что-то нереальное, а наяву. Многие видели смерти близких прямо перед собой, а через минуту лицезрели тех живыми и здоровыми... Многие теряли разум, потому что не могли отличить явь от иллюзии. Для богобоязненных соседей это было символом того, что предвестниками управляют вселившиеся бесы. Долгое время они подвергались травле и гонениям, пока и вовсе из наших хроник не стёрлось использование предвестия. Осталось лишь название.       Они спустились к реке, и решили сделать небольшой привал, чтобы умыться и передохнуть, свериться со скудными картами. Алеш закатал рукава и умыл лицо в холодной реке, продолжая свои размышления, пока Мехмед задумчиво разглядывал начерченные на пергаменте тоннели:       — Предвестие было порождением извращённого колдовства, а колдовство имеет свойство затухать и мучить того, кто пренебрегает его использованием. Однако нашим предкам удалось подавить этот дар, и он не терзал поколения предвестников долгие годы... До недавних пор.       Догадка Мехмеда отразилась удивлением на его просветлевшем лице. Он оторвался от карты и посмотрел на Алеша, который уложил мокрыми ладонями волосы на макушке.       — Получается, у тебя было видение?       — Да. Первый раз за всю жизнь. И меня это тревожит.       — Отчего же? Ты видел что-то дурное? — Мехмед насупился и осторожно спросил: — Чью-то смерть?       — То, что я видел, не имеет значения... по крайней мере, для этого похода, государь. Тревожит меня другое. Если у меня появились видения, это может означать только одно: граней соприкосновения пространства и беспространства снова стало больше. Первородное Колдовство, это... существо — оно стало сильнее. Это означает, что не только я, но и все, кто связан с ним, ощутят эту... эволюцию.       — Некромантия, — сквозь плотно стиснутые зубы прошипел Мехмед и опустил маску, чтобы растереть лицо. — Если это Михримах... это значит, мы её окончательно потеряли. Сначала она стала ведьмой, потом привела этого грязного шакала в наш дом и пролила кровь наших союзников, ваших родичей... ещё и убеждала отдать моего ещё не рождённого ребёнка, стёрла валиде память и исчезла. Неужели она... — Мехмед сел на небольшой валун и прижал ладонь ко рту, не в силах озвучить нечто столь ужасное.       — К несчастью, не смогу успокоить вас. Колдовство похоже на самый сильный опиат. Первородный одурманивает того, кто может сделать его сильнее, самыми сладкими речами. Искушает его и в конце концов превращает в свою марионетку. Так что, полагаю, от вашей сестры осталась лишь оболочка. Можете считать, что она мертва. Так будет проще вынести эту боль, поверьте мне.       Алеш умел убить человека, не применяя оружия.       — Я не это имел в виду, — Мехмед посмотрел на равнодушного Алеша укоризненно. — В конце концов, она моя сестра, частичка моей души.       — Даже в наших душах живёт море тьмы. И эту тьму необходимо либо обуздать, либо, если не удастся, выкорчевать вместе с корнем, — Венедиш сжал руки в кулаки, вонзившись красными глазами в пустоту перед собой. — Если поддаться ей хотя бы единожды... поверьте, человек больше никогда не станет собой.       Он выглядел как-то очень странно: слишком мрачным, слишком циничным, будто что-то внутри него полегоньку сдвигало дамбу, выпуская понемногу воды.       — Что с вами, Алеш? Вы как будто на себя не похожи.       — Вы ведь наверняка знаете, что я не родной сын Астрид, верно? — вдруг спросил поляк. — И что я полукровка?       — Разумеется.       — И слышали, должно быть, что я сидел в тюрьме?       — Лукаш о чём-то таком упоминал, да, — повёл плечом Мехмед, нахмурив лоб. — Почему вы об этом заговорили?       — Сидел за участие в драке, где я защитил невинного ребёнка? — с издевательским выражением натолкнул его на мысль Венедиш, сузив глаза. — Вы это слышали, не так ли? Так вот — это наглая ложь. Я просидел в тюрьме несколько месяцев за жестокое убийство в богемском городе Брно. Об этом знаю только я.       Мехмед округлил глаза, увидев озлобленное выражение на лице Алеша. Предвестник жевал щёки, будто подавляя гнев, затем повернулся всем телом к султану.       — Да. Я знаю, о чём вы думаете. Что никогда бы не подумали, что такой, как я, может отнять жизнь у таракана и не заплакать? — едко процедил Венедиш, и от его взгляда у Мехмеда поневоле в груди поднялось желание отступить или вооружиться. — Я не плакал. И никогда не жалел о том, что делал. Это колдовство, эта тьма... она поглощает твои мысли. Укрывает в холодные ночи, словно плотное тёплое одеяло. Успокаивает твою совесть. Даёт власть. И делает из тебя монстра.       Казалось, тот дикий пыл, который вскипятил кровь в венах Алеша несколько минут назад, начал утихомириваться. Он выглядел всё хуже и хуже, гнев схлынул с его лица — и теперь он выглядел так, словно его тошнило. Но Мехмед всё ещё не реагировал на его слова. Он понял, что такая исповедь была продиктована этим самым колдовством, которое стало сильнее из-за Михримах.       Оно действительно пробуждало всё то худшее, что было в человеке. И если Михримах действительно стала дланью этого проклятого Первородного, тогда она была и вовсе средоточием всего того, что сейчас как будто выблевать из себя хотел Алеш Венедиш — тот, кого Мехмед считал добрейшим и мудрейшим из всего клана Астрид.       — Простите, — наконец робко прошептал Алеш, растирая взмокший от волнения лоб. Его всё ещё потряхивало в лёгкой лихорадке, глаза были широко распахнуты, будто он был в ужасе. — Не знаю, я будто на мгновение почувствовал подле себя присутствие отца и...       Он замер, оборвав себя на полуслове, когда взгляд его сфокусировался на том месте, где стоял султан Мехмед. Осман недоумённо проследил за его взглядом, но ничего не увидел: перед глазами предвестника было что-то, что видел только он. Лицо постепенно побледнело, и на нём отразилось выражение ужаса. Земля тут же завибрировала под ногами, и через секунду на головы султана и его отряда посыпались мелкие крошки подземной породы, а вокруг них загудел ветер.       — Быстро в реку! Скорее! — Алеш успел только со всей силы толкнуть Мехмеда в плечо, чтобы заставить того инстинктивно податься вперёд, и бросился к воде.       Следующий миг — и окружающий мир обратился сплошным грохотом. Крики, оглушительный рокот разрушающейся породы сдавил голову, и что-что вдруг ударило в спину — взрывная волна откуда-то сзади. В ушах заложило, и Мехмед даже не успел сделать глубокий вдох, как вокруг него уже была толща воды. Лёгкие обожгло водой, горло сдавило спазмом, и султан инстинктивно раскрыл рот, пустив внутрь ещё больше воды. Дикое течение тотчас подхватило его тело и понесло прочь, в глубины пещеры, куда даже смотреть было опасно — там была кромешная тьма. Величественные статуи, поросшие мхом и паутиной, казалось, ехидно посмеялись над новой жертвой, упавшей прямо в жерло темноты, но и их смех продлился недолго. Покрывшись трещинами, статуи надкололись и начали с грохотом осыпаться.       Чудом высунув голову из воды, Мехмед налетел грудью на выпирающий сталагмит, захлебнулся и провалился в небытие.

* * *

      Грудь невыносимо сдавливало, лёгкие обжигало, но султан отчаянно боролся за жизнь. Под его веками мелькали разные размытые лица, совершенно без какого-то смысла, будто он был в бреду. В одно мгновение он ощутил сильный толчок в груди, словно разряд молнии заставил его сердце бешено заколотиться, прогоняя кровь и кислород по телу. Холодный пещерный воздух ворвался в лёгкие, и он резко очнулся, принявшись откашливать воду.       Перед его взором сначала было темно: он видел только чёрные потолки пещеры, но затем перед замыленным взором замельтешили белоснежные локоны.       — Если бы вы испустили дух, было бы так трагично, ваше величество, — глухо забарабанил голос Ишкибала в заложенных водой ушах. — Что ж, добро пожаловать обратно в свой кошмар.       Мехмед повернулся на бок, чтобы выплюнуть оставшуюся воду и свирепо посмотрел на энтропанта.       — Ты... спас меня?       — Обойдёмся без благодарственных поцелуев, ваше величество. Если бы я дал вам умереть, пришлось бы потом выслушивать нотации от моей принцессы. Конечно, я не против, если у них будет занимательное продолжение, но мне бы не хотелось, чтобы темой нашего грядущего разговора были посторонние люди.       — Посторонние? Не забывай, что ты говоришь о моей сестре, культистский выродок...       — Сестре, на которую ты всё последнее время смотрел, будто она демоница во плоти? Я, конечно, знаю, что государем не стать, если ты не лицемерен до скрежета зубов, но в самом деле... — Его циничный голос резал слух, и Мехмед сдержался, чтобы не ударить его в лицо. — Тебе самому от себя не тошно, а, султан?       — Да и ты помогаешь Михримах не из сердечных чувств, — выплюнул падишах, зачёсывая мокрые пряди на макушку. — Не тебе трепать языком о лицемерии.       — Откуда тебе знать. Может, я без ума от твоей сестры? И вспорю брюхо любому, кто встанет на её пути? — нагло ухмыльнулся он. Серые глаза хищно сузились, словно он был гадюкой, глядевшей на мышь. — Любому. Даже её маленькому лицемерному братику, который к этому моменту ни разу не выказал ей доверия.       — Если бы я не доверял Михримах, она давно бы уже была в руках Оздемира, несмотря на наши семейные узы. И даже сверх того...       Ишкибал лишь вопросительно поднял бровь, но раздавшийся неподалёку жуткий гул оторвал их от перепалки. Придя полностью в себя, султан проморгался и огляделся. Вокруг было душно, сыро и бесконечно темно. Единственным светом было небольшое подобие костра, который развёл этот культист не без помощи своего колдовства. И несмотря на то, что они вынырнули из течения воды и едва не погибли, выглядел он свежее, чем когда сопровождал их.       Словно колдовство возвращало его телу жизнь.       — Где все остальные? Алеш и другие предвестницы?       Ишкибал лениво пожал плечами, едва не начав рассматривать свои ногти.       — Надеюсь, сдохли. Чем меньше я наблюдаю лицо этого фальшивого святоши, тем свободнее мне дышится, по правде говоря. Если бы пришлось взамен на мирный договор передать, например, вашу кроткую тётушку с пузом в лапы Культа, я что-то сомневаюсь, что он с той же чванливой физиономией безропотно бы последовал этому требованию.       — Ещё слово о ком-то из моей семьи — и я утоплю тебя здесь. Не думай, что спасение моей жизни что-то значит после всего, что ты сделал нашей семье, — прошипел Мехмед неприязненно. — Мне омерзительно даже на твою мерзкую рожу смотреть, чудовище. Ты дышишь только ради того, чтобы мы уничтожили Культ. Тебе настанет конец, как только всё закончится, так что не рассчитывай на иной исход, Ишкибал.       Тот тихонько хмыкнул.       — Боженьки. У меня аж колени затряслись... До тебя ещё не дошло, да?       — О чём ты?       Ишкибал многозначительно вздёрнул подбородок, указывая на потолок над ними.       — Это не было обычным землетрясением. Это была взрывчатка. Кто-то ой как не хочет, чтобы ты возвращался обратно на поверхность, ваше величество. Возможно, тот, кому ты из своей глупости или самонадеянности вдруг решил довериться, несмотря на всё. Валах удивительно смел для его-то положения. Хм... Стоит отдать ему должное. Когда буду сворачивать ему шею за то, что тот посмел коснуться моей принцессы, пожалуй, поинтересуюсь...       В этот раз султан не отреагировал вспышкой злости, хотя Ишкибал и провоцировал его. Зрачки Мехмеда угрожающе сузились, но как только он в полной мере осознал эти слова, он застыл. Морщины на его лбу разгладились от накатившего осознания. Он вспомнил то странное анонимное послание, которое ему принесли, когда они были с армией в лагере и дожидались Оздемира. Нелепейшего содержания.       "Отправляйся в подземелье незамедлительно и не оглядывайся назад, дорогой брат! Ты не должен отдать эту победу Оздемиру!       Твоя заботящаяся сестра, Михримах Султан."       Почему он решил, что нарушить план осады было хорошей идеей? Потому что не доверял Оздемиру, который столкнулся с его валиде и Ибрагимом в погоне за Когтем? Или потому что хотел доказать самому себе, что всё ещё может довериться своей младшей сестре? Она ведь не могла... не могла загнать его в ловушку? Не могла оказаться волчицей в овечьей шкуре, которая всё это время умело играла перед ними?       — Хм, твоё лицо не предвещает ничего хорошего, — произнёс Ишкибал тоном, полным недоверия. — Признаться, я удивился, почему ты решился спуститься вниз, не дожидаясь этого валашского недоумка. Но ведь... ты не настолько глуп, чтобы решиться на это, если бы он сам посоветовал тебе...       — Это Михримах... Письмо отправила мне Михримах. Незадолго до того, как мы спустились в подземелья, я получил письмо от неё. Я подумал... что она исчезла из дворца и узнала что-то очень важное об Оздемире.       Услышав имя своей подопечной, Ишкибал нахмурился, и вся надменная фальшь мигом схлынула с его лица. Он поднялся на ноги и посмотрел на султана, который немигающим взглядом прожигал костёр.       — Так это она сказала тебе спуститься сюда? — не дождавшись ответа, энтропант захрипел: — Это она решила так похоронить всю свою драгоценную семейку? С глаз долой — из сердца вон? Как знакомо и бессердечно...       Бывший спутник магистра сжал ворот мокрой рубашки и резко дёрнул, словно та начала его душить.       — И очень непохоже на мою принцессу.       Несмотря на смысл сказанных слов, Ишкибал выглядел больше озадаченно, чем озлобленно. Конечно, Персефона могла выкинуть что-то эдакое — и пожар в Меджидийе был тому лучшим доказательством.       — Нет... Я не могу в это поверить. Михримах... не могла предать нас. Предать меня, свою семью. Нет. — Мехмед вспомнил слова Алеша, сказанные до обвала, и подлетел к Ишкибалу, схватив того за грудки. — Это правда? То, что сказал Алеш по поводу усиления колдовства? Ты чувствуешь какие-то изменения? Михримах... она действительно сделала это?       До этого момента Ишкибал даже не задумывался над тем, насколько хорошо себя чувствовал, сравнивая ещё со своим состоянием час назад. Тогда он был как будто опустошён и иссушен, а сейчас вдруг испытывал прилив сил и хладнокровия. Даже без труда вытащил из воды султана и привёл его в чувства.       Словно границы его возможностей расширились. Сначала он списал это всё на то, что обратился к колдовству после небольшого перерыва и вновь обрёл контроль над собой, но сам же понимал, что это было абсурдно.       — Так значит, малютка принцесса... — Зубы Ишкибала задрожали от нервного возбуждения, когда и он начал потихоньку укладывать в голове эту мысль. Полегоньку на губах проступал оскал. — Она и впрямь подняла какого-то мертвеца... Ах моя маленькая непослушная принцесса... что же ты наделала, чёрт тебя дери...       — Нет, закрой свою пасть!       Ледяной тон Мехмеда разрезал воздух так, что даже Ишкибал вынырнул из своих мыслей и посмотрел в голубые глаза, бывшие сейчас абсолютно пустыми и непроницаемыми.       — Это кто-то из твоего грязного Культа... — жёстко надавил на него Мехмед. — Это просто не может быть моя сестра!       — Ты снова пытаешься отрицать очевидное, да? А ты не слишком быстро соображаешь.       Мехмед замахнулся и вовремя остановил себя, стиснув челюсти. Он не собирался марать об него руки и лишь тяжело выдохнул, диким взглядом прожигая тонкое скелетоподобное лицо энтропанта в его фальшивом юном облике.       — Пока ты нужен в роли пушечного мяса, я тебя не трону. Но когда я выберусь отсюда, эта жизнь покажется тебе настоящим адом. Слышишь? Ты больше никогда — никогда! — не увидишь лица моей сестры. Я искореню всю эту крысиную чуму, которую вы принесли в мою страну, и всё станет как прежде.       — В роли султана ты продержишься не дольше, чем я — в роли пушечного мяса. Ты казался мне умнее. Всё-таки вы с принцессой одной крови, а она явно поумнее тебя.       — Что ты сказал?!       — Что слышал, — огрызнулся энтропант. — Принцесса сама сделала этот выбор. Я был против с самого начала — поэтому и пытался в отсутствие контроля над собой поработить её, обуздать её силу... Существо, что её искушает уже давно, это не я, а сам Мола Фис. Вот на кого ты должен желчь свою направлять...       — Послушай меня, вшивый пёс!..       Эти игры и пустой трёп вконец надоели Ишкибалу. Он резко ожесточился в лице, кожа приобрела в тенях пещеры черноватый оттенок, и он схватил встречно за грудки султана.       — Нет, это ты меня послушай, самонадеянный сопляк. То, что я кокетничаю с тобой из нежелания рвать сердце моей принцессе, не говорит о том, что я не могу превратить тебя в скулящую собачонку, если пожелаю. Твоя показушная властность во дворце произвела впечатление, но мне не нужно таскать тебя за волосы, чтобы заставить пожалеть о своих жалких словах.       Он сощурился, и между их глазами пробежал электрический разряд неприязни.       — Соловей тебе рассказывала, должно быть? Я всю её деревню вырезал. Порубил на куски их тела и сжёг дотла. Женщин, стариков и детей. И думал ещё башку её матери притащить Соловью на блюде, чтобы вырвать её странное сердце полукровки и принести Каллисто для опытов.       Лицо Мехмеда подёргивало от ненависти, но он молчал, сцепив зубы. Мрачный оскал Ишкибала постепенно потух, и он снова стал выглядеть так, как обычно — бесстрастно и отрешённо. Как это сделал чуть раньше сам падишах, Седрик оттолкнул от тебя Мехмеда и брезгливо вытер руку об одежду.       — Так что я советую тебе не пушить зазря передо мной хвост, юноша, и научиться разговаривать с теми, кто сильнее тебя и опытнее, с должной... хоть бы настороженностью. Будешь править — пригодится, уж поверь. Если ты не заметил, здесь некому тебя защитить, кроме меня.       — Я не нуждаюсь ни в чьей защите. Тем более — в твоей!       — Вот как? Поэтому ты стоишь и треплешься, хотя должен бы уже час как кормить рыб на дне подземного озера? — выгнул бровь Ишкибал насмешливо, оглядывая мокрого с ног до головы султана.       Тот судорожно вздохнул и произнёс проклятье на арабском, отвернувшись от Ишкибала и пригладив ладонью вьющиеся волосы на макушке.       — Почему Михримах сбежала?       — Тебе допроса с пристрастием в камере не хватило, так? Ты упёртый или всё-таки глупый?       — Ты говорил об искушении Мола Фиса, Первородного Колдовства, верно? — сузил глаза Мехмед. — Что это за существо?       Ишкибал пожал плечами.       — Не знаю.       — Не знаешь? — нервно усмехнулся султан. — Не ты ли был сильнейшим в Культе? Как ты можешь не знать прародителя своего дара? Не держи меня за глупца.       — Этот демон не показывается кому попало. Только тем, в ком видит потеху для удовлетворения своей скуки, или тем, кто может расширить границы колдовства в этом физическом мире. Я чертовски опасался, что принцесса попадёт в поле интереса этого демона, однако... — Ишкибал сжал кулаки с кровожадным видом. — Я знаю, что он всё-таки добрался до неё. Это объясняет, почему Первородный перестал терзать меня, хоть я и предал его доверие. Я больше ему не интересен... или это принцесса вступилась за меня.       Мехмед последние слова уже плохо понимал и дослушивал с отсутствующим видом.       — Михримах бросила собственную семью. Не думаю, что ей есть дело до тебя.       — Она бы не сбежала, если бы не ты. — Насмешка снова сменилась оскорбительной непочтительностью в голосе Ишкибала. — Михримах может и избалованная принцесса, но она никогда ничего не делает просто так.       Падишах с воинственным видом сверкнул глазами на культиста.       — Хочешь сказать, это я виноват?       — А ты догадлив, — фыркнув, пожал плечами Ишкибал. — Иначе почему у тебя было такое лицо, когда ты понял, что это твоя сестра заманила тебя сюда?       — Что ты имеешь в виду?       — У тебя на лице было написано: "Я так и знал".       Мехмед оглох на мгновение, мышцы рук его ослабели, и он отступил назад, чтобы скрыть своё лицо. Ему бы хотелось разорвать Ишкибала на куски хотя бы ради того, чтобы не слышать этих слов. Ведь правда: Мехмед был шокирован, разбит, но... он как будто не удивился.       — А впрочем, в чём смысл сомневаться. Может, принцесса просто всегда хотела власти, какую пророчил статус наследника тебе и твоим братьям? Хотела стать могущественной? И раз для этого потребовалось уничтожить тебя и остатки твоей семьи, может, стоит с этим просто смириться?       — Что ты несёшь?! — воскликнул Мехмед, резко повернувшись. — Не смей так говорить о Михримах!       — А что, я сказал что-то, о чём ты сам не думал? Колдовство ведь извращает, вытаскивает всё худшее, что есть, на поверхность. Ведь ты думаешь, что человек в таком случае лишён выбора, он просто безропотно станет чудовищем, — лукаво ухмыльнулся Ишкибал, склонив голову набок. — Ваша матушка, кажется, всегда относилась к принцессе строже всех, пытаясь воспитать в ней покорную копию себя. А любимый батюшка ласково обзывал жемчужиной, после чего без раздумий использовал её, словно разменную монету, чтобы купить преданность какого-то вонючего валашского пса. По-твоему, она хоть когда-то чувствовала себя полноценным человеком? К тому же, собственный брат не научился ей доверять... По мне, ничего удивительного, что она решила сделать тебя героем войны посмертно, чтобы затем избавиться от Оздемира и встать во главе целой Империи. Принцесса ещё большая сучка, чем Каллисто, если поду...       Видеть это надменное ухмыляющееся лицо человека, на чьём счету было столько невинных жертв, стало невыносимо. Ятагана на поясе не оказалось, султаном ведали инстинкты, и ярость вдруг так сильно вскипятила ему кровь, что он рванул вперёд без колебаний. Мехмед в долю секунды материализовался рядом с Ишкибалом, чтобы со всей силы ударить его по челюсти. Энтропанта откинуло в сторону, и он рухнул в грязь лицом, захрипев. Падишах сел на него, развернул к себе лицом и притянул за грудки плаща.       — Не смей так говорить о моей сестре! — прорычал он в дикой ярости. — Ты ничего не знаешь о ней, проклятая мразь! Михримах всегда готова была пожертвовать собой ради нашей семьи! Ради нашей матери она спуталась с таким ублюдком, как ты! Продала свою душу этому проклятому шайтану! Отреклась от Нурбану, которую считала своей сестрой!       Кровь окрасила раздвинувшиеся в мерзкой усмешке губы Ишкибала, когда он хитро посмотрел прямо в глаза султану.       — Сам-то веришь в то, что говоришь, щенок? Если бы принцесса захотела, венецианка не погибла. И вытащила вашу мать раньше, ведь была вместе с ней в Иншалосте. Видела её страдания, наслаждалась ими — потому что ваша мать никогда не относилась к ней, как к человеку, только как к своему придатку. Принцессе давно наплевать на вас, малютка-султан, колдовство лишь показало ей это. Не потому ли она предложила тебе отдать Соловья с её утробой Каллисто, словно кусок мяса? Она бросила тебя здесь, потому что ты просто стал препятствием на её пути...       За новым ударом последовал скорбный хруст челюсти. Ишкибал неловко откашлялся, зажмурившись от противной боли, но Мехмед становился лишь увереннее. Он встряхнул энтропанта, вдавив большие пальцы в его худощавое горло.       — Если бы Михримах хотела избавиться от меня, она бы так и сделала уже давно! — вскрикнул он, едва сдержавшись, чтобы не плюнуть ему в лицо. — Хотела бы отдать Турхан — отдала, а не сидела у её постели! Добила бы валиде, а не спасла её! Моя сестра никогда нас не предаст!       — Тогда почему ты оказался здесь? — выгнул бровь культист. — Почему валашская псина наверху, а ты здесь — и твоя армия разделена и погребена под завалами?       Челюсти Мехмеда затряслись, голубые глаза хаотично забегали по лицу Ишкибала, прежде чем руки султана резко отпустили его грудки. Энтропант ударился затылком об камни и застонал. Мехмед тяжело поднялся на ноги и отряхнулся.       — Михримах наверняка что-то задумала. Что-то, что я бы не позволил... Но если ты, ублюдок, — он ткнул в него пальцем, яростно блеснув глазами, — ещё хоть слово скажешь о том, что она предательница, клянусь, я раскрошу тебе все кости!       Ишкибал вытер кровь с лица и губ, оперевшись другой рукой на землю, и тихо хмыкнул.       — Я знаю, маленький султан.       — Что? — подождав пару секунд, спросил Мехмед.       Ишкибал посмотрел на него, как на неразумное дитя, и неловко поднялся.       — Пока я не начал обвинять её, ты отказывался доверять принцессе. Я же тебя немножко спровоцировал, и вот результат.       Секундное возмущение потухло, когда Мехмед увидел серьёзную мину на лице Ишкибала, и поражённо опустил плечи.       — Кто бы мог подумать, что ты так переживаешь о наших отношениях с Михримах.       — Мне вообще наплевать, — пожал плечами Ишкибал с честным видом. — В сущности, мне было бы гораздо выгоднее, разделись вы с принцессой окончательно. Но твоё недоверие может навредить ей. Что бы она ни задумала.       — То есть ты действительно не знаешь, что всё это значит?       — Нет.       — Может, записка была не от неё, а печать была украдена? Оздемир хотел посеять между нами раздор...       — Нет, всё верно. Дело в Персефоне, — раздался пронзительный голос сбоку.       Мехмед машинально отступил назад, приняв боевую стойку, и огляделся в поисках неприятеля. В отличие от него, спокойный Ишкибал только зажмурился и раздражённо вздохнул, медленно повернув голову на звук. Из темноты к ним вышла закутанная в тёмный плащ фигура.       — Мы все это почувствовали, — продолжала незнакомка. — Была разрушена ещё одна непостижимая доселе граница... Произошло воскрешение, и каждый из нас это почувствовал. Почувствовал силу Персефоны. Она была избрана Первородным. Никто больше и не думает сомневаться.       — Кто ты такая? Отвечай! — прошипел Мехмед, агрессивно оскалившись.       Неизвестная отбросила с головы капюшон, и на грудь упали длинные каштановые кудри. Холодные глаза с виду молодой ведьмы взглянули на султана и чернокнижника с грузом долгих лет жизни.       — Лета, — протянул Ишкибал со странным выражением лица. — Ты не дождалась, когда я приду к тебе, чтобы умертвить, и решила ускорить этот момент?       Ведьма перевела взгляд с султана на бывшего союзника и колюче усмехнулась, прищурившись.       — Смешно, — фальшиво улыбнулась она и вернула своё внимание падишаху. — Я пришла поговорить с то...       Лета сделала пару шагов к ним и остановилась, когда горло её вдруг резко перехватило. Ишкибал сжал руку в кулак, и ведьма испуганно задохнулась.       — Поговорить? Как мило. Мне любопытно, где же Каллисто? — энтропант демонстративно оглянулся. — Ждёт подходящего момента, чтобы эффектно перед нами появиться? Не стоит. Я не самый большой поклонник сюрпризов и прелюдий.       — Её... — захрипела она, коснувшись пальцами горла, которое будто покрылось корочкой льда. — Её здесь нет... Я правда пришла... поговорить...       — У тебя минута, пока я не разорвал твои лёгкие, — пообещал энтропант со скучливым видом и немного ослабил удушающее колдовство. Лета попыталась вздохнуть полной грудью, но тщетно.       — Каллисто... Она предала нас, бросила. Наша матрона оказалась предательницей... Я... Мы с сёстрами... — Губы Леты начали бледнеть. — Мы не хотим умереть... Мы поможем вам... в обмен на наши жизни...       Смех Ишкибала жутким гулом распространился по пещере.       — Послушная шавка Каллисто решила потявкать против своей хозяйки? — ухмыльнулся Ишкибал и тотчас посерьёзнел, сдавив горло Леты ещё сильнее. — Думаешь, я идиот, Лета? Забыла, как ты думала убить меня на том холме? Я ничего не забыл. Я очень злопамятный ублюдок, как ты помнишь.       — Этот взрыв... Она знала. Незадолго до него Каллисто вызвала меня и нескольких сестёр... она сказала, что этот малявка-полукровка — всё, что имеет значение, и мы должны сделать всё, чтобы он выжил... Но все мы не могли сбежать, поэтому она предложила нам сбежать и бросить всех братьев и сестёр... затем прогремел взрыв.       — Она бросила даже Ксану и Сандро? — спросил Мехмед хмуро. — Они ведь её союзники.       Ишкибал помрачнел больше обычного и поиграл челюстями, сдерживая гнев.       — У Каллисто нет союзников. И никогда не было. У этой паучихи своя война вне границ морали и правил. Она не побрезгует предать свою семью и подопечных, ей наплевать на Культ, в отличие от Ксаны, и у неё нет какого-то идеала, как у Сандро.       — Она не моргнув глазом убила двух ведьм Сандро, которые пытались её остановить. — продолжала Лета, внимательно глядя на султана и энтропанта. — Потом она забрала мальчишку и нескольких усмирённых... и скрылась.       — Мой племянник не в Иншалосте? — Брови Мехмеда сошлись на переносице. — Где он? Куда колдунья могла уйти?       Произнеся этот вопрос, Мехмед вдруг застыл и встретился взглядами с Ишкибалом.       — Значит...       — Оздемир, — понял его без слов Ишкибал.       Значит, он и впрямь был в сговоре с Каллисто.       — Это хорошая новость: мой племянник не пострадал от взрыва, и осада города его не заденет, однако... — Мехмед упёр руки в боки и тяжело вздохнул. — Это лишает весь поход всяческого смысла.       Услышав судорожные всхлипы Леты, которая то ли хотела согласиться с этим, то ли уже собиралась терять сознание от недостатка кислорода, Ишкибал взмахнул рукой и развеял колдовство.       — С чего нам верить тебе, Лета? Ты должна была придумать убедительную легенду, что это не ловушка.       Лета начала яростно откашливаться, обхватив горло пальцами, и свирепо посмотрела на бывшую правую руку магистра. Квадратное лицо с тяжёлым подбородком было всё исполосовано вздувшимися венами.       — Какая, к чёрту, ловушка... Посмотри на себя, Ишкибал! Вы даже до Иншалоста не доберётесь после... после этого взрыва... — Лета прерывисто вздохнула и снова закашлялась. — Ловушки не нужны, чтобы уничтожить вас прямо сейчас... Но если тебе угодно, взгляни на это.       Из внутреннего кармана плаща Лета достала кинжал, обагренный кровью. Безразличное выражение испарилось с лица Ишкибала, и он приоткрыл рот в изумлении, вонзившись взглядом в медовые глаза подручной Каллисто.       — Ты осознаёшь, что сейчас отдаёшь мне? Как ты...       — Я ранила её, когда сестра-матрона пыталась сбежать, — сумрачно прохрипела Лета, опустив плечи. Несмотря на всю ситуацию, было видно, с каким трудом ей было идти против той, что заменила ей семью. — Я просто хотела, чтобы мы выжили, нашли силу, благодаря которой мы бы никогда больше не были гонимы другими. Сначала Соловей, потом этот мальчишка... Я отказывалась понимать, что она просто использует нас.       Ишкибал неотрывно смотрел на кинжал в её руках. За много — очень много — лет, проведённых в Культе, лишь один раз он видел кровь Каллисто. И тогда она её использовала для лечебного зелья, чтобы залатать его раны, когда они столкнулись с австрийскими солдатами. Каллисто настолько параноидально относилась к тому, чтобы ни единая капля не покинула её вены, что кинжал в руках Леты сейчас выглядел настоящим кладом. Лета вкладывала в руки Ишкибала оружие, способное подавить колдунью. Всё, что оставалось, это найти предвестника, который бы согласился на такой ритуал, но это явно не было проблемой.       И всё же в сердце Ишкибала что-то странно переворачивалось, когда он смотрел на запёкшуюся на лезвии кровь. Лета, поразмыслив, сделала один шаг к энтропанту, но Ишкибал остановил её, выставив ладонь. Всё-таки он не мог позволить подручной Каллисто, бывшей или нет, подойти к нему с холодным оружием.       — Ксана знает, что ты здесь?       — Нет. Она заперлась в Чертоге. Когда всё это случилось, Каллисто и мы были в Храме адептов. Оттуда же она и сбежала. С Ксаной сейчас весь Ковен, и они будут защищать Верховную даже ценой своей жизни. Я... не хочу, чтобы мои братья и сёстры пострадали из-за её лжи.       — Много же стоит твоя преданность, если подумать. Кажется, ты говорила, что умрёшь за Каллисто.       — Я бы умерла за ту, которая подобрала меня на улице ребёнком и привела в зарождающийся Культ... — просипела злобно Лета, нервно отбрасывая назад мелко вьющиеся волосы. — Я была предана той, которая, как мне казалось, жила ради нас, своих подопечных, своих детей. Но теперь, когда её нелепый, дикий замысел с полукровками стало возможно претворить в жизнь... Мы поняли, что были для неё лишь подопытными мышами... и что она выкинет нас, если захочет.       Ишкибал неплохо знал Лету, которая постоянно крутилась волчком вокруг Каллисто, которую считала своей матерью. Если то, что она говорила, было правдой, тогда она наверняка переживала предательство этой паучихи весьма болезненно. Да и актриса из неё всегда была никакая: всегда всё в лоб говорила, дерзила даже ему, Ишкибалу, хотя он был могущественнейшим энтропантом Культа.       — Положи кинжал на землю и отойди.       Лета послушно последовала указаниям Ишкибала, и тот подошёл к оружию. Однако едва он коснулся пальцами рукояти, на которой были капли крови Каллисто, внутри Ишкибала что-то взорвалось оглушительными фейерверками. Он согнулся напополам, ощутив, будто что-то сковало горячими, как лава, щупальцами его грудь. Опустившись на одно колено, он схватился за голову.       — Ишкибал? — окликнула его Лета.       — Что с ним? — нахмурился Мехмед, приближаясь к энтропанту, но продолжая искоса наблюдать за колдуньей. Больше всего его напрягало, что у него не было меча, чтобы защитить себя. — Ты что-то нанесла на кинжал? Яд?       — Нет, — покачала головой Лета. — Хотела бы, но нет.       В его мозг будто воткнули миллиарды тоненьких иголок. В грудной клетке всё ещё пекло, как в аду, и эти чувства раздирали его напополам. Ему вдруг показалось, что всё вокруг закружилось и потемнело, а затем время обратилось вспять и откинуло его обратно в зелёные годы.

***

      ...Он снова увидел размытое лицо Каи, которая утонула в луже собственной крови, часть которой была и на его руках. Вот он тянется этими пальцами к своим наполовину белоснежным волосам, окрашивая их в красный, и кричит так громко, будто ему из груди вырывают сердце. Его трясёт, от собственного крика глохнут уши, вокруг себя он слышит только стоны, плач и оглушительный лязг стали. Стокгольм разрушен до основания из-за него. Кая умерла из-за него.       Из-за этой ведьмы. Из-за проклятой Эруины Йоргенсен. Этой проклятой твари в железной маске, которая использовала его, будто игрушку, чтобы обратить против его отца, против его народа, чтобы выставить его предателем и убийцей. Сквозь замыленный взор он видит, как проклятые датчане выкалывают его отцу глаз и выливают кислоту на волосы и шею. Пелле орёт так пронзительно, так нечеловечески, что Седрику кажется, будто человеческий слух не должен слышать таких звуков, иначе разум его попросту не выдержит такого. Сердце колотится, как сумасшедшее, разбиваясь о грудную клетку, кровь кипит, и Седрик подрывается с места, скользя на луже крови Каи, и кидается прочь, чтобы не видеть этого.       Мир с каждой секундой становится всё мрачнее и серее, будто воздух выкачивает краски из домов, неба, земли, людей. На улице Стокгольма продолжается резня: вокруг пламя, ошмётки плоти, ручьи крови. И Ишкибал знает, что он всему виной. Знает, что только Эруина знала о его плане насчёт датчан. Пока бежит, едва переставляя ноги, он догадывается, кто выдал его датскому королю Кристиану и его прихвостням.       В их убежище, в старом доме Северной Колдуньи он видит её. Не помня себя, он бросается на неё, чтобы убить, заставить заплатить за жизни убитых своей кровью, как вдруг раскатистый смех вонзается в его слух, парализуя его. Эруина врезается ладонью в его грудь. Рука Ишкибала, в которой он держал меч, застывает над головой черноволосой ведьмы, и губы Эруины вдруг раскрываются под маской и касаются его собственных. Этот поцелуй похож на то, как гадюка разрывает губами плоть и впрыскивает в рану свой яд, чтобы убить свою жертву в страшных муках. Ишкибал чувствует, как по щекам его катятся слёзы. Его наставница, его старшая сестра, его опора и вдохновительница — та, что пообещала дать слабенькому и бесталанному от природы Седрику огромную силу, оказалась гнусной предательницей.       Он понимает, что поцелуй вытягивает из него силы, волю и жизнь, только когда мышцы его вдруг резко ослабевают, меч с громким лязгом выпадает из рук, и Седрик обмякает в её руках. Её зубы всё ещё вонзены в его губы, противный шершавый язык ведьмы проходится по кровоточащим ранкам, и он чувствует, как она смеётся.       Ему хочется рвать, метать, плакать, стенать и проклинать... Но он не может. Не только кровь и сила отпускают его мышцы с каждой секундой, но и как будто воля к чему-то. Он ощущает привкус чужой крови в своём рту, которая смешивается с его собственной, а затем ощущает странный жар, который проносится от корней до кончиков волос там, где белизна ещё не тронула их. Когти ведьмы вонзаются в его кожу на груди, и этот невыносимый жар, полный агонии и удушья, вдруг начинает отступать. Словно на раскалённый чугун выливают прохладную воду. Отступают боль, страхи.       — Мой Седрик... Мой милый Седрик... — только она одна могла называть его так. Раньше эти слова вызывали в нём трепет и смущение, затем гордость, возмущение, ненависть... а теперь отзывались лишь пустотой внутри него. — Ты всегда будешь принадлежать только мне одной, мой милый Седрик... Я всегда буду с тобой, мой идеальный, сильный Седрик...       Слова Эруины обволакивали его воспалённый ум сладкой патокой, и ему хотелось раствориться в них, поскольку он начал чувствовать, как всё вокруг него начало резко терять всякий смысл. Зачем бороться? Зачем ненавидеть? Зачем любить? Зачем мстить? Ведь в конце — неизбежная пустота в когтистых лапах Первородного.       — Однажды ты сам ко мне придёшь, мой милый Седрик... Я знаю, ты поймёшь меня. Сегодня положено начало новой истории... Однажды я создам Культ из детей, пред которыми преклонят колено все... И ты поведёшь их вместе со мной, ведь ты — моё лучшее творение...       Она обнимает его лицо руками, и всё, что он видит, прежде чем утонуть во мраке, это яркие зелёные глаза в прорезях железной маски.       — Ты же никогда не оставишь меня, правда? — прошептала она ему в волосы, коснувшись холодным металлом взмокшего лба безразлично смотрящего вперёд Ишкибала. — Ты ведь не похож на своего отца, да, Седрик? Ты всегда будешь рядом со мной. Ты никогда не поднимешь на меня руку, не бросишь — не сможешь. Ты принадлежишь мне больше, чем любой другой мой подопечный... Твои мысли, твои силы, твоё страстное сердце — всё это моё... до капли...

***

      Кинжал Леты выпал из его рук, когда головная боль наконец отступила. Подняв затуманенный взгляд, он увидел озадаченные лица Леты и Мехмеда. Почему именно сейчас он вспомнил о тех страшных днях, которые уже давно не всплывали в его памяти и не отзывались никакими чувствами? С того дня всё было таким размытым и отрывочным, что он всерьёз думал о том, что это его мстительный ум придумал все эти воспоминания. Порой он сомневался даже в существовании Колдуньи с Севера, посчитав, что его разум создал её, чтобы оправдать свою вину в разрушении Стокгольма.       — Ишкибал? Что с тобой? — спросила Лета, тронув плечо энтропанта.       Тот уже более осмысленно посмотрел на подручную Каллисто и сбросил с себя её руку. Затем поднял с земли кинжал и снова прикоснулся подушечками пальцев к лезвию, где была кровь матроны Культа.       — Это действительно кровь Каллисто?       — Разве ты не чувствуешь? — выгнула бровь Лета. — Вы же с матроной были... вместе много лет. Как ты...       — Где сейчас Сандро? Они виделись с Ксаной? — резко спросил Ишкибал, тут же обратившись холодной и неприступной стеной. На его лице вновь не было ни единой эмоции.       — Сандро ещё не возвращался в Иншалост. Мы боимся, что если это случится, то Культу настанет конец. Если верховная поверила тому, что сказала Персе...       — Сколько братьев с тобой?       От того, как быстро переменился Ишкибал и начал задавать вопросы, Лета заметно растерялась.       — Шесть братьев и сестёр.       — Этого мало, — стиснул зубы Ишкибал, задумчиво прикрыв веки. — Что делают остальные?       — Большая часть усмирённых сбежала с Каллисто. Ковен сейчас в Чертоге — охраняет верховную. Часть Культа на границах Иншалоста...       — Часть? — поднял брови Мехмед, напрягшись. — А остальные, значит, направились в тоннели, чтобы встретить моих воинов?       — А ты догадлив, — съязвила Лета, сжав руки в кулаки и ядовито ухмыльнувшись. — Или ты считал, что мы сложим оружие и преклоним колени перед тобой?       — Прощения вам всё равно не будет, — выплюнул Мехмед неприязненно. — Даже если вы поможете нам, наказание всё равно последует.       — От твоей армии остались рожки да ножки, и ты думаешь, что в состоянии торговаться? — хмыкнула ведьма насмешливо.       — И всё же, когда мы победим, вы не сможете уйти от правосудия.       — Я и мои братья и сёстры делали лишь то, что нам приказывали. Мы могли бы умереть, но унести с собой ещё дюжину ваших людей, но не стали это делать. Довольно скверно будет звучать предложение отступить от битвы, если за этим всё равно последует наказание. Поэтому, если ты пообещаешь другим сохранить жизнь, возможно, на нашу сторону встанет ещё больше членов Культа.       Мехмед с прищуром наклонил голову и побарабанил пальцами по предплечью. Он не должен был руководствоваться эмоциями, только холодным расчётом. Если не пообещать культистам безопасность, ещё больше восстанет против него и других османов, ведь терять им будет нечего.       В конце концов, культистами можно было воспользоваться. Должно быть, покойный султан Сулейман поступил бы совсем иначе, не оставив ни единой живой души в Культе после победы...       Но Мехмед — нет.       — Вы не сможете так просто покинуть Империю, люди будут преследовать вас. — Он погладил пальцами бороду. — Но вы можете получить шанс на искупление, если останетесь и поможете людям восстановиться после войны.       Лета спрятала ухмылку за ладонью и бросила острый взгляд на султана.       — Разумеется, "владыка". Мы смиренно исправим всё то, что натворили. А ты взамен пообещаешь нам безопасность.       — А тех братьев и сестёр, которые не встанут на нашу сторону, ты согласна, чтобы османы отправили на костёр? — спросил провокационно Ишкибал. — Твоя любовь к Культу, который считаешь семьёй, такая трогательно контекстуальная, Лета.       Ведьма отняла руку от лица и безразлично пожала плечами.       — Это их выбор. Так что, каков ваш ответ?       Энтропант скосил взгляд на Мехмеда и с хищным прищуром выгнул бровь, словно спрашивая его мнение. Султан вторил выражению его лица и повёл плечом.       — Полагаю, выбор у меня невелик. Но для начала ты поможешь мне найти моих людей. В одиночку мы не справимся.       — Хм, мы тут нашли кое-кого неподалёку, — Лета указала в сторону пещер и улыбнулась. — Такой узкоглазый юноша с чрезмерно свирепым видом.       — Это Адиль. Слава Аллаху, он жив, — вздохнул облегчённо Мехмед и решительно направился туда, откуда пришла Лета. — Мне понадобится оружие.       — Всё, что его величеству будет угодно, — бросила ему в спину Лета и, когда Ишкибал зашагал рядом с ней, она наклонилась к его уху. — Сначала был в услужении у одного властелина, теперь — у другого. Нравится бегать за господами, как собачонка, когда в твоей власти превратить их всех в пыль?       — Хорошо, что ты это понимаешь, дорогая, — Седрик искоса посмотрел на подручную Каллисто и изогнул губы в волчьем оскале. — Я и вправду люблю превращать в пыль тех, кто действует мне на нервы. И я обязательно вернусь к своему любимому занятию, когда разберусь с теми, кто меня предал. Не сомневайся, Лета.       — Неужели эта девка так запала тебе в душу, Ишкибал? Ты превратился в размазню, — скривила губы Лета, отвернувшись. — Прежний Ишкибал думал головой, а не эмоциями, и потому всегда добивался своего. А что ты имеешь сейчас, раз только и можешь, что разбрасываться пустыми угрозами? Этот малявка, мнящий себя султаном, никогда не простит тебя. Персефона бросила тебя... — Лицо ведьмы приобрело елейное выражение. — И что же это получается? Ты решил помереть здесь? Как герой? Бездна... какое жалкое зрелище...       — Разве не ты бросила свою наставницу и переметнулась к врагам, поджав хвост, потому что испугалась смерти? Или же... испугалась силы, что в себе таит эта "девка"?       — Персефона может быть сколь угодно талантливой, но одного таланта мало... Ей наверняка понадобится создать собственный Ковен, чтобы разделить это бремя.       — Ле-ета... — протянул Ишкибал с ложной лаской в голосе. — Я тебя на пушечный выстрел не подпущу к моей принцессе. Разве что твой труп. Для опытов.       — Ты, наверное, и при ней будешь покорным слугой, не так ли, Ишкибал? — задумчиво приложила палец к губам Лета. — Тенью, подпевалой, воздыхателем — на твой выбор. Она выросла среди господ, и для таких, как ты, у неё одна-единственная роль — послушный раб. Раз уж она помогла тебе частично избавиться от проклятия, тем она тебя навечно к себе привяжет, как цепную собачонку. Погляди: она ведь и сейчас не считается с тобой. Она бросила тебя и выбрала Первородного, выбрала то, что всегда было единственной ценностью нашего Культа. Вот почему за ней пойдут, Ишкибал, а за тобой — разве что твоя собственная тень. Этот малец, — она кивнула на спину Мехмеда, — убьёт тебя при первой же возможности, так что ты этого может и не увидишь. Впрочем... это полностью твоё дело.       Едкое выражение испарилось с лица Леты, и она ускорила шаг, чтобы поравняться с Мехмедом и любезно указать ему рукой на нужный ход. Пурпурный кристалл на шее ведьмы ярко светился, едва она выбирала один из многочисленных и совершенно одинаковых на вид тоннелей.       Послушный раб.       Если подумать, принцесса ведь никогда не нуждалась в нём по-настоящему. Так, как он нуждался в ней. Он отрёкся от всего, чтобы защитить её, а она в ответ бросила его в лапах османов и предпочла всё делать в одиночку. Если она устроила этот завал, заманив родного брата в ловушку... неужели это означало, что он зря оправдывал её?       У этого плешивого Венедиша даже приступ предвестия случился, значит, Михримах избрала себе союзника в виде Мола Фиса? Власть всё же стала для неё ценнее людей, что рисковали ради неё своими жизнями?       "Вот почему она превосходная ведьма", — прошелестел в голове голос "старого" Ишкибала. "Ты ведь был таким же..."       Сердце энтропанта вдруг пропустило удар и заколотилось в два раза быстрее. Он приложил руку к груди и остановился, выпучив глаза. Мехмед перестал слышать шаги позади себя и обернулся с хмурым видом.       — Что с тобой?       — Мы пришли! — объявила Лета, проигнорировав беспокойство Мехмеда. — Твои союзники здесь, юный владыка...       Мехмед повернул голову и последнее, что он увидел, прежде чем Лета потушила свой факел и слилась с тенями, был её ярко пылающий кристалл, который вдруг зажёгся кроваво-алым. В следующее мгновение чаши с маслом по периметру пещеры вспыхнули голубым пламенем, на миг ослепившим султана так, что он прикрыл глаза рукой.       Как только глаза привыкли к свету, Мехмед увидел десятки изуродованных мертвецов. Части тел были разбросаны по земле, утопая в крови, пуская запах крови и смрада.       Эта картина навсегда запечаталась у него под веками, пробрав его до самой глубины души. Здесь были трупы и его воинов, и вражеских культистов. Все были навалены друг на друге, кровь их сливалась в одну лужу, и Мехмеду больше всего на свете захотелось оттащить своих людей подальше, чтобы не видеть, как перемешивалась их кровь.       Он стоял на чём-то мягком. Потяжелевшие глаза, полные глубокого ужаса, еле-еле сдвинулись вниз. Мехмед стоял на плаще, полностью покрытым кровью. Прямо на него смотрели стеклянные глаза его преданного друга, отважного и талантливого Адиля, хранителя его покоев и самого сильного воина, которого он знал.       Глотку разорвало желчью, криком и рвотой одновременно. Ноги Мехмеда ослабели, и он упал на землю, издав нечеловеческий вопль. Ладони, которыми он упёрся в землю, вмиг увлажнились кровью, запах которой он не почувствовал из-за плотной маски на лице.       Это была не просто гробница со свежими мертвецами, среди которых были культисты, его воины и берсерки Адиля. Приглядевшись, Мехмед увидел кучу маленьких скелетов в углах пещеры и задохнулся от осознания.       — Эти кости... — прошептал в ужасе султан. — Там же дети... Что за жестокость...       Эксперименты Каллисто.       Около каждого скелетика он увидел воткнутые в землю палки в виде креста. А на некоторых разглядел даже нацарапанные надписи, в которых с детьми прощалась эта безумица, возомнившая себя несчастной матерью.       От понимания, что такая судьба могла ждать его маленького беззащитного племянника и... его будущего ребёнка, Мехмеда замутило, и он прижал руку ко рту. Слёзы сами собой потекли из глаз.       — Приветствую, ваше величество король! — раздался торжественный голос из темноты. — Простите, что раньше нам не довелось познакомиться как следует. Моё имя — Сандро, я магистр Культа, который вы пришли уничтожить. Но, полагаю, вы уже слышали обо мне, не так ли?       Повернув свинцовую по ощущениям шею, Мехмед увидел ублюдка Сандро. В бордовом, под цвет окружавшей его крови, плаще он лебединой походкой обходил трупы, даже не глядя вниз, и медленно приближался к султану. Мехмед задрожал от ярости, когда понял, что это сатанинское отродье перед ним убило его друга и устроило скотобойню из его людей. Сдавленные судорогами мышцы налились горячей кровью, и султан со звериным рыком бросился на магистра, посмотрев ему в глаза и возжелав всем сердцем выколоть их прямо сейчас своими руками.       Глаза магистра загорелись голубым, и весь мир вокруг них вмиг лишился своих красок и чёткости. Псионика! Мехмед в ту же секунду почувствовал, будто чья-то холодная и скользкая рука полезла в его желудок через рот. Захотелось выплюнуть внутренности от того, каким мерзким было это ощущение, и Мехмед резко остановился, не без труда разорвав зрительный контакт. Минута промедления стоила ему свободы, и двое чернокнижников моментально схватили его за руки и потянули вниз.       — На колени перед магистром! — приказал ему один из культистов, едва не выкручивая руку.       Ублюдок-культист только этого и добивался. Мехмед продолжал прожигать бешеным взглядом кровавую землю перед собой, стискивая до хруста зубы, чтобы взять эмоции под контроль. Турхан предупреждала его, что Сандро был искуснейшим псиопантом в Культе. Его оружием были страхи врага, необузданные эмоции.       — Какая досада, что нам приходится знакомиться в столь... нелицеприятных обстоятельствах, юный король, — Сандро с досадой поджал губы и изящно соединил перед собой ладони шпилем. — Но что поделать: неприятель забрался в наш дом, и мы не могли оставить это без внимания.       — Проклятая тварь! — выплюнул Мехмед, оскалившись, когда периферическим зрением уловил, что подле магистра встала ещё одна фигура, которой была Лета. — Ты заплатишь за это!       — За что? — удивилась та притворно. — Я же сказала, что мы "нашли" твоих союзников... Я не говорила, в каком виде мы их нашли.       — Не ждите милосердия от меня! — ревел он, задыхаясь в безумстве, глотая ярость и слёзы. — Больше никогда! Я истреблю каждого культиста до последнего!       Это всё его вина. Только он виноват в том, что повёл своих людей сюда, хотя мог остановить это кровопролитие. Он поступил как мужчина, но не как султан. Он должен был остановить это, даже если это бы разбило ему сердце.       — Адиль... — простонал со слезами Мехмед, видя перед собой бледное лицо своего друга. — Брат... да упокоит твою душу Всевышний...       — А вот это вряд ли, — хихикнула угрюмо Лета. — Или сестрёнка тебе не рассказывала, что ждёт тех, кого колдовство хотя бы просто коснулось?       Сандро поднял ладонь, заставив ведьму замолчать.       — Не порть веселье, Лета.       — Да, магистр.       — Ишкибал, сделай что-нибудь! — Мехмед повернул голову назад, чтобы найти фигуру беловолосого энтропанта. — Какого дьявола ты медлишь?!       Он ожидал — возможно, даже надеялся — увидеть, что его вырубили культисты или скрутили и зажали рот. Но Ишкибал просто стоял, глядя на султана сверху вниз, и на лице его не было написано ни единой эмоции.       — А зачем? Думаешь, что сможешь выстоять против отряда вооружённых чернокнижников?       Мехмед не мог поднять глаза, но видел краешек плаща Ишкибала, когда тот начал по кругу обходить тела его людей, словно дохлых мух. Грудная клетка султана загорелась от распирающей её ненависти.       — Предатель... надеюсь, твои собственные союзники спалят твою плоть и не оставят от тебя даже праха... — сплюнул на землю Мехмед. — Хотя... пусть лучше это сделает Михримах...       — Я рад, что ты всё же не растерял в своём благоразумии, старый друг, — прохладно улыбнулся Сандро и протянул руку энтропанту. — Возвращайся к нам. Ведь твой враг — это Каллисто, а не я.       — Вот как? Разве не ты посодействовал моему изгнанию и объявил меня врагом Культа?       — Это недоразумение, друг мой, — на губах Сандро промелькнула ухмылка. — Ты же знаешь: я дорожу своими людьми.       — О, я знаю это лучше кого-либо... — Ишкибал ухмыльнулся и опустил взгляд, начав задумчиво измерять шагами пещеру, переступая то через одно тело, то через другое с совершенно невозмутимым видом. — Но принцесса вряд ли оставит нас в покое после всего, что мы сделали с её семьёй. А она могущественна, ты и сам чувствуешь, что она сделала всех нас сильнее.       — Ты же знаешь, что можешь без труда поглотить её, Ишкибал. Забрать всю её силу и использовать её на благо Культа. Я всегда был на твоей стороне, а потому готов закрыть глаза на твою крошечную интрижку. В конце концов, я могу понять твоё влечение: принцесса и впрямь сладка, как спелая вишня... Будет печально срывать её с ветки.       — Закрой свою па...!       Мехмед не успел взорваться яростным возгласом, как рычание из его уст сменилось сиплым гортанным звуком. Приспешник Сандро, стоявший за спиной султана, вонзил правителю империи длинный двуручный меч прямо под лопатку, пронзив его тело насквозь. Доспех султана под правой ключицей увлажнило брызнувшей из раны кровью, и тело Мехмеда прожгло чудовищной болью.       — Настоящий правитель всегда должен знать, когда ему стоит промолчать, чтобы сохранить себе жизнь, юный король, — прошелестел с упрёком Сандро и затем кивнул своему собрату, чтобы тот, уперевшись ботинком в спину султана, с хлюпающим звуком вытащил меч из его тела. Магистр довольно погладил ладони и повернулся к своей бывшей правой руке. — Итак, Ишкибал? Что ты скажешь? Можем ли мы зарыть топор войны?       — Допустим, я соглашусь... — Ишкибал искоса посмотрел на магистра, поставив сапог на труп Адиля. — Что ты собираешься делать дальше? Выходы из подземелья взорваны, Каллисто сбежала с мальчишкой, которым можно было бы воспользоваться как приманкой, и мы окружены со всех сторон. Даже если мы разгромим армию османов сегодня, через пару недель мы все передохнем от голода.       Ишкибал опустился на одно колено, покрутив пальцами обескровленное лицо Адиля, и пристально оглядел его.       — На поверхности сейчас хаос не меньший, чем в подземельях. Оздемир захватил власть, а под уздцы его ведёт... — Сандро приставил ладонь к губам и изобразил испуг, будто сказал то, чего не должен был говорить. — Ах, друг мой, ты ведь не знаешь...       — Чего не знаю? — озадаченно поднял бровь Ишкибал.       — Твоя драгоценная принцесса перешла на сторону своего муженька, — оглушила его новостью Лета. — Так что, полагаю, у тебя больше нет причин изображать девицу на выданье, Ишкибал. Она предала тебя. Я думала, ты догадаешься раньше, но намёки ты перестал понимать.       Мучительный всхлип донёсся от истекающего кровью Мехмеда.       — Ми... Михримах...       — Какого чёрта ты порешь, Лета? — стиснув зубы, прошипел Ишкибал, стремительно сатанея во взгляде. Оторвав руку от Адиля, он резко выпрямился и уставился бешеным взглядом в бывших союзников. — Где доказательства?       — Как завёлся... Я же говорила, магистр, он уже не тот, что раньше, — шепнула Сандро Лета и ослепительно цинично улыбнулась Ишкибалу. — Персефона вошла в зенит своей силы и окончательно отдалась нашему владыке. Сначала она избавилась от своей семьи, затем выступила на площади с предложением передать все полномочия в руки Оздемиру. Теперь ты ей не нужен, и она выбросила тебя, как использованное...       Лета не успела договорить: шею её окружило колючим льдом удушья, и она снова схватилась за горло, как некоторое время назад. Задыхаясь и отчаянно ловя ртом воздух, она выпученными глазами посмотрела сначала на Ишкибала с ненавистью, затем на своего магистра — с немой просьбой. Но Сандро лишь улыбнулся, достал кинжал из ножен, погладил лезвие и, притянув к себе за талию ведьму, одним изящным движением вонзил ей кинжал прямо в сердце. С тихим шумом тело Леты упало на холодную землю.       — Я не имею терпения к перебежчикам, моя дорогая.       Сандро с наслаждением вдохнул запах крови на лезвии, лизнул её кончиком языка, поморщился и вытер остаток о плащ одного из своих приспешников. Затем повернулся и иронично взглянул на Ишкибала, который опустился на колени на землю. Лицо его скрывала мрачная тень. Магистр медленно зашагал к своему старому другу.       — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, Ишкибал. Не иметь эмоций было проще, чем испытывать сейчас, как пустота и ненависть пожирают твоё сердце. Принцесса, ради которой ты предал нас, предала в конце концов и тебя самого.       Сандро подошёл к энтропанту и положил руку на его голову, погладил белоснежные волосы и затем мягко поднял его лицо за подбородок, увидев в серых глазах зияющую, чудовищную пустоту. Именно таким он и помнил Ишкибала все эти годы — бездушной куклой, способной лишь убивать и предаваться плотским утехам.       — Моя правая рука, мой друг, мой союзник... мой предатель. Чувства — это слабость, которая привела тебя к падению. Однако единственный раз в своей жизни я готов проявить милосердие. Твоё место всё ещё среди нас, Ишкибал.       В ответ ни единой эмоции не пробежало на его равнодушном лице. Даже дыхание не участилось. Он лишь безвольно поднялся, когда магистр мягко потянул его вверх за подбородок, и вперился взглядом в пустоту перед собой.       — Я счастлив, друг мой. В качестве извинений за недоверие, Ишкибал... я преподнесу тебе жизнь османского короля. Я вижу по следам на твоей коже, как он мучил тебя, допытываясь, куда пропала его сестра-предательница. Никто не смеет причинять боль членам моего Культа... — шепнул Сандро на ухо Ишкибалу, встав по его правую руку, и подтолкнул к Мехмеду. — Убей же его. Так приказывает твой магистр.       Мехмед всё слышал. Он всё ещё был в сознании — ранение было нужно, чтобы урезонить и ослабить его, но не убить и не допустить болевого шока. Султан тяжело дышал и почти безвольно болтался в цепкой хватке двух культистов по обе стороны от себя.       — Трус... — прохрипел слабо Мехмед, сглатывая собственную кровь во рту. — Вы все трусы... Забрались в нашу империю, как ничтожные крысы... Вам никогда не хватало смелости встретить... прямой... бой...       Перед ним выросла фигура Ишкибала в плаще. Раскрыв веки шире, чтобы увидеть лицо своего врага перед смертью, Мехмед собрался с силами и поднял голову. В полах чёрного плаща он увидел слабый блеск меча. Не ятагана. Меча. С гравировкой, которую он мог узнать из тысячи.       Сердце Мехмеда пустило волнение по крови, которое даже сбросило с его разума патоку.       Это был меч Адиля.       Один из культистов, державших Мехмеда, начал заметно нервничать и беситься.       — Чего ты ждёшь, Ишки...бал?..       На последнем слове чернокнижник кровью заплевал половину лица и белых волос энтропанта. Вздрогнув, Мехмед повернул голову и увидел, как изо рта культиста обильно текла кровь, а из середины груди у него торчал кинжал, который через секунду с характерным звуком Ишкибал вытащил и, очертив полукруг в воздухе, сделал секущий удар по горлу второго, пустив фонтан крови и ему. Затем, пользуясь обескураженностью третьего культиста, ранившего Мехмеда, он швырнул кинжал прямо тому в лицо.       Мехмеда больше никто не держал: его ослабленные руки упали вниз, а сам он начал резко откашливаться кровью.       Ишкибал сунул Мехмеду в дрожащие руки меч Адиля и развернулся к Сандро, прикрыв своим плащом султана.       — Слушай меня сюда, — процедил энтропант, обращаясь к султану, который едва приходил в себя. — Он пришёл сюда только с тремя, значит, других уже вырезали. У нас немного времени, прежде чем на его ментальный зов сбегутся другие адепты. Так что возьми себя в руки и не дай ему забраться себе в голову. Никаких эмоций, только холодный ум. Представляй, будто окружён каменной твердыней, если так удобнее. Ты меня понял?       Мехмед сверкнул глазами на Ишкибала и коротко кивнул, продолжая тяжело дышать и собираться с силами. Погрузив пальцы одной руки во влажную землю, султан другой рукой сжал рукоять меча Адиля и вздохнул полной грудью, подавляя сумасшедшую боль, от которой кружилась голова. Он должен был немедля взять себя в руки, забыть об этой агонии: ведь сильнее всего болело сердце, а не тело. Он был искусным воином, воспитанным самим султаном Сулейманом. А эмоции на поле боя необходимо выжигать.       — Ишкибал, ты меня разочаровал. — Магистр привычно погладил лицо пальцем, оставшись совершенно невозмутимым. — Всё-таки Лета оказалась права: ты превратился в тень самого себя. Ты стал жалким. Прежде ты бы верно расставил приоритеты. Если ты не хочешь вставать на мою сторону, ты умрёшь.       — Оставь своё нытьё для Ксаны, когда она вспорет тебе грудь, — выплюнул саркастично Ишкибал, разминая шею перед схваткой. — Она всё узнала.       — Что же она узнала?       — Ах, а ты не знал? — Ишкибал театрально приложил ладонь к губам, пародируя Сандро, когда тот говорил о предательстве Михримах. — Малютка Клариче узнала, что ты собирался использовать как её как сосуд для тела своей дохлой мамаши. Она наверняка будет вне себя от бешенства, когда увидит тебя, ты не находишь?       Ни один мускул не дрогнул на безупречно красивом лице магистра. В конце концов, он был герцогом Флоренции, человеком благородной крови и воспитания. Он мог показать свои чувства только взглядом.       — Тебе не следовало это говорить.       Голубые глаза Сандро наполнились зловещей тьмой. Развязав пояс своего бордового плаща, он неторопливо и утончённо сбросил его с плеч, оставшись в своем боевом облачении: удлинённом красном жилете, открывающим грудь, и в удобных кожаных штанах. Сандро не нуждался в оружии или доспехах и обладал достаточным могуществом, чтобы уничтожить любую угрозу.       Магистр вытащил из груди одного из мертвецов меч и ладонью стёр с него кровь, сверкнув садистским взглядом, полным предвкушения, на своих врагов.       — Если жаждешь прямого боя, так тому и быть. Это для меня честь. — Он изобразил безупречный поклон. — Не каждый день доводится убивать королей.       Ишкибал услышал копошение позади себя и понял, что Мехмед пытался встать на ноги.       — Как его победить? — прохрипел султан, нажимая ладонью на плечо энтропанта, чтобы выпрямиться во весь рост, и вонзился взглядом в Сандро, чьи глаза горели пугающим голубым огнём.       — Тебе — никак, — нагрубил ему Седрик, стряхнув руку султана. — Просто не путайся под ногами и не дай сделать из себя марионетку. Я сильнее его. У меня боевое колдовство, а он только и может, что дёргать за ниточки разума.       — Ты всегда был убеждён, что сильнее меня, а значит — в любой момент мог уничтожить, Ишкибал? — выгнул бровь Сандро, на губах его засветилась мрачная ухмылка. — Энтропия — могущественное колдовство, однако... лишённый контроля над ней чернокнижник превращается в мартышку с пистолю в руках.       — Ругаешься, как пятилетний ребёнок, Сандро. Жаль это видеть, — елейным тоном заметил Ишкибал, сделав скучающий вид. — Ты уже пытался задеть меня словами о предательстве Михримах, но, видишь ли, я не так глуп, чтобы перестать верить своей женщине просто потому, что какая-то псина гавкнула в её сторону.       Мехмед неприязненно сощурился. Он чувствовал запах крови в воздухе, видел нарастающее напряжение между Сандро и Ишкибалом, но не слышал лязга мечей и не видел жара битвы. Это было противостояние разумов. Подумав об этом, Мехмед почувствовал странную слабость в ногах и напряжённо огляделся. Глаза его распахнулись в ужасе, когда он понял, что, хоть и будучи в здравом уме, видел мир в чёрно-белых тонах.       Сандро словно плавно окружал его ментальную твердыню удушливым дымом, медленно затягивая в его пучины. Тряхнул головой — ничего не помогло, но теперь он коснулся своего уха, потому что голоса Сандро и Ишкибала стали как будто тише.       Мехмед распахнул глаза, почувствовав, как пальцы энтропанта жёстко сжали его предплечье, будто возвращая в реальность.       — Псионика — это не только внушение мыслей. Сандро действует на органы чувств. Поэтому не ослабляй контроль.       — Знаешь, Ишкибал, зря ты всё-таки убил моих братьев кинжалом, который тебе отдала Лета, — покачал головой Сандро. — Ты ещё пожалеешь об этом. Это ведь была такая драгоценная кровь.       — Если ты про подавление, то я не собираюсь развлекать эту тварь древними ритуалами. Я вспорю ей брюхо и без этих фокусов.       — Ты так уверен, что этого будет достаточно для тебя, когда ты узнаешь всю правду? Уверен, что не захочешь заставить её... страдать, пока жажда крови не отпустит тебя? Как думаешь?       — О, мы собираемся продолжать играть в загадки?       — Эта загадка тебе понравится. Сыграем? Если догадаешься, я сражусь с тобой и юным королём на мечах и не использую на вас колдовство. Это будет честный поединок.       — Ты и честность? Не смеши меня.       — Клянусь своим колдовством, — Сандро элегантно положил ладонь на грудь и улыбнулся в ответ на то, как потухла ухмылка на лице Ишкибала. — Ты ведь считаешь, что сильнее меня лишь из-за колдовского потенциала, но без него ты похож на хлипкого щенка, в отличие от меня. Я раздавлю вас обоих, словно вшей. Но для начала ты должен просто отгадать загадку, друг мой.       Магистр начал медленно подходить к своим соперникам, вынудив тех отходить от него. Их поле битвы было устлано трупами и утоплено в крови, и если Сандро это лишь раззадоривало, потому что эти запахи возбуждали его, то Мехмеду становилось всё хуже. Он едва сохранял контроль над своим рассудком.       — Так что я должен отгадать? Имя твоего первого питомца? У меня уже есть ответ. Малютка Клариче, — Ишкибал бросил ему провокацию в лицо и незаметно зашевелил пальцами, концентрируясь не только на крепости своего ума, но и на охлаждении земли под ногами магистра. — Скажи, Сандро, ты сразу решил использовать её как тушку или потребовалось время?       — Клариче меня поймёт, — мягко улыбнулся Сандро, отбросив волосы назад и продолжая ходить по кругу. — Она живёт ради меня. И умрёт ради меня, если я ей скажу, потому что она принадлежит мне: каждая частичка её кожи, её лживые глаза и надменная душа. За заботу нужно платить.       — Ты сумасшедший демон... — прошипел Мехмед.       — Она моя вещь, равно как и малышка принцесса — твоя, юный король. Ты ведь до сих пор не примирился с её истинной сущностью, не так ли? — парировал Сандро. — Признайся, что запер бы её в башне, представься такой шанс? Лишь бы не ударить в грязь лицом перед этими ничтожными людишками.       — Не смей сравнивать меня с собой!       Ишкибал ударил локтем султана.       — Не поддавайся, бездна тебя задери.       — Итак... с чего бы начать загадку? Боюсь, я в невыгодном положении: если скажу слишком много, ты сразу догадаешься... — Сандро прищурился. — Женщина мрачная, с косою до пояса, страстная телом и хладная сердцем... С железною маской с мальчонкою возится, пьёт его чувства, будто нектар...       — Колдунья с Севера. Тварь, которая прокляла меня, — тут же догадался Седрик, почувствовав, как желудок и глотку начало жечь от горькой желчи. Он всё ещё мечтал найти и убить эту суку.       Колдунья по имени Эруина Йоргенсен погубила его народ, ослепила и изуродовала отца, истерзала его мать. Эта тварь заставила его убить любимую сестру. Из-за неё он превратился в чудовище и унёс в беспространство сотни невинных жизней — из-за неё он до сих пор содрогается глубоко в душе от того, какое удовольствие испытывал от чужих страданий.       — Это вся загадка? — Ишкибал поднял брови, накапливая колдовство, чтобы выждать момент и ударить Сандро в самое сердце и остановить его пульс.       У магистра было тренированное тело и превосходная реакция: один неверный шаг или неправильно подобранный миг — и он обратит колдовство против него. В момент использования энтропии, Ишкибал будет полностью сконцентрирован на своём колдовстве и на долю секунды оставит свой разум незащищённым.       — Нет, это лишь её первая часть. Вторая часть интереснее, поверь мне. Итак, пьёт она чувства, будто нектар... Вбирает в себя и тело, и сердце. А носит одежды она белые, как ангел, а в сердце её — только разврат и непроглядная тьма...       — Ты издеваешься?       Но Сандро продолжал свою загадку, неотрывно глядя в глаза Ишкибалу, который мужественно держал ментальную оборону, не пропуская ни единой искры чужого колдовства в свой разум. Но тревога всё сильнее поднималась в груди Ишкибала, хоть он и старательно игнорировал это чувство.       — От крови её помутнел его разум... мальчонки, чей мир потерял все цвета, — нараспев продолжал свою сказочную загадку Сандро. — Железная маска разбита, из зелени глаз идёт сетка паучья... А она вбирает его сущность в себя. И кровь, и плоть, и желанья, и воля... всё упадёт под теплом её слов. Ведь всегда была рядом колдунья гнетущая... рядом с лучшим твореньем среди своих всех сынов.       Ишкибал пропускает момент, когда ноги его перестают идти, а накопленное колдовство, будто нарушая волю хозяина, крадучись заползает под его плащ, обжигая холодом грудь.       Жутким, оглушающим, пробирающим его от корней волос до кончиков пальцев холодом.       Зелень глаз. Белые одежды. Паучья сущность. Кровь Каллисто, которая вспенила ему разум. Женщина, которая заменила ему наставницу и учительницу, единственная, что верила в него в самые зелёные годы. Первая, кем он начал восхищаться, едва пережив восемь зим. Женщина, которая любила его больше, чем мать. Женщина, которая разрушила его дом и превратила в монстра.       Колдунья всегда была рядом.       Женщина, с которой он делил ложе многие годы. Которая целовала его грудь, стонала под ним, закусывала до крови его губы. Женщина, которая шептала ему на ухо вульгарные обещания отдать ему не только себя, когда придёт время, но и могущественный Культ, состоящий из полукровок, которых они воспитают, как своих родных сыновей и дочерей...       Эта женщина в железной маске считала его своим "сыном".       У Ишкибала внутри всё скрутилось в тугой саднящий узел, после чего он рухнул на колени — и его вырвало. В горле мерзко запершило из-за смешавшейся со слюной желчью, но ещё омерзительнее было чувство, которое он испытывал.       Если Ишкибал до этой минуты думал, что постиг самую тёмную, самую чудовищную грань человеческой ненависти, отвращения ко всему живому, что было способно на такую ложь... То он ошибся в невозможной степени.       Пальцы энтропанта вонзаются в землю, пуская грязь и кровь под ногти, и он надрывает и без того саднящее горло нечеловеческим воем. В этом крике нет ни капли боли, только зудящее, разрывающее барабанные перепонки желание убить. Это не было похоже на невинное чувство, будто тобой кто-то воспользовался и выбросил, растоптав твои зародившиеся — впервые — чувства в грязь, как он мог ощутить с Михримах недавно.       Это было похоже на то, как внутри его сердца разрушилась единственная опора, и на смену едва установившемуся миру пришёл тлетворный, разрушительный хаос в виде несмолкающего смерча.       Никакого, ни единого смысла в его склонении на сторону света не было. В его желании искупления — тоже. Вокруг была сплошная ложь — и там, и там.       Челюсть Мехмеда напрягается, когда он смотрит на выгнувшуюся дугой спину энтропанта, и он до скрипа сжимает рукоять меча. Этот крик даже его пробрал до глубины души — но это секундное замешательство и было необходимо Сандро. На следующем судорожном вздохе Мехмед едва успевает выбросить руку с мечом, чтобы заблокировать удар Сандро, который уже налетел на султана со своим оружием.       — Что ж, я сдержу своё обещание, раз Ишкибал разгадал мою загадку.       — Что это была за загадка?! — сквозь стиснутые зубы спросил яростно Мехмед. — Что ты сделал с ним?!       Блокируя удар за ударом, Мехмед мысленно сокрушался над тем, как ловко Сандро обращался с оружием и заставлял его отступать. Другие культисты были практически беспомощны с холодным оружием и были слабее физически, старательно компенсировали это колдовскими штучками и ударами исподтишка. Но не Сандро. Бывший герцог с крепкими мышцами и отличной реакцией виртуозно фехтовал.       — Всего лишь открыл ему небольшой секрет, который мне приходилось скрывать много лет из-за одной твари, — ответил равнодушно Сандро, воспользовавшись открытостью султана и ударив того ногой в грудь.       Мехмед ударился затылком о каменную стену пещеры и со стоном упал на землю. Кровь лилась из раны — её необходимо было перевязать, или он просто провалится в бессознание от кровопотери.       — Но теперь, когда она предала нас и бросила, я больше не связан никакими обетами. Я не мог скрывать от старого друга, — он посмотрел на яростно рыдающего Ишкибала, — что женщина, измучившая его родных и проклявшая его, много лет предавалась с ним утехам в постели и наслаждалась его неведением.       Мехмед тяжело поднялся на ноги, зажимая ладонью рану и свирепо глядя исподлобья на магистра. Маска на его лице была насквозь пропитана кровью, но он не мог снять её.       — Твой разум всё же крепок, как сталь, юный король, ты хорошо справляешься...       — Дерись, а не болтай... — Мехмед напрягся и поднял меч, чтобы выставить его перед собой, затем замахнулся и рассёк лезвием... воздух.       — И всё же — недостаточно хорошо.       Рассекающий удар пришёлся за его спину, и Мехмед, захлебнувшись кровью, упал навзничь на землю.       — Ишкибал, не мог бы хоть подморозить рану юного короля? А то я только начинаю разогреваться, — тряхнув волосами, упрекнул старого друга Сандро и изогнул губы в усмешке, видя почти поверженного соперника.       — Жалкий трус... — прохрипел султан. — Ударил в спину, хотя поклялся не использовать... колдовство...       — Я наслал притупление зрения ещё до клятвы, так что всё честно, — пожал плечами Сандро и, обойдя Мехмеда, со вздохом осмотрел его едва дышащее тело. — За что ты борешься, юный король?       Ответа не последовало, и Сандро решил, что сам должен поразмышлять над своим вопросом. Кончиком меча он очертил круг вокруг тела своего противника.       — За свою семью? За себя? Тебе ведь предлагали не единожды закончить эту войну, и если бы ты думал о своей семье, а не о своей гордости, то пошёл бы на условия сделки. Ты мог бы отдать мне Коготь Шабаша — ты этого не сделал. Потом ты мог отдать Соловья с чудовищем в её утробе — ты снова отказался. И тем самым ты обрёк империю на медленную и мучительную смерть... Так за что ты сражаешься? За себя или за свою гордость?       Мехмед лежал щекой на окровавленной земле, голубые глаза неподвижно смотрели в пустоту и уже подёрнулись сизой поволокой. Из уголка одного глаза покатилась влажная дорожка.       — Какое жалкое зрелище... — безразлично прошептал Сандро, немного наклоняясь, чтобы погрузить пальцы в бронзовые кудри Мехмеда и с силой потянуть на себя, поднимая тело над землёй в неестественной позе. — Не бойся. Скоро я отправлю вслед за тобой и твою мать, и твоих братьев. А принцессу... хочешь расскажу, что я сделаю с твоей сестрой? Я сделаю так, чтобы она очень долго мучилась перед смертью... За то, что посмела наложить свои грязные руки на моё колдовство; за то, что вынюхала про мою Клариче; за то, что отдалась своей потасканной и ничтожной душой Первородному — и за то, что посмела первой постичь некромантию, которая была смыслом моей жизни. Сперва я заставлю её убить свою мать и поднять из мёртвых мою. Потом я выпью принцессу до капли. Иссушу до основания, не оставлю от неё ничего человеческого. И речь... не только о колдовстве, — намекнул с жестокой ухмылкой магистр. — А потом, заточённая в обездвиженном и иссушенном теле, она будет смотреть, как медленно превращаются в кости и прах её родные.       Сняв с противника маску, Сандро выбросил её в сторону и, продолжая другой рукой держать Мехмеда на весу, начал доставать из кармана штанов мешочек с пылью-инфекцией.       — Некромантия больше не миф. Могущественнейший артефакт и могущественнейшая ведьма будут моими... То, что скоро произойдёт, изменит этот мир навсегда. Нас ничто не остановит... — выудив горсть серебристого порошка, Сандро изобразил оскал и покачал головой. — Даже ты...       Чёрные зрачки, доселе бездумно смотревшие куда-то в пустоту, резко сдвинулись прямо на Сандро. Свистящий звук — и из-за спины Мехмеда вылетает рука, держащая нож, после чего вонзается со всей силы в живот магистру.       — Ты, тварь!.. — захрипел яростно Сандро, пиная ногой в грудь султана, но тем самым давая ему шанс откатиться от себя подальше и перевооружиться. — Как ты посмел?!       — Поганые флорентийцы слишком много болтают... — усмехнулся Мехмед, тужась и поднимаясь с колен. — Это я запомнил ещё со времён, когда ваши посольства протирали коленями ковёр у трона моего отца...       Мехмед казался гораздо лучше, чем ещё несколько минут назад. Магистр осмотрел его с ног до головы разъярённо и озадаченно одновременно.       — Какого чёрта ты?.. — взревел он, зажимая рукой кровоточащую рану. Догадка озарила его перекошенное от ненависти лицо, и Сандро резко повернул голову. — Сукин сын...       Воспалённые, пугающе пустые глаза Ишкибала горели ярко-голубым и немигающим взглядом прожигали магистра. Сандро моментально всё понял: предатель заморозил раны султана Мехмеда.       — Спасибо за совет, Сандро... — процедил тихо энтропант.       — Ничтожество... — прошипел Сандро. — Я выжгу весь твой разум, превращу его в кучу тлеющего угля! Жалкий предатель!       Но Сандро не успел ничего толком предпринять: боковым зрением увидев выпад Мехмеда, он только успел увернуться и заблокировать удар мечом. Земля под его ногами была полна крови, которую сила Ишкибала постепенно замораживала, покрывая скользким льдом. Теперь Сандро мог чувствовать на себе давление его силы, то, как она, словно холодная змея, ползла вокруг него и облизывалась.       Сандро оскалился, почувствовав давление в груди.       — Щенки! Я раздавлю вас!       Мехмед может и был мальчишкой, а Ишкибал таковым лишь выглядел, но вместе они представляли теперь недюжинную силу, когда Сандро поклялся не прибегать к колдовству. Клятвы в мире, где всё принадлежало мыслям и чувствам, где каждое неверно произнесённое слово могло воспламенять деревни, стоили очень многого.       И Алехандро де Медичи это понял, отчего разозлился ещё сильнее. Раны Мехмеда были заморожены, Ишкибал был вне себя от гнева — и больше ничто его не удерживало от того, чтобы обрушить на него всю скопившуюся злость и жажду мести.       — Твоим слабым местом всегда была гордыня, Сандро, — мрачно прошипел Ишкибал, выпуская капля за каплей того зверя, которого уже выпускал во дворце Топкапы и на Горле Стамбула. — Ты заплатишь за то, что молчал все эти годы.       Словно почувствовав мощь Ишкибала даже без таланта к чародейству, Мехмед бросил предупреждающий взгляд на энтропанта.       — Он мой! — Затем перевёл его на Сандро. — Ты заплатишь за все страдания, которые причинил моей семье, проклятая тварь! За кровь, которую ты пролил! За моего отца!       Султан с криком нападает, сделав несколько ложных выпадов, но Сандро, несмотря на ранение, без труда их парирует. Хоть и взвинченный, обманутый, магистр продолжал ловко контратаковать и делать подсечки Мехмеду, не прибегая к колдовству. Падишах замахнулся, спровоцировав Сандро начать блокировать удар сверху, как Мехмед резко уводил руки вниз, чтобы сделать режущий удар по животу магистра. Тот зарычал и был вынужден сломать свою стойку и отступить, но частично удар всё же зацепил его, разорвав ткань и без того окровавленного жилета. Сбросив его, словно тряпку, Сандро остался полуобнажённым против раненого Мехмеда, который был в доспехе, и убийственно спокойного Ишкибала, чья ненависть сбросила с него последние сдерживающие оковы.       Мехмед чувствует резкий удар в спину и понимает, что это энтропический толчок воздуха, с помощью которого Ишкибал пытался увеличить силу его атаки. Мехмед выставляет перед собой меч и делает колющий удар прямо в сердце Сандро, и тот вкладывает все силы в контрудар снизу вверх, пытаясь выбить меч из рук "щенка". Но Мехмед оказывается не так слаб, как думает магистр, и поворачивается вокруг своей оси, чтобы развернуть лезвие плашмя и ощутимо ударить Сандро по плечу. Тот с хриплым стоном отклоняется в сторону и ударяется о выступающий из земли сталагмит.       — Неплохая уловка, юный король... — Сандро тяжело дышит и стремительно бросается на султана — намного быстрее и отчаяннее, чем раньше, и тот не без труда уклоняется. Затем делает вид, что отступает, но только для того, чтобы спровоцировать на атаку, развернуться и ударить сапогом Сандро в бок — катастрофически близко к открытой ране на животе.       Магистр рычит от боли, и на его лице больше не остаётся ни крупицы напускного равнодушия или надменности. Он похож на бешеного зверя, который утратил контроль над ситуацией и чувствовал себя загнанным в угол. Его обманула собственная правая рука, хотя, возможно, непреднамеренно, ведь идея с клятвой была его собственная.       — А ты ведь даже не знаешь главного, Ишкибал! — крикнул ему злобно Сандро. — Проклятие, которое лежит на тебе... даже не проклятие вовсе!       Он похабно рассмеялся, заставив Ишкибала снова сощуриться. Мечи Мехмеда и Сандро снова встречаются с оглушительным лязгом, и по скорости его движений магистр понимает, что силы султана, усиленные адреналином, начинали иссякать. Но и он постепенно слабел из-за резаной раны, которая с каждой минутой рвалась всё больше. А Сандро даже не владел энтропией, чтобы помочь себе, в отличие от этого ублюдка-предателя.       Когда Сандро в очередной раз заблокировал удар Мехмеда, тот вдруг сделал ход конём и снова ударил противника по животу. Ослепнув от боли и замелькавших перед глазами чёрно-жёлтых пятен, Сандро заорал и рухнул на землю, инстинктивно погрузив пальцы в рану и тяжело дыша. Мехмед выплюнул скопившуюся кровь и со всей силы наступил сапогом на рану, заставив культиста завыть от нестерпимой боли.       Мехмед взял меч за рукоять обеими руками лезвием вниз и поднял его так, чтобы на выдохе вонзить его прямо промеж лопаток своему злейшему врагу. Голубые глаза магистра медленно распахнулись, и он обнажил белые зубы, испачканные алой кровью, после чего стоны его смешались со смехом.       — И в конце концов... Ты сдохнешь от рук чудовищ, которых породит тебе Соловей... Отдав их... ты мог... остановить войну... и сам же приведёшь её к краху... — Лицо исказилось безумной гримасой. — Твоя империя лежит в руинах! Твоя сестра уничтожила честь твоей семьи... Моя смерть... ничего... не изменит... А-ха... А-ха-ха-ха-а!       Мехмеда всего затрясло от гнева.       — Отродье шайтана! Грязный демон! Сдохни!       Он приготовился вонзить меч в сердце Сандро, как вдруг тот же самый невидимый энтропический толчок сбил его с ног и заставил упасть на бок.       — Что ты творишь, ублюдок?! — заорал Мехмед, вскидывая голову. — Я же сказал: он мой! За всё, что...       Ишкибал взмахнул рукой, и лёд в ранах султана растопила энтропия, вновь выпуская алую кровь наружу. Мехмед застонал, и чернокнижник, подняв с земли мешочек с пылью, который уронил Сандро, бросил немного инфекции в лицо султана.       — Молчи и не мешай, — приказал он мертвецки-холодным тоном.       Султан только успел процедить проклятье в адрес Ишкибала и без памяти рухнуть на спину, погрузившись в кошмарный сон. Седрик бросил мешочек в сторону и обратил внимание на магистра, чей смех смешивался с кашлем.       — Ха... Мой друг... Моя тень... Вижу, ты наконец... вернулся, — огрызнулся Сандро, запрокидывая голову. — Ещё недавно я бы посчитал... мерзким... встретить смерть... от твоих рук... Но сейчас... пожалуй, я передумал...       Ишкибал осмотрел тело магистра и опустился на одно колено, положив ладонь на окровавленную рану, и нажал на неё со всей силы, пустив своё колдовство. Глаза Сандро выпучились так, словно вот-вот готовы были вылезти из орбит, и его полустон-полурык больше не походил на человеческий.       Кожа магистра начала стремительно бледнеть, и тело начало трясти от окоченения.       — То, что сотворила Михримах, сделало всех нас сильнее, — как бы невзначай заметил он, наблюдая равнодушно за муками магистра. — Чувствуешь, как останавливается твоё сердце? Как стынет кровь в твоих жилах? Как разрывается твой желудок?       — Иш... ки... бал... — цедил магистр, у которого от онемения зуб на зуб не попадал.       — Ты был прав, Сандро, — бесцветно вздохнул Ишкибал, продолжая мучить своего бывшего властелина. — С леопарда не смоешь пятен, а убийца и садист, вроде меня, не изменит своим привычкам. Видеть то, как ты захлёбываешься от крови, доставляет мне немыслимое удовольствие. И таким я буду всегда.       Губы магистра исказила циничная ухмылка, хотя на его измученном лице это смотрелось не так внушительно.       — Если скажешь мне, что за проклятие наложила Каллисто, умрёшь быстро. А будешь молчать...       — То... что?       Ишкибал улыбнулся ему в лицо и чуть отстранился, чтобы позволить магистру увидеть что-то за своей спиной, затем погладил бывшего властелина по взмокшим чёрным волосам.       — Отдам тебя Ксане. И смерть будет мучи-и-ительно долгой...       Как только испуганный взгляд Сандро нашёл его названую сестру, всё тело его прошило неизвестным доселе чувством.       Слабый взмах руки верховной — и к магистру устремились сразу несколько ведьм и чернокнижников, которых Ксана привела с собой. Те подняли своего владыку за руки и за ноги и потащили к верховной. Та стояла у входа в пещеру неподвижно, укутанная в какие-то лохмотья, непричёсанная, немытая, с огромными синяками под глазами. Она выглядела мёртвой. Проводив глазами Сандро, который вместе с подопечными скрылся за её спиной, она встретилась взглядами с Ишкибалом.       Энтропант выпрямился, и на несколько долгих мгновений повисла тяжёлая удушливая тишина. Мгновенная смерть? Мучительная смерть? Выяснение отношений? Что было у неё на уме — Ишкибал никогда так и не мог понять. Ксана всегда была единственной, кого он никогда не мог прочитать. С недавних пор такой стала и принцесса, и Ишкибалу не нравилось чувство, что сейчас они были дьявольски похожи.       Безоговорочно талантливые ведьмы, жертвы Мола Фиса, прошедшие тяжёлый путь от страстного идеализма до пугающего бездушия.       — Ты узнал про Каллисто?       — Да.       — Хорошо, — вздохнула равнодушно Ксана и повернулась уже, чтобы уйти, но остановилась и посмотрела на Ишкибала из-за плеча. — В следующий раз, когда мы встретимся...       — Знаю.       — Хорошо, — снова повторила она.       Конечно, Ксана увидела труп Леты, которая лежала недалеко от остальных жертв бойни. Погибли солдаты не только отряда Адиля, но и многие её братья и сёстры. Она выглядела безжизненной — и таким же сейчас выглядел Ишкибал, несмотря на застывшую в его сердце ненависть.       Это была будто не Ксана. Клариче, которую он помнил, была бойкой, чувствующей абсолютно всё вокруг себя девушкой, переживающей за каждую живую душу в своём Ковене — и бесконечно наплевательски относящейся ко всем за пределами Культа. Предательство Каллисто, которую она считала матерью, и Алехандро, которого считала всем своим миром, смерть своей первой подопечной Миелин и разрушение всего Культа превратило её в приведение. Она будто смотрела, но не видела, говорила, но не слышала, ощущала, но ничего не чувствовала. И только поэтому Ишкибал впервые хорошо чувствовал подтекст в её словах, понимал её. Потому что испытывал сейчас такие же чувства.       Обещание, которое он дал магистру Сандро, было не фарсом, а чистой правдой.       — Я найду её, где бы она ни была, — поклялся едва слышно энтропант, прожигая глазами профиль верховной ведьмы. — И сделаю с ней такое, от чего деревья побледнеют, Ксана.       Всё же он ожидал от неё каких-то язвительных комментариев: в конце концов, Каллисто хорошо запудрила мозги и Клариче. Она всегда была к ней добрее всех. И оказалась самой ужасной лгуньей. Ксана вздохнула и бросила к ногам Ишкибала небольшой мешок.       — Здесь то, что она не успела забрать с собой. Может помочь найти её.       Ишкибал поднимать это пока не собирался. Он стоял истуканом, огорошенный услышанным. Он даже сделал к ней несколько шагов, словно пожелал лучше слышать её слова.       — В конечном счёте, всё вокруг нас сплетено изо лжи, — безжизненно прошептала Ксана. — Наши братья... им обоим плевать на них. Сандро строил Культ, который бросил в огонь... и всё ради того, чтобы превратить меня в сосуд для своей матери. Он целовал меня, оберегал, расчёсывал мне волосы... любил, как тряпичную куклу, в которую готовился положить солому. Он даже человеком меня не считал. А эти скелеты детей, у которых нет даже могил... — Ксана тоскливо посмотрела на кости. — Это дело рук Каллисто. А я... даже не знала об этом.       Ишкибал плотно сомкнул веки и до хруста сжал кулаки.       — Она тоже любила их. Забирала болезненных малышей из колыбелей, ставила опыты над ними... А потом выбрасывала сюда. Она любила тебя, но в конце концов для неё ты лишь одно из её... творений. Живой кусок мяса для экспериментов. Марионетка, на сердце которой она высекла своё имя.       — Она заплатит за это. И за предательство Культа.       — Заплатит ли? — грустно усмехнулась Ксана и встретилась взглядами с Ишкибалом. — Она наложила на тебя усмирение, Ишкибал. Просто не закончила его. Да... Это было не проклятие, а простое усмирение. Поэтому... не надейся, что причинить ей вред будет просто. Всё твоё естество будет сопротивляться этому.       Она хотела усмирить его, своё "творение"?       Это чудовище было его ментором?       "Мой милый Седрик... Ты всегда будешь рядом со мной. Ты никогда не поднимешь на меня руку, не бросишь — не сможешь. Ты принадлежишь мне больше, чем любой другой мой подопечный... Твои мысли, твои силы, твоё страстное сердце — всё это моё... до капли..."       — Она выжгла твои чувства, но не успела лишить тебя разума и воли, усмирение вышло незаконченным, неполным. Эта пустота внутри тебя... Ярость, что ты испытывал, то чудовище, которым ты стал, — оно хотело заполнить эту глубокую непроглядную пустоту внутри. Вернуть миру смысл, который был утрачен.       А ведь Ишкибал в какие-то моменты своей жизни думал о том, чтобы подавить, взять под контроль существо принцессы, её рвущуюся наружу силу, её страсть, её волю, её желания...       Это омерзительно.       После всей той ненависти, в которой он купался столько лет, он осознал, что ничем не отличался ни от одержимого Сандро, ни от этой твари Каллисто...       — Ишкибал.       — Что?       — Эта девочка, Персефона... постигла некромантию.       — Знаю. — Мрачно отозвался Ишкибал, поражённо опустив плечи, будто смиряясь с мыслью, которая осталась на пепелище его души. — Это ничего не меняет. Уже ничего. Мне всё равно.       — Мне тем более всё равно, — на выдохе прошептала Ксана, и от того, как она медленно закрыла глаза, даже у Ишкибала по непонятной причине защемило там, где должно было быть сердце. — Всё, во что я верила, было иллюзией. Моя жизнь просто... остановилась. Я больше ничего не чувствую, Ишкибал.       Он ещё никогда не видел эту сильную ведьму сломанной.       Всё-таки Ксана помогла спасти Михримах жизнь, когда та попала в Иншалост. Она воспитала её, помогла обуздать колдовство. Хоть это и не оправдывало всё то остальное, что она сделала.       Да и его ничто не могло оправдать.        — Сандро не был никогда смыслом твоей жизни, Ксана.       Ксана на это не ответила, и внутри Ишкибала словно оборвалась какая-то невидимая нить. Скажи она хоть что-то, это бы значило, что она не сдалась. Но молчание означало конец.             Возможно, какая-то почти умершая часть его хотела хотя бы этому взрослому ребёнку дать последний шанс на искупление, которого уже не было у него. Ишкибал знал, что его уже ничто не исправит, но у Клариче ещё была возможность.       Ему действительно было больно смотреть на неё. Она была похожа на Каю. Прямо как Михримах. Кто бы, чёрт возьми, мог подумать, что из всего грязного Культа он смог как-то привязаться к малютке Клариче.       Чернокнижник смочил горло и опустил глаза.       — Если это ещё возможно, сделай так, чтобы эта девочка выжила, Ишкибал, — попросила она тихо и в последний раз взглянула на энтропанта. — Когда мы встретимся в следующий раз...       Она говорила ему это во второй раз, словно это было важнее всего.       — Я знаю, Ксана, — он опустил ресницы. — Знаю.       — Хорошо.       Верховная ведьма Ковена исчезла в темноте, из которой пришла и которую никогда не покидала.

***

      Звук, похожий на змеиное шипение, превратился в невыносимый гомон, который сдавил ему череп и едва не разорвал мозг на кусочки. В нос ударил запах крови, и на пересохшем, словно сухарь, языке зашевелился вкус железа и соли. Он мог почувствовать, как внутри него что-то переворачивается с хрустом, как странные ощущения сначала ощущаются чужими, далёкими, а затем становятся всё ближе и ближе — и вот кожа его начинает гореть так невыносимо, что хочется кричать. Но кричать он не может, словно голосовые связки высохли и отмерли. Ему хочется почесаться, нащупать хоть что-то, напоминающее воду, и вылить на себя, потушить этот невыносимый пожар.       Он резко распахивает глаза, и чудовищный гомон в его ушах оказывается всего лишь шумом собственной крови, которая рвёт ему барабанные перепонки, заглушая звуки окружающего мира, а затем так же резко и замолкает.       Но он ничего не успел понять — ни где находился, ни что с ним случилось, поскольку вокруг него резко выросли несколько фигур в глубоких красных плаща, лиц не было видно. Крепкие, жилистые — это были мужчины, явно не дохленькие, но и не воины, судя по комплекции.       Его, словно тряпичную куклу, приподняли над столом, и он смог впервые оглядеться — место, где он лежал, было окружено множеством свеч, а пол был весь измазан кровью. Сдвинув взгляд на своё тело, он заметил, что был в одной белой холщовой рубашке, едва прикрывавшей его мужское достоинство...       Дьявол.       Его кожа имела сероватый, трупный оттенок. Он с отвращением присмотрелся к своим ногам и руке, кожа сожжённая после пожара, будто грязная, тонкая и осунувшаяся, а пальцы такие худые, будто кости, обтянутые кожей. Но сам он не был мертвецом — он мыслил, дышал, он...       Но его сердце всё равно билось, хоть и так медленно, что едва можно было ощутить. Он был жив физически! Но при этом руки, ноги — всё было холодным, безжизненным, хоть он мог пошевелить пальцами на ногах, пальцами правой руки...       Но он не чувствовал левой. Посмотрев туда, где она должна была быть, он расширил глаза от ужаса: дальше локтя ничего не было.       Его подняли полностью со стола и поставили на ноги, которые были такими слабыми и ватными, что едва могли удержать его. Затем отпустили и, обойдя его, направились к камину, у которого сидела какая-то женщина. Люди в красных плащах покорно опустили перед ней головы, убрав руки за спины.       — Вам удалось, госпожа.       Раздался шумный вздох, полный волнения и предвкушения. Осушив содержимое бокала, женщина громко поставила его на столик и поднялась с кресла, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. На ней было роскошное чёрное одеяние с кучей вороньих перьев на подоле, подчёркивающее тонкую фигуру, множество драгоценностей и великолепный золотой пояс на платье, от которого так и веяло...       Коготь Шабаша.       — Ах, Раймунд Донморанси, презренный бес! — с притворным вздохом поприветствовала его та проклятая ведьма, что обманула его. — Я так рада, что ты всё-таки решил остаться.       Она хотела выглядеть внушительно, но он мог заметить, что она была истощена и сильно измотана.       — Мадам... — угрожающе прошипел он, с радостью осознав, что его связки вновь заработали. Подле хирургического стола, на котором он был, на столе лежали инструменты, одним из которых оказался нож. Взяв его, он направился к женщине. — Вы совершили чудовищную ошибку, показавшись передо мной.       — Ну, как тебе прогулка там, за границей жизни?       Спесь с его лица тотчас слетела, едва от её слов, будто по команде, его голову резко сдавило воспоминаниями про дни, минуты, месяцы, годы, десятилетия, которые казались ему бесконечным коридором, по которому он шёл, который не менялся и которому не было конца. Просто коридор в кромешной пустоте, из которой не выбраться. В какой-то момент, похожий на тот, как подземному человеку впервые показывают солнце, он увидел свет тысячи огней перед собой, который потянул его наверх, к смыслу, к воздуху, к синему небу.       Стражи даже не среагировали на него с ножом в руках, потому что рука Раймунда выпустила оружие из рук, а сам рухнул на колени перед госпожой, едва он вспомнил и осознал, что именно пережил в беспространстве после пожара в Меджидийе и своей... смерти?       — Ты говорил, что твоё единственное желание — служить другим. Но твоей истинной целью было сделать из них своих вечных должников и тем самым — послушных рабов... — Михримах скрестила руки на груди и, подойдя к Раймунду, ткнула его длинным ногтем в лоб, заставив отклонить голову и продемонстрировать ей покорный взгляд. — Тебе следовало быть осторожнее со своими желаниями, Раймунд Донморанси. Теперь ты будешь служить мне вечность.       — Я... мертвец? — прохрипел он.       — Твоё сердце бьётся, но едва слышно и очень медленно. Ты будешь чувствовать боль, как за некоторое время до своей смерти в пожаре, но, думаю, ты к ней привыкнешь, — ухмыльнулась она. — Твоя воля была подчинена мне при жизни, а сейчас всё твоё существо, твоя душа принадлежит мне. Ты дышишь, пока я хочу. Ты умрёшь, стоит мне лишь пожелать, и вернёшься обратно в пустоту. Тело твоё разложится окончательно, и больше ты света не увидишь.       — Нет... Только не это!.. — Его брови взлетели и встали домиком в жалобном выражении. Он резко припал к ногам султанши и окружил её колени руками. — Смилуйтесь, госпожа моя!.. Я сделаю всё, что вы скажете, только... только не возвращайте меня туда...       — Это зависит от того, будешь ли ты мне полезен, — прохладно отозвалась Михримах и подняла лицо Раймунда за подбородок. — Тебе придётся это доказать.       — Что я должен сделать, госпожа? Приказывай... — прошептал он подобострастно, припав губами к ладони женщины.       — Для начала... тебе нужно для меня кое-кого убить.