Демоны порока

ЛАГЕРЬ ИБРАГИМА ПАШИ И ШЕХЗАДЕ БАЯЗИДА

За два часа до событий в Иншалосте

      Когда прямо перед его глазами взметнулись шторы шатра, а в лицо ударил свет, Баязид зажмурился и вяло отвернулся. Лукаш сцепил зубы и, злобно дыша, уставился на бутылку вина, которая от резкого порыва ветра покачнулась и упала на землю с глухим звуком.       — Даже не знаю, что хуже: квасить без собутыльника или квасить перед важной битвой, пан. Нашёл время на бровях кататься... Эй, забулдыга, ты вообще слышишь, чего я тебе талдычу? Баязид!       Поляк протянул ладонь, чтобы толкнуть друга за плечо, но Баязид прицельно отбил его руку и хмуро сдвинул брови. Сейчас Лукаш разглядел, что зелёные глаза принца хоть и были подёрнуты алкогольной поволокой, но взгляд был более чем осознанный.       — Я не пьяный, Лукаш.       Предвестник выразительно повёл бровью, посмотрев на пустую бутылку.       — А, так это ты чаем набрался? Крепеньким таким, настоявшимся как следует? — Лукаш поднял бутылку в попытке разглядеть в полумраке надпись, но Баязид резко вырвал её у него из рук. — Да ты чего опять нервный такой?       — Не твоё дело, — тускло буркнул шехзаде, приглаживая влажные волосы на макушке. — Проваливай, я скоро приду.       — А если не провалю?       Баязид бросил в него ослепительно злобный взгляд, в ответ на который Лукаш только с грустной ухмылкой свёл руки на груди. Как будто его могло остановить, когда пан-шехзаде "деликатно" слал его прочь. Всё-таки поляк был догадливым сукиным сыном.       — Если б ты решил наклюкаться , то взял бы водки. Ты же знаешь, в каком мешке моя заначка лежит, — начал размышлять вслух предвестник. — Ты не шибко любитель вина, так что... Судя по всему, это пил покойный пан?       — Лукаш, замолчи.       — Это дань памяти такая? — упрямо продолжал предвестник. — Он тебе всё ещё мерещится? И ты пытаешься забыться, сидя тут и надираясь? По-твоему, это решение проблемы?       — Никак ты не научишься не лезть не в своё дело. — Баязид плотно сомкнул веки, спрятав глаза за ладонью, и раздражённо выдохнул через нос. — Тебе повезло, что у меня нет сил бить тебе лицо.       — Растёшь, пан, растёшь, — хмыкнул Лукаш. — Теперь ты хотя бы сначала используешь рот, а не кулаки... Ты знаешь, что твой дядька там выслушивает доклады? Да и те французские обглодыши ждут тебя. Разве тебе не стоит быть примерным мальчиком и пойти...       Пока Лукаш что-то говорил, Баязид задумался. А ведь он был прав: Селим действительно неотлучно следовал за ним. Стоял там себе поодаль, в тенях шатра, и молча буравил его пустым, остекленевшим взглядом. И если раньше Баязид сходил с ума при виде Селима, мечтая, чтобы он исчез, то теперь, стоило затуманенному или сонному сознанию воссоздать призрак мёртвого брата, он налегал на спиртное, чтобы остаться в этом состоянии. Чтобы Селим не исчезал.       Сейчас всё казалось такой чушью... Как они дрались за внимание отца и матери, как Баязид вечно обвинял Селима во всех своих неудачах, как ненавидел за его хитрость и постоянную ложь, в которой в конце концов уличали его, Баязида... Промахнулся в стрельбе — значит, Селим сломал лук. Пропустил удар в игре в матрак — значит, Селим сломал доспехи. Взяли в поход его, а не Баязида — значит, Селим нашептал что-то отцу-Повелителю.       А сейчас? Кто сейчас был виноват в том, что Баязид лез на рожон и из-за этого всегда кто-то страдал? Селим? Свою валиде Баязид не сумел вытащить из очередного заточения, Михримах из-за него сошла с ума, а бедный Мехмед боролся за жизнь в пещерах Иншалоста... А он сидел тут, в шатре, как трус, потому что боялся высунуть нос и опять потерять кого-то. Он всегда всё портил, потому что только и умел, что руками размахивать.       "Несправедливо! Несправедливо! Несправедливо! Лучше бы ты не рождался, Селим! Тогда отец любил бы меня! Ты и Мехмед его любимчики, а я всегда в стороне, всегда виноват!"       От вина в горле было горько, и Баязида всего встряхнуло от накативших слёз.       "Ты всегда был таким плаксой, Баязид", — качая головой в свойственной себе снисходительной манере, поддевал его Селим. "Когда же ты наконец повзрослеешь?"       — ...и потом они с Нелассаром спорили, втюхивать тебе или нет ту вонючую сыворотку, — продолжал Лукаш, но Баязид не вслушивался в речи друга.       Сквозь пелену слёз шехзаде снова посмотрел в угол, где только что стоял его брат. Селима там больше не было. Вздрогнув, Баязид потянулся к своему мешку с алкоголем и принялся судорожно в нём шарить, чтобы найти ещё одну бутылку вина. Лукаш опустился на корточки перед шехзаде и остановил его, похлопав по спине. Тот снова вырвался. Затем снова и снова. Наконец Лукаш злобно встряхнул Баязида и заставил его посмотреть на себя.       — Пан! Слушай сюда! Вспомни, что сам твердил мне! Я тоже потерял брата! Мне ли не знать, как тебе паршиво, ясно? Ты поддаёшься своей слабости, а это явно не поможет.       — Руки убери, Лукаш! Я не пьянею, сказал же.       — Тогда на кой чёрт ты заливаешься этим? Тебе заняться больше нечем, а?       — Оставь меня в покое! — Баязид сорвался на крик.       — Мы должны пойти по следу Братства и найти путь в Иншалост, а ты всё не можешь смириться с тем, что продул своей ополоумевшей сестричке? — Лукаш повысил голос и поднял брови. — И что? Провалился раз, провалился два — на третий раз ты сделаешь всё, как надо! С чего вообще всё должно получаться с первого раза, а? Не жирно тебе? Или привык к королевской жизни, где всё на блюдечке с первого щелчка подносится?       — Ты сейчас говоришь о моей семье, Лукаш! — зарычал Баязид. — Я потерял почти всю семью за несколько месяцев! У меня сердце разрывается, чёрт бы тебя подрал!       Лукаш снова привычно вцепился в воротник плаща Баязида и дёрнул на себя. Взгляд у него был холодный и пронзительный, в нём не было дикой ярости — только решимость и холодная свирепость.       — У меня умерла единственная женщина, которую я когда-либо любил, ты, дурень венценосный, — выплюнул он. — И брат родной. И вся моя семья сейчас там, внизу, по уши в грязи за тебя и твою семейку кровь проливает! А ты сидишь тут и ноешь!       Баязид вцепился в запястья Лукаша и повторил выражение его лица.       — А сам не ныл, когда Милош погиб?       — Я не ныл!       — А кто мои покои чуть не разнёс?!       — Я голову твоей сестре чуть не разнёс! — желчно исправил его Лукаш. — И если бы ты дал мне это сделать, твоя драгоценная маменька сейчас не была бы в плену у этого изверга, пока ты тут сопли на кулак наматываешь! Тут люди за тобой готовы идти против всего, во что верили, стамбульский народ друг против друга пошёл, потому что знает, что ты жив! Ты, последний из своей семьи! А ну возьми себя в руки, говорю! Ещё ничего не потеряно!       Красные от алкоголя щёки Баязида стали бледными, и вид его на секунду огорошил Лукаша. Зелёные глаза принца стали чёрными, впалыми, полными боли и ужаса. Дрожащие пальцы шехзаде впились в предплечья предвестника и сильно сжали. Воцарилась тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием двух друзей. Наконец мышцы Лукаша чуть расслабились, и ткань плаща перестала впиваться в саднящее горло шехзаде.       Предвестник отпустил его и в конце концов опустился рядом с ним, как уже было раньше, рядом с телом Селима в мертвецкой дворца Топкапы. Лукаш никогда не умел поддерживать людей, хотя очень хотел, чтобы те не плакали и не унывали. Баязид поддержал его, когда Милош погиб, и Лукашу хотелось вернуть должок... Но не мог же он задать ему трёпку.       — Ты это... Прости, — буркнул неловко Лукаш. — Я поддержать хотел.       Предвестник чуть застыл, ожидая ответа. Он никогда особо не извинялся и сейчас чувствовал себя очень глупо. И ему бы, конечно, хотелось услышать положительную реакцию на свои слова — но Баязид продолжал угрюмо молчать, отвернувшись в сторону. Лукашу стало обидно, и он, поджав губы, снова поднялся на ноги, чтобы молча уйти.       Рука Баязида схватила его за ткань накидки.       — Я никогда никого и ничего не боялся, Лукаш, — тихо произнёс шехзаде. Лукаш медленно повернулся: в тенях было трудно полностью разглядеть лицо, но губы Баязида подрагивали. — Всегда делал то, что считал правильным... Кричал, шёл напролом с саблей наголо. Для меня хитрость была женским атрибутом, а осторожность я считал трусостью... А Селим всегда говорил, что я импульсивный и наивный дурак.       — Недалёк он был от истины, прямо скажем, — фыркнув, тихо вякнул Лукаш.       — Да. Он оказался прав: я потерял его, потерял отца, не смог вытащить валиде... И это из-за меня Михримах отвернулась от нас. Не поддержи я эту безумную затею с некромантией... я должен был остановить её. Нурбану... она тоже погибла из-за меня. Мой племянник остался сиротой в руках этих ублюдков... — Шея Баязида стала ватной, и он опустил голову, подрагивая в мелких конвульсиях от слёз и пуская дрожь по плечам друга, который грустно смотрел на него сверху вниз. — Всякий раз, когда я что-то делаю, кто-то из моей семьи умирает.       Лукаш вздохнул, приняв это откровение за форменное принятие его извинений.       — Ну а толку хныкать-то, пан? — несмотря на смысл сказанного, поляк произнёс эти слова довольно мягко. — Сделанного не воротишь. Да и хватит вешать на себя вину за всё. У людей других как бы тоже есть голова на плечах и свобода выбора. Сестрёнка твоя тронулась умом явно не потому, что ты разок расчувствовался и поддержал её эксперименты. Мать свою ты тоже не вытащил именно из-за неё. Да и, слушай, старшенький твой живёхонек — помнишь же письмо того... этого... ну, крысёныша-который-бес-его-разбери-как-выжил. — Лукаш пригладил усы и, подумав, утешающе ткнул мысом сапога ногу Баязида. — Эй, пан, не вешай нос, дружище. Вся эта чепухня только закаляет нас... Не думал, что скажу это, но давай-ка отложи пузырь — тебе нужна холодная голова.       Баязид кисло посмотрел на пустую бутылку и тяжело вздохнул, думая, как признаться самому себе в причинах своего опьянения. Затем он перевёл взгляд на свои скрещенные на коленях пальцы и замолчал на некоторое время.       — Мне его не хватает, — прохрипел наконец Баязид, чувствуя, как слова кислотой разъедают ему лёгкие и горло. Плакать было постыдно, и он не понимал, почему из всех своих братьев был самым сильным, самым смелым, но при этом чаще всех плакал. — Я чувствую свою вину, как бы ни старался найти всему оправдание. И когда я пью, я вижу его хотя бы так. Так мне кажется, что он рядом, что если я позову его, он всё-таки откликнется. Даже убей я тысячу раз этого ублюдка Шерали, я не верну Селима. И если... даже если Михримах воскресит его, это будет не Селим. Это будет его оживлённая оболочка. Я не могу... не могу позволить ей это сделать. Не могу позволить так надругаться над душой моего брата.       — Такой обалдуй, но такой чувствительный, — беззлобно хмыкнул Лукаш и с натянутой улыбкой посмотрел куда-то в пустоту. — Мне даже немного стыдно теперь.       — За что? — Баязид поднял на него тусклый взгляд.       — Ну, мы с Милошем тоже не были шибко близки, как мне казалось... Вообще он меня страшно раздражал. И теперь, когда он умер... сказать совсем уж по правде, я больше злюсь, чем скорблю. А ты вон как переживаешь... Ты действительно любил своего брата, несмотря на все ваши неурядицы. А я кусок коровьей лепёхи.       — Это такое ребячество, — вздохнул устало Баязид, погладив лицо. — Я бы всё отдал, чтобы вернуть его. Руку, ногу — что угодно... Даже если я стал бы хромым и немым калекой, не способным ни меч держать, ни дать потомство... Если бы это вернуло мне брата, я бы пошёл на это.       — Ты только что говорил, что некромантия не вариант, — хмыкнул Лукаш и задумчиво скрестил руки на груди. — А что, если сестрица твоя ту французскую крысу из могилы подняла? Это бы многое объяснило.       Вопреки ожиданиям поляка, Баязид не вылупился на него в изумлении. Вместо этого ладони шехзаде медленно съехали вниз, и Лукаш увидел вполне серьёзное выражение на лице друга.       — Я и сам думал об этом, — отозвался тот. — Это объясняет и письмо с известием о Мехмеде, и то, что он мне оставил.       — Ты про тот мешок? — Лукаш кивнул на пузатую холщовую сумку в углу шатра. — А что там?       Шехзаде поднялся на ноги, чуть покачиваясь, и отряхнул свои штаны, поправив портупеи и ножны.       — Клинки погибших гроссмейстеров Трибунала Десяти. Это что-то вроде Совета Дивана в европейских Братствах. По словам Раймунда, это может помочь доказать преступление Шерали. Если предъявить улики, тогда часть Братства, которая осталась на его стороне, должна будет перейти на мою сторону вместе с остальными.       Лукаш скептически выгнул бровь и хмуро осмотрел лицо Баязида один раз, затем второй, третий, пока шехзаде с раздражённой гримасой не закатил глаза.       — Что опять?       — Ты же понимаешь, что это сказки для наивных болванов? Какая им разница, преступник их лидер или нет? Да хоть сама принцесса Медичи, сменившая пол. Им что говорят, то они и делают, они же воины, а воины подчиняются приказам, иначе им башку снесут. — Лукаш провёл ребром ладони по горлу и неодобрительно скривил губы. — Надеюсь, это не весь твой план, пан, а то пока всё выглядит хиленько и попахивает жареным.       — Это его основная часть, — уклончиво отозвался шехзаде и, увидев, с каким мученическим видом вздохнул Лукаш, быстро добавил: — Но, естественно, у меня есть запасной план.       — О, правда? — саркастично отозвался Лукаш, сложив ладони лодочкой. — Поделишься?       — С тобой? — Баязид издевательски фыркнул, хрустнув суставами шеи. — Мне проще сразу пойти к Шерали и самому всё выложить. Ты всё испортишь.       — Это когда я что-то портил, забулдыга? — вскинул брови с оскорблённой миной Лукаш.       — Ты кого забулдыгой назвал, пьянь? — замахнулся кулаком на Лукаша шехзаде, но, поняв, в каком положении они оказались, вдруг тихо рассмеялся и вместо удара похлопал друга по плечу. — Ладно, лучше скажи, где Нелассар? Нам нужно выяснить, через какой проход Шерали отправится в Иншалост за Сандро.       — Пан, вынь лукум из ушей, — проворчал Лукаш, почесав затылок. — Чем ты слушал? Я же сказал, что они с Айрис спорили про какую-то сыворотку. Нелассар был против, а коротышка настаивала на том, чтобы дать. Я подумал, ты знаешь, о чём речь.       Рука Баязида замерла на плече Лукаша, и на лице шехзаде застыла маска озадаченности.       — Знаю. Эту сыворотку пьют мастер-ассасины Руки. Она усиливает инстинкты и физические способности. И обостряет какой-то талант. В прошлый раз Нелассар уже давал мне её, но она только притупила мою боль после смерти Селима... Ничего другого я не почувствовал.       — И почему бы ему не дать её тебе сейчас? Светленькая бусинка как раз-таки не против, чтобы тебя что-нибудь наконец встряхнуло. Да и я тоже, сказать по правде.       — Не знаю, — мрачно пожал плечами Баязид. — Быть может, он думает, что от сыворотки я могу перестать мыслить хладнокровно, когда мы встретимся с Шерали.       — А, то есть я правильно понимаю, что он хочет, чтобы ты обязательно со всем хладнокровием подошёл к убийству его батюшки? — Лукаш иронично обвёл пальцем воздух пальцем, словно закольцовывая логическую цепочку. — Ты вроде говорил, что он тебе запретил убивать Шерали на его глазах. Несостыковка.       — Так и есть. Это и странно. Вряд ли он обо мне волнуется настолько сильно. — Баязид отвёл задумчивый взгляд.       — Ты вроде говорил, что похож на его младшего брата, который помер.       — И что? Он должен с ложечки меня кормить из-за этого? — Шехзаде раздражённо почесал лоб. — Нелассар не идиот. Он ничего не делает просто так. Может... он не хочет, чтобы наши с Мастером силы сравнялись.       — А ты что, без сыворотки уже не сможешь надавать этому болдырю тумаков? — ехидно поддел его Лукаш, задев плечом.       Баязид не смог бы признаться в собственной уязвимости перед главой Братства, когда даже мастер-ассасина Салация едва смог убить — и то в неравном бою, — поэтому просто хмуро отвернулся.       — Хм, ну, может, не стоит тогда пить? — почесал затылок Лукаш. — Ещё копыта вырастут... Или вдруг ты эти самые копыта отбросишь.       Баязиду не хотелось допускать мысли о предательстве Нелассара, ведь они уже прошли вместе достаточно длинный путь. И как раз в его просьбе не убивать отца на его глазах Баязид видел апогей искренности, на которую этот нелюдимый и замкнутый ассасин был способен. Но эта ситуация с сывороткой была странной.       — Слушай, а эта светленькая девка, которая мне досюда ростом... — Лукаш ребром ладони прочертил уровень своих ключиц и потом показал пальцем на свой висок. — У неё ещё шрам на лице... Что у вас с ней?       — В каком смысле "что у вас с ней"? Что за вопросы? — недоумённо спросил Баязид, увидев, как странно отвёл глаза польский повеса. — Ты за ней волочиться вздумал?       — А что, нельзя просто полюбопытствовать? — Лукаш недовольно подбоченился. — Она едкая, колючая и по репе вмазать может, слово ей поперёк скажи... Такие не в моём вкусе.       — Ну да, ведь это всё равно что приударить за своим отражением, — усмехнулся себе под нос Баязид и не сдержал смеха, увидев злобный взгляд из-под приспущенных век.       — Сказал дуралей, приударивший за девицей своего брата. Да и все они одинаковые: принца подавай, чтоб богатый был и лицом смазливенький, — пожаловался предвестник, выразительно поиграв бровями при взгляде на шехзаде. — А на настоящих мужчин, вроде меня, они не смотрят!       — Ещё раз назовёшь меня смазливеньким, и я тебя закину в сторону Польши, Лукаш. — Баязид показал другу кулак, но ухмыльнулся, увидев, как тот вызывающе шевельнул челюстями, мол, давай-давай. — И не все женщины такие, Лукаш. Не оправдывай свою дурью башку и длинный язык тем, что ты не принц.       — Да тебе-то откуда знать? У тебя целый гарем из девиц, которые тебе отказать не могут. Это нам, простым крестьянам, приходится из кожи вон лезть, чтобы привлечь какую-нибудь цацу...       — Гарем был, — поправил шехзаде, выставив палец. — После победы я откажусь от трона и уеду.       — Это такой способ решения проблемы? — спросил Лукаш, изображая раздумья. — Уехать из места, которое напоминает о брате и той венецианке?       — Спасибо за поддержку, Лукаш. Но ты, кажется, сам не горишь желанием возвращаться в Краков. Туда, где место главы клана должен был занять твой погибший брат, — парировал Баязид, уже постепенно привыкающий к бесцеремонной прямоте друга.       Вспомнив, что принц собирался покинуть столицу и присоединиться окончательно к Братству, Лукаш заметно погрустнел и отвернулся. На сердце снова грохнулся камень. После смерти Милоша, который должен был занять место главы клана после Астрид, следующим в очереди был именно Лукаш.       — Как подумаю о том, что придётся, как мамка, таскаться по домам панове и в ножки им кланяться, меня тошнит. Ты вообще знаешь, за счёт чего мы живём? Одна моя сестра Сауле легла под сына главы Торговой палаты Польши и Богемии, а вторая — под внука дьяка посольского приказа, Юстаса Паулюса. У нас богатенькое поместье в Кракове и насиженное место у крупных панове, только потому что мамка наша таскается по именитым домам королевства и предлагает услуги наёмных убийц.       Ефремец выглядел так, словно размышлял о вещах, противных ему в своей сути. Он сжимал и разжимал пальцы в кулаке, кривя губы.       — Фу. А знаешь, что самое противное? Сюда маманька наша пришла только потому, что эта крыса Тодор пообещал не выдавать её секрет градоначальнику Кракова. Градоначальнику, который обеспечивал нам кров и содержание.       — И что она сделала?       Лукаш сжал губы. По его лицу прошлась судорога отвращения, и его глаза наконец мрачно посмотрели на Баязида.       — Она убила его жену.       — Жену вашего покровителя? — поднял брови Баязид. — Зачем ей это?       Предвестник сделал очень колючий голос.       — А затем, что ей хорошо заплатил богемский князь. Ну, тот, что из соседней страны, — Лукаш указал большим пальцем в сторону. — Пригласил её погостить, разговоры туда-сюда, мол, вот тебе, панночка, вино и золотишко — только ты это, будь любезна, головушку-то отруби одной красавице, которую забрал себе краковский пан, добро? Ну, вот, не любо мне, что он отказывается торговать на моих условиях, за камушки пошлинных злотых многовато берёт... Устроишь же, да? А я тебе быт твой ещё краше обустрою... А потом маманька, как ни в чём не бывало, заявлялась на пирушки к безутешному градоначальнику и напоминала о том, что пора бы и конюшенку новую, и младших внучек устраивать при дворе... Тьфу! Нас уважают, потому что все знают, чем мы занимаемся и в какую цену. И меня трясёт... — Рука Лукаша взлетела в воздух, и он так крепко сжал её, что на его лице от напряжения вздулись вены. — Меня в дрожь бросает от этой женщины, Баязид. От собственной матери. Меня. Бросает. В дрожь. Если бы она не приволокла сюда Милоша и Бланку, они бы не погибли. И если с голов моих племянниц хоть волос упадёт, я её...       Баязид неопределённо пожал плечами и отвёл взгляд, не зная, что именно сказать в данной ситуации.       — А ваш отец? Он выглядит суровым человеком, так почему он...       — Батьку если что и волнует, так это философские тёрки, книжки и болтология, холера его побери, — сплюнул Лукаш. — Из него глава клана, как... Да как из меня! Я может в него внешностью и не пошёл, но раздолбайством — уж точно. Хотя при этом он смотрит ещё на меня, как на самое большое разочарование в своей жизни. А ты знаешь ещё, как маменька поглядывала на меня, когда мы ещё Милоша и Бланку упокоить не успели? В этом взгляде было: "Вот сейчас-то ты не убежишь". Я может и тартыра твердолобая, но хотя бы не продаю свою семью за мешочек злотых. Меня с детства ни во что не ставили, использовали как балагура, который ладно умеет размахивать саблей... Милош всегда был любимцем: самым умным, самым талантливым — ну просто идеальный будущий глава клана, холёненький, красивый, хоть пыль с него стирай да на пьедестал ставь. И что самое главное: дела матери он никогда не считал чем-то предосудительным, потому что и сам был лисом, прям под стать ей. А как только Милоша не стало, все сразу от меня что-то стали ждать! А меня тошнит от этого театра, понимаешь? Я просто не смогу... делать это, как она, и не хочу. Это всё равно что у меня родится ещё одна племянница, а я положу её на весы и прикину её стоимость... Бр-р, мерзко!       Баязид задумчиво смотрел куда-то в воздух. В случае шехзаде дела обстояли похожим образом. Разве они не чувствовали себя уязвлённо, глядя снизу вверх на Мустафу, который был первенцем султана и первым претендентом на трон? Или на Мехмеда, который был обожаем матерью и отцом? Все шехзаде были равны, но старшие были чуть более равными, чем остальные.       — Что теперь поделать, выбор у тебя и впрямь невелик, — пробормотал Баязид. — Когда ты станешь полноценной главой клана, ты сможешь сделать всё так, как считаешь правильным, разве нет?       — Ты вообще не понимаешь, о чём я толкую. Да и откуда тебе понимать, у тебя всё очень ладно сложилось: братец на престоле, а ты делай, что душеньке угодно.       — Придержи свою желчь для других, — предупредил его Баязид. — У нас иные законы. Если я останусь, Мехмеду будет тяжелее вернуть порядок.       — Это если он выживет, конечно, — обречённо выдохнул Лукаш и зашагал к выходу из шатра. — Пойдём, пан. Мне срочно нужно кому-нибудь открутить башку.

***

      — Паша Хазретлери, мы взяли под контроль большой базар и район Южного порта, — отрапортовал капитан янычар, оставшийся верным османской короне. — Но крупные силы Оздемира Паши блокировали Галатский мост и основные дороги к дворцу. Разведчики сообщают, что в Алой цитадели произошёл саботаж.       Ибрагим с довольной ухмылкой поставил на указанные места красные флажки и глубоко вздохнул. Снаружи было прохладно из-за непрекращающегося дождя, но в шатре из-за приподнятого настроения солдат было вполне тепло.       — Славно. Многие после выходки Михримах Султан не захотят быть рядом с этим безумцем.       — Но, паша, наши шпионы не смогли обнаружить в цитадели саму Михримах Султан... Говорят, она исчезла.       Вопреки ожиданиям докладчика, визирь и бровью не повёл, только погладил бороду с задумчивым видом. Как будто и не был удивлён.       — Забудьте о ней, — приказал он вскоре привычным для ушей янычар грубым тоном. — Что с Хатидже Султан и фавориткой султана, Надей-хатун?       — Мы выяснили, что они сбежали, паша.       Ибрагим прикрыл веки и облегчённо выдохнул.       — Хорошо. Тогда у нас развязаны руки. Наша первоначальная цель — сбор ополчения и пресечение действий Оздемира в дальнейшем. Что с запасами провизии, о которых я приказал выяснить?       — Оздемир повелел перевезти их с базара во дворец. Запасы зерна из Южного порта также под конвоем будут отправлены в Топкапы.       — Отлично. Что насчёт людей?       — Они узнали об этом и полны негодования. Из-за войны торговые пути перекрыты, и люди переживают из-за нехватки еды. Они могут попытаться напасть на караваны Оздемира...       Послышался хриплый звук. Лояльные султану Мехмеду визири удивлённо посмотрели на Визирь-и-Азама, когда поняли, что тот угрюмо смеялся, пальцем покачивая эфес кинжала, которым указывал на карту.       — Если Оздемиру не хватит ума перенаправить в целях безопасности провизию в Алую цитадель, то караваны станут нашими. Так мы сможем привлечь ещё больше сторонников.       Один из визирей косо посмотрел на других пашей и пожевал щёки.       — А если он так и поступит? Перенесёт караваны в цитадель? — вяло спросил он.       — Тогда, Ахмед Паша, начинай вспоминать поминальные молитвы Аллаху, — саркастично отозвался Ибрагим.       — Люди боятся Оздемира или продолжают верить в то, что мы — шайтановы дети, которые сражаются с ним, поборником добра, пусть и жестоким, — с горечью покачал головой второй куббе-визирь, Джафер Паша. — Сейчас силы неравны, и они сомневаются в том, кого поддержать. Многие помогают охотникам с саботажем, выдают убежища наших воинов.       — Видимо, Михримах Султан была для некоторых тугоумных недостаточно убедительна, — с усмешкой произнёс Ибрагим и поднял взгляд на визирей. — Что говорит Марция-хатун?       — Хозяйка борделя согласилась помочь и выступит с некоторыми из своих подопечных свидетельницей на суде. Но вряд ли их станут слушать, Паша Хазретлери, всё-таки это падшие хатун...       — Если свидетелей недостаточно — создай их, Джафер Паша, — поднял уголок губ Ибрагим и выразительно посмотрел на изогнутое лезвие кинжала. — Эбусууд-эфенди?       — Мы нашли его, — кивнул Мустафа Паша, поглаживая пальцы, сомкнутые в замке. Он был одним из троих визирей, сохранявших в Диване верность султану до последнего. Неповиновение Оздемиру лишило его глаза, но впервые он был рад тому, что стоял рядом с "выскочкой" Паргалы Ибрагимом, которого когда-то презирал. — Слава Аллаху, он жив и готов выступить кадием на суде, который... состоится, когда мы уничтожим Оздемира Пашу.       Визири поневоле переглянулись, когда почувствовали неуверенность в голосе Мустафы Паши. Говорить такие слова было всё же преждевременно, но Ибрагим Паша выглядел так, будто даже не приемлел мысли о поражении. Стратегический ум сераскера османской армии был всем известен, но по-настоящему опасались этого грека по иной причине — из-за его шакальей хитрости.       — Эбусууд-эфенди ненавидит этого предателя. Он убил его супругу и заставил сына вступить в Корпус Охотников, где тот и погиб.       — Но разве он закроет глаза на лжесвидетельство? Ходжа-челеби очень честный человек.       — Удобно быть честным и иметь принципы одновременно с крышей над головой и ханым-эфенди подле себя, которая приносит трижды в день горячую еду. Чтобы избавиться от этого ядовитого змея, Эбусууд-эфенди поступится своими принципами. Сейчас важно не только обрести военное преимущество, но и собрать как можно больше улик против Оздемира. Ты, Джафер Паша, займёшься этим лично: казначейские дефтеры, свидетельства подкупов и тирании охотников — всё, что найдёшь. — Ибрагим указал на него остриём кинжала и перевёл кончик на первого куббе-визиря. — А ты, Мустафа Паша, используешь то золото, что я тебе дал, чтобы обеспечить наших воинов всем необходимым.       Учитывая, что сокровищница Топкапы была погребена под завалами после их вылазки с Хюррем Султан, у Оздемира не было возможности добраться до этих ресурсов слишком быстро. Визири, некогда смотревшие с презрением на жадного и тщеславного Ибрагима Пашу, теперь с удивлением наблюдали, как он беспечно и равнодушно разбрасывается собственными средствами на нужды ополчения.       — Но, паша, что нам делать с Тахмаспом и неверными французами? Они посмели объявить войну нашей империи, — спросил Мустафа Паша. — Найдутся ли у нас силы противостоять сразу...       — Мустафа Паша, — оборвал его Ибрагим, подняв холодный взгляд на визиря. — Османскому государству под силу сломить любого врага — будь то безумный валашский шакал, вшивый перс или надменный француз. Всевышний проверяет нашу веру и нашу решимость. И мы не подведём Его. А ты не смей сомневаться в этом.       Третий куббе-визирь, Кара Ахмед Паша, доселе сохранявший молчание, обвёл глазами присутствовавших и вздрогнул, когда увидел вперенные в себя чёрные глаза Визирь-и-Азама.       — А ты, Ахмед Паша... Хм, что же с тобой сделать? — Ибрагим похлопал себя по подбородку кончиком кинжала и неторопливо приблизился к визирю, осмотрев его с ног до головы. — Чем ты можешь быть полезен Османской империи?       — Я привёл пять сотен солдат, бывших под моим личным командованием, паша... — вяло пробормотал Ахмед Паша.       — Золото?       — Как и Мустафа Паша и Джафер Паша, я передал всё в казну вашего войска, Паша Хазретлери. Позвольте... спросить?       — Позволяю-позволяю, бей, что тебя тревожит?       Ибрагим выжидающе поднял брови с невинным видом, но теперь он постукивал то себя кинжалом по подбородку, то Ахмеда Пашу — по плечу, словно проверяя его нервы на прочность. Того это заметно раздражало, но он пытался сдержать злость.       — Разве можно доверять этим... ассасинам? — Он брезгливо махнул рукой. — И то, что наш шехзаде имеет с ними дела, тревожит солдат.       — Их тревожит? Или тебя?       — Простите, паша, но они почти все французы, а король Франциск объявил нам войну. Если шехзаде собирается занять престол после поражения Оздемира Паши, ему будет трудно оправдаться.       — Перед кем я должен оправдаться, паша? — раздался недовольный вопрос Баязида. Наследник появился в шатре, и куббе-визири низко ему поклонились. Ибрагим с улыбкой склонил голову перед шехзаде, который переоделся в броню мастер-ассасина. — Перед тобой? Мы сражаемся в поте лица, используя все средства, чтобы вернуть нашу империю, а тебя беспокоит принадлежность моих воинов?       — Они... ваши воины, шехзаде? — поднял брови Ахмед Паша.       — Если я прямо сейчас раздам им по купчей на право владения землёй в империи, они станут моими подданными. Тогда ты станешь сражаться с нашим настоящим врагом более яростно, паша? Твоя верность от этого окрепнет?       Баязид медленно подошёл к Ахмеду Паше и посмотрел ему прямо в глаза. Визирь поневоле смочил горло слюной, чувствуя, как учащается сердцебиение при виде мрачных зелёных глаз, подёрнутых поволокой. Это был шехзаде Баязид... и как будто бы не он. Ахмед сумел только сохранить лицо и не выдать своего страха, но губы его чуть подрагивали, когда он понял, что не в силах вымолвить ни слова.       Старый недруг Ибрагима Паши, Мустафа Паша, с виноватым видом подал голос:       — С вашего позволения, шехзаде, паша, я отправлюсь дать распоряжения относительно амуниции наших воинов...       — Обожди, — визирь поднял ладонь быстрее, чем сформулировал вопрос. Мустафа вопросительно посмотрел на Ибрагима и удивился, обнаружив на его лице тень какого-то сомнения. — Тебе что-нибудь удалось выяснить... о Хюррем Султан? Как она?       Не шелохнувшись, Баязид сдвинул взгляд на Мустафу Пашу.       — Всё, что связано с госпожой, держится в строжайшей тайне, но мне удалось выяснить, что её недавно перевезли в Топкапы. Сейчас она должна быть в темнице предателя Оздемира. Наверняка он продолжит держать госпожу в качестве заложницы, чтобы препятствовать нашему вторжению во дворец. Однако...       — Что "однако"?       — О том, что Хюррем Султан в плену у Оздемира, известно лишь единицам... Отчего же предатель не пытается нас шантажировать?       Мустафа внимательно смотрел за изменениями на лице Визирь-и-Азама, но тот вдруг обратился каменной стеной, сбросив с себя любые эмоции.       — По-видимому, валашский пёс понимает, что, если понадобится, мы пожертвуем султаншей во имя блага империи. Потому и не спешит показывать свои козыри. Уверен, султанша нас поймёт...       Никто не успел глазом моргнуть, как в шатре взметнулся вихрь в виде шехзаде, набрасывающего на себя капюшон.       — Шехзаде! — повысил голос Ибрагим, успев схватить Баязида за предплечье и развернуть к себе. Увидев, как свирепо сверкнули глаза наследника, Ибрагим выдохнул и умерил свой пыл, похлопав племянника по плечам. — Не принимайте поспешных решений! Однажды ваша валиде попросила меня защитить вас, но я не смог дать своего согласия. Теперь я намерен сдержать это слово. Не совершайте глупостей.       Баязид вырвался из хватки жёстче, чем следовало, и Ибрагима чуть отшатнуло в сторону.       — Вы должны были защищать дворец и мою валиде, мой брат доверил их вам! А теперь вы говорите, что пожертвуете моей матерью! Не будь вы во главе ополчения, паша, я бы казнил вас прямо здесь!       Ибрагим быстро открыл рот, чтобы ответить, но остановился, увидев заинтересованные взгляды куббе-визирей. Посмотрев на них мрачно, Паргалы взмахнул рукой и приказал тем удалиться. Затем встретился взглядами с янычаром, который пришёл к нему в шатёр с докладом, и кивнул на одного из ретировавшихся сановников.       Когда они остались одни, Ибрагим понизил голос до угрюмого шёпота.       — Я подозреваю, что Ахмед Паша — шпион Оздемира. Всё, что он здесь слышал, Оздемиру никак не поможет, кроме известия о перевозе провизии. Нам нужно заставить его перенаправить караваны в Алую цитадель. — На лице Ибрагима застыла маска свирепости. — Но я не хочу, чтобы он донёс валашскому псу, что мы будем плясать под его дудку, пока он использует вашу валиде в качестве щита. Поэтому я сказал то, что сказал.       Ярость моментально схлынула с лица наследника, и он снова стал выглядеть совершенно спокойно, пожав плечами.       — Я уже догадался.       — Что? Откуда? — удивился Ибрагим.       — Ахмед Паша сказал, что передал золото в казну ополчения, но всё его имущество было арестовано по приказу Мехмеда ещё перед походом.       — Я не говорил вам, потому что подумал...       — Что я прикажу отрубить ему голову? — поднял брови Баязид и ухмыльнулся, похлопав дядю по плечу. — Я знаю, что это недальновидно, паша. Шпиона можно использовать, чтобы передавать Оздемиру ложную информацию. И в первую очередь пусть Ахмед Паша убедит валашского выродка, что его заложница ему бесполезна. Тогда он... не тронет валиде.       — Да, вы стали гораздо проницательнее, шехзаде, — довольно усмехнулся Ибрагим, чувствуя странную гордость за наследника перед собой. — Оздемир осторожничает и держит заточение Хюррем Султан в тайне. Последнее, что видел народ, это то, как она отправилась в Алую цитадель и засвидетельствовала признание Михримах Султан невиновной в ведовстве. Все знают, что она чудесным образом спаслась из лап культа, и в глазах народа она мученица, как и наш Повелитель. Если вскроется, что она погибла — поддержки у Оздемира станет ещё меньше. Все поймут, что он обманывал людей и мучил невинных членов османской династии.       — Однако Михримах сейчас не выглядит, как святая, — заметил Баязид довольно цинично, и его тон заставил Ибрагима с удивлением посмотреть на шехзаде. — Она жжёт невинных и делает всё, чтобы настроить людей против себя. Это на неё совсем не похоже. Если валиде присутствовала в Алой цитадели во время признания Оздемира...       Баязид оборвал себя на полуслове, увидев, какое ужасное выражение застыло на лице Ибрагима. Казалось, визирь вот-вот пошатнётся: его глаза были так широко распахнуты, что на фоне белых белков чёрные зрачки смотрелись пугающе. Он так резко выдохнул, что показалось, будто он и не дышал всё это время.       — Что с вами, паша? — нахмурился Баязид. — Что у вас на уме?       Ибрагим вдруг резко отвернулся от Баязида, словно не желая показывать настоящие эмоции на своём лице. Ибрагим отошёл на несколько шагов и встал к окну шатра, втянув ноздрями свежий воздух. Хюррем использовала его сына, чтобы убедить в своих враждебных, почти нечеловечески жестоких намерениях. Страстно убеждая его не идти за собой, она добилась того, чтобы он пошёл ей наперекор. В конечном счёте он поверил ей и убедил Оздемира в том, что использовать её как живую приманку будет бесполезно... Но всё-таки она осталась там, в цитадели, когда ворвался шехзаде Баязид, чтобы спасти её. Тогда Хюррем не выглядела так, словно действительно хотела сбежать от своей дочери.       Хюррем точно не ожидала увидеть то чудовище, в которое превратилась её любимая дочь, ради которой она однажды сунулась с ним в логово врага и попала в ловушку.       Ибрагим сбросил с себя оторопь и довольно нервно принялся расчёсывать пальцами свою бороду.       Чего? Чего ты от меня хочешь? Что ты хочешь, чтобы я сделал, Хюррем?       Как никогда прежде, сейчас он мечтал о том проклятии, чтобы снова почувствовать её настроение, её мысли, окунуться в них и найти правду. Он шёл в лобовую атаку на Оздемира потому, что не видел альтернативы. Хюррем выглядела так, словно хотела попасть в плен к этому выродку. Теперь люди более охотно стали вступать в ряды ополчения Ибрагима Паши и её сына.       Ибрагим знал план Михримах, но не знал плана Хюррем, и это рвало его на куски.       Баязид внимательно смотрел на визиря и наконец хмуро опустил голову.       — Паша... Дядя, — протолкнув комок в саднящем горле, хрипло исправился Баязид. — Если вы хоть что-то знаете о моей валиде или о Михримах...       Скрипнув зубами, Ибрагим молча отстранился от окна и подошёл к тазу с кувшином. Брызнув себе в лицо холодной водой, Визирь-и-Азам упёрся руками в края стола и тяжело вздохнул. С носа и ресниц паши падали капли в ёмкость, и Ибрагим внимательно вглядывался в своё искажённое отражение, словно пытался что-то разглядеть в нём.       — Я знаю, что наша Михримах Султан мертва, — строго отрезал визирь с ультимативной уверенностью. Увидев краем глаза, как болезненно напрягся племянник, Ибрагим продолжил с большим нажимом. — От неё осталась совращённая Культом и Оздемиром сумасшедшая ведьма. Вы же сами видели, что творилось на площади. Стала бы настоящая Михримах Султан резать невинных людей, требовать массовой казни?       — Я подозреваю, что у неё есть какой-то план. Зачем тогда она тренировала Лукаша, хотя тот мечтал убить её? — эмоционально спросил Баязид, взмахнув руками. — Та французская крыса, Раймунд Донморанси... Это он оставил мне доказательства предательства Мастера Братства, но оставил он их после своей смерти. Если Михримах научилась поднимать мёртвых, то она могла поднять именно эту крысу... А это значит, что она пытается нам помочь.       — Перебив половину Стамбула? — Ибрагим с вызовом посмотрел на Баязида, продолжая возвышаться над тазом со сгорбленной спиной. — Она бросила свою валиде в темнице Оздемира, зная, что он может с ней сотворить?       На лице Баязида снова сгустился абсолютный мрак. Ибрагим оттолкнулся от стола и неторопливо подошёл к шехзаде, опустив ладонь ему на плечо.       — Сейчас империя — превыше всего, шехзаде. Если ваш брат погибнет в подземелье, вы сядете на престол. Ваши мысли должны быть заняты лишь этим.       — Нет! — в тон Ибрагиму, когда тот говорил о его матери, отчеканил Баязид и решительно встретился глазами с дядей. — Я больше не принадлежу этой династии как шехзаде. Когда всё закончится, я официально отрекусь от своих прав на престол и покину империю.       — Шехзаде, это безответственно. Вы наследник по крови, сын султана Сулеймана и законный претендент на престол. Государству нужен падишах, который восстановит былое могущество империи — особенно в такое время.       — У этого государства уже есть падишах, — грубо осадил его Баязид, гневно сверкнув глазами. — И это мой брат Мехмед. Он жив и будет жить — и, чего бы мне это ни стоило, я вытащу его. Я уже потерял брата Мустафу, Селима и Михримах... Больше никто из моей семьи не погибнет, клянусь своей жизнью.       Баязид натянул до носа чёрную маску, которая до этого была спущена на шею. Теперь под глубоким капюшоном были видны только холодно блестящие зелёные глаза ассасина. Пронзительно сильные эмоции в этом взгляде заставили Ибрагима не спорить. Перед ним больше не был тот импульсивный мальчишка, который всегда был достаточно силён духом, но при том чересчур наивен и бескомпромиссен. Он был идеалистом, прирождённым лидером, но совершенно не государем. Сейчас он наконец-то размышлял по-взрослому и больше походил на своих старших братьев, Мехмеда и Мустафу.       — И как вы попадёте в подгород, шехзаде? — сдался Ибрагим. — Все проходы завалены, и потребуется много времени, чтобы разгрести их.       Баязид распахнул полы своего плаща и достал из-за спины сумку, подвязанную ремешками к его поясу. Развязав верёвку, он показал Ибрагиму содержимое. Внутри были клинки, обагренные засохшей кровью, с множеством выгравированных надписей на разных языках.       — Это то, о чём я говорил. Эти клинки станут концом Франсуа Шерали. Он выступил на стороне Оздемира, но те из ордена, что посчитали его действия безрассудными и недостойными их Кредо, перешли на мою сторону. Это, — Баязид тряхнул мешком, — доказательства предательства Шерали.       — Чтобы предъявить эти доказательства, шехзаде, для начала нужно найти Шерали, — заметил Ибрагим.       — Нелассар и Айрис узнали, через какой проход отправился Шерали с Братством. Как оказалось, проход под книжной лавкой был взорван Оздемиром не полностью. — Баязид подошёл к карте и нашёл глазами нужное место, указав на него ладонью, обтянутой перчаткой для удобного карабканья по стенам и крышам. — Вот здесь. Оздемир поступил хитро: он уничтожил один из тоннелей, но оставил другой, рядом с ним, чтобы мы не решили им воспользоваться. Мы с Лукашем и остальными отправимся туда. Через этот проход Михримах и сбежала из Иншалоста.       — А если вы погибнете, шехзаде? — сурово насупился Ибрагим. — Вне зависимости от того, займёте вы престол или нет, сейчас для наших солдат вы олицетворяете османскую династию, за которую они сражаются.       — Я не собираюсь умирать, пока не верну своего брата домой, — равнодушно ответил Баязид. — У меня свои счёты с этим чудовищем Шерали... Из-за него погиб Селим, и я отплачу ему за его пролитую кровь.       Вспомнив о совершённом шехзаде грехе братоубийства, пусть и непреднамеренного, Ибрагим расслабил брови и вздохнул, словно сдаваясь. Погладив задумчиво бороду, он что-то прикинул в своей голове и наконец заговорил.       — У нас есть не более двух дней, чтобы вернуть Повелителя и отвоевать столицу, шехзаде: северо-западные и восточные санджаки слишком уязвимы, чтобы суметь отбить войска Франциска и Тахмаспа. Поэтому пусть Всевышний благословит вас, шехзаде. Вернитесь с нашим Повелителем не позднее, чем через два дня. Живыми и здоровыми.       Баязид прострелил затылок Ибрагима хмурым взглядом.       — Была ли это игра перед предателем или нет, паша, с головы моей валиде не должен упасть ни единый волос. — Ассасин сомкнул большой и указательный палец. — Я знаю о вражде между вами слишком хорошо, чтобы обманываться внезапно проснувшимся милосердием с вашей стороны. То, как вы смотрели на валиде в Алой цитадели, это взгляд человека, который готов вырвать своему врагу сердце. Сейчас вы здесь в память о нашем покойном отце — как сераскер и как Визирь-и-Азам. И мы благодарны вам за это.       Воздух в шатре похолодел. Баязид медленно подошёл к визирю, который всё ещё не поворачивался к нему, стоя у окна со сведёнными за спиной руками.       — Но знайте: если моя валиде погибнет, паша, я буду считать вас виноватым. И тогда сердце будет вырвано у вас.       Ибрагим никогда и ни перед кем не отчитывался и не оправдывался, кроме великого государя, султана Сулеймана. Его хозяина, друга и брата, который, в отличие от Хюррем и её детей, так и не подписал его вольную.       Именно поэтому Паргалы Ибрагим впервые снял со своего лица непроницаемую маску и повернулся, чтобы посмотреть сыну своего самого страшного врага в глаза. По мере того, как тишину разрезали громкие удары капель о навес шатра, напряжение медленно покидало черты лица Баязида. Шехзаде даже не заметил, как задержал дыхание. Он никогда не видел такого взгляда у Ибрагима Паши, никогда не видел в суровых и морозно-холодных глазах жестокого и властного визиря столько горечи и мягкого, почти тоскливого сожаления.       Если ваша валиде пострадает, шехзаде, боюсь, я самолично вырву себе сердце.       Вот что обещал этот взгляд, первый и последний раз отразивший истинные эмоции Паргалы Ибрагима.       Словам больше не суждено было вырваться наружу — в шатре показался вооружённый до зубов Лукаш. На теле предвестника была крепкая кожаная броня без дополнительной защиты в виде кольчуги: передвигаться предстояло в духе ассасинов — скрытно и бесшумно. Хоть подобный стиль ведения боя и был чужд Лукашу, который привык с шашкой наголо бросаться на своих врагов, он понимал, что численное преимущество было не на их стороне. На наплечных портупеях были пристёгнуты метательные кинжалы, а на поясе — сабля.       — Эй, панове, заканчивайте трепаться, — проворчал он злобно и кивнул в сторону выхода. — Нам нужно выдвигаться — уже стемнело достаточно, чтобы пройти мимо вражеских патрулей.       Шехзаде бросил последний взгляд на дядю и, обменявшись с ним прощальными кивками, скрылся вместе с остальными ассасинами во тьме очередного ливня, накрывшего Стамбул плотной занавесью.

ИНШАЛОСТ, КРЕПОСТЬ ЧЕРТОГА

ПАЛАТЫ МАГИСТРА

      Вскрикнув, Сандро подскочил на постели, насквозь мокрый, как мышь. Во сне он видел себя, привязанного к столбу, окружённого пылающими поленьями. Его приговорили к смерти, и Алехандро видел своими глазами, как дохлый отец — выглядевший как мертвец, поднявшийся из могилы, — своими руками зажигает огонь, пожравший его до костей. Рядом с Джулио Медичи стоял и Шерали, такой же бледный, но без трупной синевы на своей коже. Словно дыхание лишь недавно оставило его. А позади Алехандро видел совсем неизвестные ему лица. Но их было много, и они все молчали, наблюдая за казнью своего мучителя. Огонь обжёг его ноги, затем туловище, подпалил смоляного цвета волосы, достававшие до ключиц, и добрался до черепа, обглодав его в конце концов до кости.       Когда он проснулся, то первым делом сбросил со своего тела одеяло, чтобы рассмотреть свою кожу — та была здорового цвета, чистая, без единой ссадины или гематомы. Сандро тяжело дышал, пытаясь понять, что с ним случилось, пока память не нагнала его и не заставила застыть в оцепенении.       Он вступил в схватку с султаном Мехмедом и тем предателем Ишкибалом. И он проиграл в этой битве, позволив своему тщеславию взять верх. Не поклянись он не использовать колдовство, то эти двое уже давно кормили бы червей и пауков. Но ведь Сандро точно помнил многочисленные раны на своём теле, он потерял много крови и лишился чувств... но прежде...       Сердце Алехандро замерло, когда он случайно повернул голову и увидел в решётке на дубовой двери Ксану. В теле колдуна вспенилась кровь, и он резко вскочил с кровати и выпрямился. От такого скачка голова закружилась, и он неловко покачнулся, схватившись за тумбу.       Между ним и его названой сестрой было препятствие в виде дубовой двери. Но на лице его душеньки не было злобы или ненависти. Тоненькое, чуть угловатое лицо было бледненьким, осунувшимся — видно, что она много плакала и переживала, но сохраняла силу воли и крепость духа.       Он захотел сделать к ней шаг и тут всё окончательно вспомнил. Руки его опустились вдоль туловища, и лицо приобрело совсем иное выражение. Ксана ничего не говорила — только смотрела ему в глаза. Она не выглядела злой или, как обычно, равнодушной и высокомерной. В глазах, таких похожих на чудесные очи его матери Симонетты, больше не было блеска.       — Почему ты продолжаешь стоять там, Ксана? Подойди сюда, душа моя, — попросил он мягко, вытянув в пригласительном жесте ладонь. — Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты не поверила этой чуши.       — Про то, что ты собирался использовать моё тело как сосуд для матери? — слабо хмыкнула Клариче, подняв брови. — Конечно, не поверила.       — Почему? — протянул Алехандро, чуть сощурившись.       — Потому что я знаю, что ты любишь меня, — просто ответила Ксана. — Знаю, что ты и я можем любить только друг друга. Так распорядилась судьба. Судьба может быть жестокой, и мы не всегда понимаем её решения, но разве это имеет значение? Мы связаны, и это единственное, что должно иметь значение.       — Да... Верно... — На лице Сандро расплылось счастливое выражение. Он широко улыбнулся, голубые глаза заблестели. — С того дня, как маленькая сиротка спасла мою жизнь, бросившись в фонтан. Я бы умер, если бы не ты, душа моя.       — Я была с тобой рядом все эти годы. Знаю каждый уголок в твоём сердце, — жарко прошептала Ксана, на исхудавшем и болезненно-бледном лице стояло выражение искренней надежды. — Знаю, что даже если ты и думал о своей матери, когда видел моё лицо, столь похожее на её... то никогда бы не решился. Ты бы просто не смог.       Ноги сами понесли Алехандро к сестре, и наконец они оказались на расстоянии дверной преграды. Пальцы магистра Культа окружили прутья.       — Моя бедная Ксана... Эти ублюдки заплатят за то, что заставили тебя даже на мгновение подумать, что я чудовище, способное на столь ужасный поступок... Как я мог бы? Ты ведь столько сделала для меня. Ты убивала ради меня, ты отказалась от своей жизни ради меня, ты оставила всё, что могла... И всё ради меня. — Ноготь его указательного пальца погладил острую скулу Ксаны. — О, я ненавижу каждое живое существо в этом мире... кроме тебя. Ты особенная для меня, душа моя. Ты единственная, кто заслуживает мою любовь.       Веки Клариче затрепетали и закрылись, словно ей было тяжело держать эмоции в узде. Голова магистра склонилась вбок, и он продолжил мягко:       — Почему ты всё ещё там? Я хочу обнять тебя, душа моя... — завораживал он её своим голосом. — Я невообразимо скучал по тебе.       Клариче опустила голову и показала что-то из-за ворохов своей одежды. Сандро озадаченно сдвинул брови, увидев окровавленный меч в ладони сестры. Тут же он заметил, что она была вся в странном белом балахоне из холщовой ткани — бесформенном, больше её раза в четыре.       — Девчонка, которую привёл к нам Ишкибал... умерла от моих рук, Сандро.       Глаза магистра округлились.       — Что ты сказала?       — Каллисто... — Слова давались Клариче тяжело. — Она предала нас, чтобы сделать из Ишкибала и этой девчонки новых лидеров Культа... Мы стали ей больше не нужны. Должно быть, она давно вынашивала этот план. Мальчишка в её руках — это всё, что ей нужно.       — Старая мразь... — прошипел Сандро, крепко сжимая прутья. — Выпусти меня, душа моя... Я выдерну этой твари все ногти и порублю её на части, сохраняя жизнь в её теле, чтоб мучения её продлились как можно дольше. Я знаю, как это сделать. Эта тварь боится меня, ты же знаешь. Боится давно.       Но Ксана словно не слышала его. Опустив ресницы, она бормотала едва слышно:       — Эта девчонка постигла некромантию. Искусство, которое мы считали невозможным. Она смогла это сделать, Сандро.       — Да, душа моя, я знаю, — кивнув, процедил он. Ему хотелось поскорее выйти из своей темницы и закончить начатое. В этот раз он не оплошает. — Предатель сказал мне. Что с того? Скоро эта сила будет нашей. И только нашей, душа моя. Мы уничтожим всех, кто выступил против нас.       — Девчонка пришла в Иншалост за своим братом и Ишкибалом... — Ксана насупилась и подняла решительный взгляд на брата. — И я убила её, Сандро. Ты понимаешь? Я была так зла, что иссушила её. Поглотила её силу.       Кровь застыла в жилах чернокнижника, глаза его распахнулись в шоке.       — Так ты теперь... — прошептал он, чувствуя сухость в горле.       — Да. — Она посмотрела ему в глаза. — Теперь сила девчонки моя. Я владею некромантией. Сандро, Первородный не простит этого мне. Я... теперь буду навечно проклята. Иссушить — значит, красть у Мола Фиса. Что я должна делать теперь?       Алехандро протянул к ней через решётки дрожащие руки и коснулся её лица.       — О, душа моя, мы оба прокляты. Мы едины даже в этом, — страстно захрипел он, чувствуя нарастающее возбуждение в теле. — И мы всегда будем вместе, даже после смерти. С этой силой нас никто и ничто не остановит, понимаешь? А Первородный... Ты же не знаешь, душа моя, что я ещё вычитал в тех книгах, что нашёл.       Он наклонился чуть ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота, губы его изогнулись в иезуитской ухмылке. Он собирался открыть ей чудовищную тайну, из-за которой Мола Фис так страстно желал от него избавиться.       — Душа моя, Мола Фис не всесилен, не абсолютен. И его место может занять тот, кто сравнится с ним по силе. Он желает расширить границы пространства и беспространства не только ради того, чтобы мы, его рабы, стали сильнее... Это просто чушь. Он хочет завладеть душой одного из нас, полностью слиться с ней, чтобы вернуться в наш мир. Чтобы суметь быть и там, среди мёртвых, и здесь, среди живых. Этот бессмертный демон использует нас. Зная эту тайну, поглотив силу этой девчонки... О, душа моя, представляешь ли ты, как могущественны мы станем? Мы можем достать души из беспространства. — Видя недоумение и неверие в глазах Ксаны, он забеспокоился. — Ну же, выпусти меня, Ксана. И мы вместе обрушим на эту старую суку возмездие. Приблизимся к божествам.       Но Клариче не спешила поддаваться ему. Она смотрела ему в глаза долгим, пронизывающим насквозь взглядом. Словно желала посмотреть прямо в душу.       — Или ты всё ещё не доверяешь мне? Неужели гнусных слухов достаточно, чтобы перечеркнуть всё, что я ради тебя сделал?       — Я доверяю тебе. Иначе бы не вылечила тебя, когда ты практически испустил дух... Я потратила на это много жизненных сил.       — О, душа моя, так вот почему ты так бледна... — Сандро погладил щеку названой сестры и мягко улыбнулся. — Когда это закончится, мы с тобой вернёмся во Флоренцию, в наш родной дом. Мы снова будем править — только ты и я. Мы вдвоём — это всё, что имеет значение.       Ксана вяло улыбнулась и неуверенно кивнула. Трясущимися пальцами ведьма открыла сперва один засов, затем второй, вслед губы её зашептали заклинание, которое препятствовало доселе побегу Сандро, и наконец дверь скрипуче отворилась перед магистром.       Алехандро вдохнул полной грудью и перешагнул порог своей комнаты. Затем объятия его раскрылись, и он погрузил в них Клариче, сжав её до хруста суставов. Ксана обняла его в ответ так же крепко, вдыхая его родной терпкий запах и чувствуя, как глаза обжигают слёзы.       — Ты мой смысл жизни, Сандро... — призналась она тихо. — До момента встречи с тобой я была ещё более ничтожна и бесполезна, чем пыль... Я отдала тебе всё, что у меня было. Когда я тебя впервые увидела, то разглядела в твоих глазах столько боли и одиночества... Ты был похож на меня.       Он услышал слабые всхлипы.       — Помнишь печёные яблоки, которые ты мне делал? Это... это самое вкусное, что я ела в своей жизни. Нам все завидовали. Нас боялись... Когда-то меня хотели отравить этими яблоками, но ты спас мне жизнь.       Он обнял её крепче. Почему-то ему захотелось издать смешок, но он сдержался.       — Ну-ну, душа моя, перестань плакать, — шептал он ей в волосы, поглаживая по спине. — Это на тебя не похоже.       — Я никогда тебе этого не говорила, потому что боялась, что стану тебе ненужной. Даже Каллисто предала нас, мой Ковен... он практически погиб. Но теперь я убеждена, что ты — всё, что мне нужно. Ты можешь быть чудовищем для всего мира, но меня ты любишь. И больше... ничто не важно.       Ей хотелось даже поделиться с ним новостями о письме кронпринца Генриха, которое он прислал ей недавно и которое дожидалось своего ответа по сию минуту. Он умолял её бросить Сандро и вернуться во Францию, раз Культ был практически уничтожен. Но губы её остались немы. Эта новость наверняка бы расстроила его, ведь Сандро был невероятно ревнив.       — Это хорошо, душа моя. Хорошо, что ты это понимаешь. Твоя жизнь... и вправду принадлежит только мне. Ах, твои волосы снова такие неухоженные. Повернись, Ксана, дай я заплету их тебе.       Клариче ласково улыбнулась и отбросила за спину тяжёлые, спутанные волосы, доставшие верховной до колен. Сандро нежно прошёлся пальцами по плечам и спустился ниже, к предплечьям и кистям, чтобы забрать из ладони Ксаны меч, на котором была кровь паршивой принцессы, посмевшей отнять у него право постижения некромантии.       — Как давно это было... когда я заплетал тебе волосы, — прошелестел магистр, пропуская длинные пальцы сквозь локоны, вытягивая одну прядку за другой, переплетая их в нужном порядке.       — Ты никогда не говорил, почему так одержим ими.       — Отец ненавидел, когда мать ходила с неубранными волосами... он называл её распутницей, которая только и ждёт, чтобы сбежать от него. Я ненавидел его за это, но и не понимал, отчего мама не может просто завязывать свои волосы под повязкой. — Ловкие пальцы Сандро вели плетение всё ниже, спустившись до лопаток. — Ведь мама и впрямь упрямо продолжала сбегать. Почему она продолжала это делать? Как хорошо, Ксана, что ты у меня не такая. Я был бы так опечален...       Ксана успела только прерывисто вздохнуть, прежде чем её живот пронзил клинок, который она принесла с собой. Другая рука магистра прокрутила вокруг ладони толстую чёрную косу и резко дёрнула на себя, приблизив ухо Клариче к его губам.       — Душа моя... Это так приятно... что ты осталась такой невинной и непорочной, прожив так долго рядом с чудовищем. Раз твоя жизнь принадлежит мне, и ты это понимаешь... — Он услышал болезненные стоны из горла сестры, и тон его стал мягче: — То и умрёшь за меня с радостью, разве не так?       Он прокрутил в ладони всунутый в плоть клинок, чтобы смерть её наступила быстрее, и признался тихо:       — Эти яблоки травил я, душа моя. Какое блаженство было видеть, что ты страдаешь, но желаешь видеть рядом лишь меня. Ты ведь понимаешь, так? Ты всегда меня понимала лучше всех, Ксана.       Сандро вытащил из неё клинок, приготовившись подхватить тело, но Ксана продолжила крепко стоять на ногах, лишь легонько пошатнувшись. Нахмурив брови, он опустил голову на её плечо, чтобы посмотреть вниз, на её живот. Ксана в этом балахоне была укутана как в простыню, и на белой холщовой ткани должно было проступить алое пятно. Но его не было. Недоумённый магистр резко оттолкнул от себя Клариче, которая затем медленно развернулась к нему с непроницаемым видом.       На ней не было ни царапины. Сандро посмотрел на свою руку и увидел, что на клинке не было свежей алой крови. Меч был зачарован с самого начала, и магистр Культа это незамедлительно понял. Думая, что пронзил её плоть, он был одурачен.       — Ты... Ты посмела... наложить на меня проклятие? — разозлился он немедля. — Посмела воспользоваться грязным колдовством против меня?       — Это было испытание, Сандро. — Тон Клариче стал ледяным, как и выражение её глаз. — И ты его провалил.       Стиснув челюсти, Сандро быстро изменился в лице, рухнул на колени и окружил ноги сестры руками.       — Клариче... Прости меня, душа моя... Прости! Это проделки Первородного или этого пса Ишкибала! Он колдовал там, где мы схлестнулись в битве! — клялся он яростно. — Я бы никогда не смог навредить тебе, я не ведал, что творю! О, душа моя, прости...       — Помнишь тот день, Алехандро? Когда Генри и я спрятались в деревушке у добрых людей, — вдруг спросила Ксана, и дрожащие от крокодильих слёз плечи Сандро перестали дрыгаться. Он замер. — Когда ты вырезал всю деревню и заставил нас на это смотреть. Помнишь, что ты тогда сказал мне, прежде чем избить?       — Нет, Клариче... — перебил он её жалобным голосом. — Не поддавайся им. Они хотят уничтожить нас и наш культ, хотят стравить нас!       — Я кричала тогда, умоляла так же, сидя на коленях, не делать этого, ведь ты был всё это время так добр ко мне. А ты сказал: "Глупая мышь, у меня нет души. Ты так и не поняла, что я издеваюсь над твоей сладкой и наивной верой в то, что ты особенная для меня?". Помнишь это?       Алехандро медленно отстранился от неё.       — Я же заставил тебя забыть об этом, — процедил он, подняв вновь изменившийся взгляд на Ксану. — Я наложил на тебя псионическое заклятье. Ты не должна была это запомнить. Что ты сделала? Как тебе удалось сломать мою печать?       Несколько мгновений в комнате была тишина, пока Клариче не разразилась смехом, полным боли и безумия.       — Это всё, что тебя волнует? Ты обманывал меня! Травил меня! Избил!       — Я не просто так это делал, Ксана, — оборвал он её. — Я это делал ради твоего же блага. Иначе ты бы сбежала с этим французским ублюдком. Они бы уничтожили тебя, сожгли на костре, как ведьму, когда узнали правду о твоей сущности.       — Генрих любил меня, Сандро! — повысила голос Клариче. — Он бы никогда...       — Я любил тебя больше, душа моя, — издевательски ухмыльнулся он, поднимаясь с колен. Он попытался прильнуть к сестре, но та отстранилась от него, и он разозлился. — Я заботился о тебе! Мне никто, кроме тебя, не нужен был, и так ты мне решила отплатить за заботу? Ты хотела сбежать от меня! Как моя мать!       — Она сбежала от твоего отца из страха! Он мучил её.       — Я тебя не мучил, но ты всё равно сбежала, — ощерился магистр. — Ты сама не знаешь, что делаешь и что хочешь. Ты сняла печать, хотя я наложил её ради твоего спокойствия. Зачем ты её сняла? Чего ты добилась?       — Ты так и не понял, Сандро? — Она смахнула слезинки с уголков впалых глаз. — Твой колдовской дар всегда был бездарен. И Первородный, и Каллисто всегда смеялись над твоими жалкими потугами... Даже сейчас: неужели ты поверил, что силу некромантии можно так легко заполучить, просто убив и иссушив кого-то?       Выражение лица Сандро изменилось так стремительно, что по мышцам лица прошлись судороги.       — Ты смеёшься надо мной? — Он надвинулся на неё, угрожающе выпятив плечи, и она сделала шаг назад. — Ты сошла с ума, душа моя. Ты не понимаешь, что говоришь. Я бы никогда не причинил тебе боль.       — Ты пронзил моё тело мечом.       — Но на тебе нет раны.       — Потому что я заставила тебя подумать, что ты пронзил меня.       — Видишь? Это ты обманула меня, хотя я был ранен, пытаясь защитить наш культ, наш Иншалост. А ты неблагодарная девчонка, Ксана. Неблагодарная и испорченная... Когда это началось? Ещё во Флоренции? Когда ты захотела предать меня и прыгнуть в койку к этому мерзкому мальчишке Генриху? Бросить меня ради того, чтобы стать очередной его шлюхой?       Разъярённая Ксана взмахнула рукой, и тело Сандро отбросило невидимым толчком обратно в спальню. Меч выпал из его рук, магистр ударился поясницей в столешницу около своей кровати и упал спиной на поверхность. В следующую секунду к его горлу был приставлен клинок, который он уронил. Губы Ксаны были раздвинуты в безумной усмешке, но в глазах зияла настоящая бездна из обиды и ярости. Её трясло так, словно всё тело сотрясало в конвульсиях от падучей болезни.       — Я верила тебе... Я дала тебе последний шанс, потому что всегда надеялась, что тот страшный день преследовал меня лишь в кошмарах. Был моей выдумкой. Я сомневалась в своём рассудке из-за тебя... Я думала, что ужасна, раз сомневаюсь в тебе. — Из голубых глаз Клариче Альбицци градом потекли слёзы, которые она только и успевала яростно смахивать. Она чувствовала себя так, словно весь мир переворачивался вверх дном на её глазах. Белое становилось чёрным, а чёрное — белым. — Ты был для меня всем! Воздухом, смыслом, единственной семьёй, моим сердцем! Я отдала тебе всё! И ты... — она продолжала заикаться и захлёбываться, тыкая остриём клинка в шею брата. — Ты предал меня! И ради чего? Твою мать не вернуть, её душа не была связана с беспространством, Сандро! Твоя мечта была невозможна с самого начала!       Ксану шатало, перед глазами всё плыло. Из-под ног уходила земля, и она прижала ледяную руку к пылающему лицу.       Алехандро посмотрел на лезвие клинка, приставленное к горлу. Точно так же он когда-то приставил меч к горлу Каллисто. Да, эта тварь искусила Клариче. Испортила её. А раз так, то всё было бессмысленно.       — Мне очень жаль... — просипел тихо Сандро, и Клариче медленно отняла ладонь от своей щеки. Увидев сожаление в лице Алехандро, она на секунду перестала плакать, но выражение брата вдруг стало холодным и презрительным. — Что ты так и не поняла, как мне на тебя плевать. Если убрать твоё лицо, похожее на мою мать, Клариче, то ты — всего лишь пустышка. Сиротка, которая, если бы не я, однажды была продана в бордель и скончалась от сифилиса в зелёные годы. Твоя жизнь без меня ничего не значит, Ксана. Либо ты существуешь рядом со мной, либо без меня ты ничто. Ты нескладная, неспособная выносить наследника, склочная и слишком много о себе думаешь. Ты никому и никогда не была нужна, кроме меня, да и как может быть иначе? Я тебе дал всё, что у тебя было! И тем не менее ты так уязвлена, раз узнала, что всё это время я выращивал тебя для своих желаний? Для чего ещё ты могла жить, Клариче? Неужели эта мысль никогда не посещала тебя за столько лет? Вини лишь себя — за свою бесконечную глупость и наивность.       Оглушённая, оторопевшая Ксана замерла с широко распахнутыми глазами, полными слёз.       — Раз так... Я спасла твою жизнь... и в моём праве забрать её обратно.       Лезвие её клинка чуть опустилось, и через несколько секунд на выдохе она пронзила сердце брата лезвием. Сандро захлебнулся кровью, почувствовав невообразимую боль, и выражение поросячьего страха было последним, что маской застыло на его красивом лице. Руки Ксаны ослабели, когда она поняла, что жизнь покинула его тело, и ей стало дурно. Отвернувшись, она опустошила желудок и затряслась всем телом, чувствуя ослепительную, ужасную боль и надвигающуюся пустоту.       — Почему... Почему ты не был добр ко мне? — едва слышно прошептала Клариче, скрутившись в комочек. — Неужели я не заслужила этого?       Тело Сандро немного подёргалось в конвульсиях, и из-за этого его ослабевшее тело со скрипом сползло со столешницы и рухнуло прямо на её спину. Закричав, Ксана отпрянула от мертвеца. И когда осознание убийства того, кто был центром вселенной всю сознательную жизнь, настигло её, она окончательно сломалась. Окружив голову руками, она затряслась, и стоны её смешались со слезами. Верховная ведьма впилась руками в грудь брата, и горечь так сильно задушила её, что колдовство вышло из-под контроля.       Чародейская сила, душа, само естество Алехандро де Медичи — всё это начало вливаться в тело Ксаны с неумолимой скоростью. Она не смогла бы остановить это, даже если захотела. Все воспоминания, все чувства, мысли и Сандро ворвались в неё безжалостным потоком, словно гонимая ветром стихия — в прорвавшую плотину. Иссушив его полностью, она увидела, какими глазами он всё это время смотрел на неё, и последняя крупица света в её душе потухла окончательно.       Она вспомнила свой первый выход в свет. Помнила эти насмешливые взгляды. Помнила ужасные слухи, которые вихрем кружились вокруг неё назойливыми шепотками: ведьма, шлюха герцога, которую он на потеху людям выставляет своей сестрой. Ксана помнила, как злилась и обижалась, но старалась подражать доннам из высшего общества, пыталась держать спинку ровно, учить этикет, рассылать подарки и не оставляла попыток собрать на чаепитие в палаццо тех, кто о ней злословил, чтобы показать всем — она не такая.       И однажды они всё же собрались, чтобы полюбоваться на её жалкие потуги. Донны смеялись над её неловкостью, над тем, как она задыхалась, пытаясь поддержать светскую беседу, но лишь сильнее закрепляла за собой образ дочери кухарки. И тогда Сандро заявился самолично, вернувшись с очередного сражения. Облачённый в доспехи, испачканные кровью, он вальяжной походкой подошёл к их столу, волоча под плащом нечто, оставлявшее за собой алый шлейф.       Подойдя к дамам, он поклонился и швырнул свой подарок на стол, разбив чашки и расплескав горячую жидкость на благородных дам. Увиденное заставило некоторых донн завизжать и лишиться чувств, а одна, злословившая больше всех, донна Лодомия Пополано, застыла в ужасе. На столе она увидела отрубленную голову своего брата, единственного мужчины их рода. В тот день её кожа навсегда приобрела нездоровый серый оттенок, а золотые волосы окрасились в тусклое серебро.       Это была месть за неё, всем это было понятно. Брат донны Пополано, Лоренцино, не был противником власти герцога Алехандро. Он был послушным воином, которого он убил на войне просто из прихоти, чтобы заткнуть рты тем, кто смел косо глядеть на его сестру.       С тех пор она стала самой нежеланной персоной во всей Флоренции, а дом Медичи окончательно заклеймили проклятым. Клариче чувствовала себя ненужной и одинокой: у неё не было ни смысла к существованию, ни возможности выйти замуж и завести семью, ведь брат запрещал ей даже думать о том, чтобы покинуть его. И тогда Клариче впервые почувствовала, что, быть может, таким был знак божий: она должна была принадлежать тому, кто стал её судьбой. Каждый вечер Алехандро приносил в её покои свежие розы и запечённые яблоки, молчаливо говоря сестре простить его — ведь он не думал ничего дурного, только желал защитить её. И однажды Клариче сжалилась, приняв в свои объятия Алехандро, потому что он ей тихо сказал однажды, обняв её сзади за шею:       — Кроме меня, у тебя никого нет и никогда не будет, душа моя. Я готов утопить в крови всю Флоренцию из-за твоей слезинки... — шептал он, словно заклинание, в её чёрные волосы. — Разве это не говорит громче всего о моей любви к тебе? К чему тебе все эти ничтожные людишки, Клариче? Все люди — звери. Жадные, похотливые и лживые... Все они смотрят лишь на твоё происхождение. Тебя никто не полюбит, кроме меня.       Будущая Ксана поверила в это. Пользовалась этим, дразня своего брата испытывая его терпение. Ей хотелось снова и снова слышать эти слова. Когда в ней открылись способности к колдовству, и она ощутила страх, то захотела пропитаться любовью Алехандро, увериться, что он никогда не оставит её. Его сумасшедший контроль над её жизнью превратился в игру: она ведь понимала, что брат никогда не убьёт её, хотя порой лютая злость в его глазах пугала даже её. И даже когда нежная, робкая любовь молодого кронпринца Генриха Валуа ненадолго убедила её в ином, ничего не изменилось.       Но теперь Ксана увидела всё это его глазами. Ей было так больно и так тошно осознавать, что в его словах и действиях не было и толики той любви, которую он хотел ей внушить. Он видел в ней свою мать Симонетту — каждый день и каждую минуту. Клариче Альбицци там никогда не было и в помине. Всё, что она создала себе в своей голове, в своём маленьком мирке, где были только они вдвоём, было паршивой иллюзией.       Длинные, похожие на бритвы, ногти Ксаны разрезали обнажённый торс Сандро, и кровь его начала светиться странным цветом. Верховная ведьма запрокинула голову, мрак заполнил остатки её души, и она разразилась утробным, сотрясающим стены криком.

СТАМБУЛ, ОДИН ИЗ ВХОДОВ В ПОДЗЕМЕЛЬЯ

      На пути ассасинов Баязида встретилось несколько патрулей, которые группа ассасинов без труда ликвидировала, пользуясь преимуществом тихого перемещения по крышам и высокой точности стрельбы ядовитыми стрелами и дротиками. Под управлением шехзаде оказалась треть Братства в размере пятнадцати человек, и с учётом их навыков это была грозная сила...       Но не против нескольких десятков таких же ассасинов, сохранивших верность Шерали. Баязид никогда не впускал в своё сердце страх, считая это бесполезным чувством, тянущим назад, но сейчас был обеспокоен. Он чувствовал, что эта группа людей следовала за ним, верила ему, но ему подобные ощущения были непривычны. Баязид ощущал прикованные к себе взгляды и поневоле избегал их, когда рукой указывал цели. Эти люди отреклись от своего Братства ради него, потому что считали путь Шерали ошибочным... Это не была личная преданность, а значит ему только предстояло заручиться лояльностью. Сможет ли он оправдать ожидания?       — Лукаш, тише! Иблисово проклятье... — шикнул на друга Баязид, закатив глаза, когда Лукаш с громким хлюпающим звуком вытащил саблю из груди охотника, преграждавшего им путь. — Всё равно что осла учить акробатике.       Ефремец демонстративно вытер кровь с клинка о полы своего плаща и, перешагнув через труп, с безмятежным видом прошествовал к обгоревшим обломкам дома, который когда-то был книжной лавкой. Затем, хрустнув шеей, с размаху врезался стопой в последнее препятствие и выбил его. Древесина разлетелась в щепки, и Лукаш с несколькими ассасинами зашли внутрь, чтобы оценить обстановку.       Кровля из черепицы приятно хрустнула под ногами, и Баязид вместе с Большим пальцем спрыгнули с крыши на мокрую землю. Капли дождя больно тарабанили по макушке даже через капюшон, видимость была почти нулевая.       — В такой ливень никто ничего не услышит, — поправив капюшон, успокоила его Айрис. — Но про осла верное замечание. С этим идиотом в разведку пойдёт только сумасшедший.       — Что с Нелассаром? — негромко спросил Баязид.       Элизабет скосила оценивающий взгляд на своего собрата. Филипп стоял под проливным дождём, не обращая внимания ни на кого вокруг себя. Он был похож на привидение, погрузившееся в свои тяжёлые думы. Баязид чувствовал, что что-то не так, но никогда не умел толком сформулировать почему.       — Это его обычное состояние. А что, волнуешься за него?       — Вот ещё, — буркнул шехзаде. — Но, кажется, ты просила его дать мне сыворотку, а он был против. Почему?       На личике Айрис проступили неоднозначные эмоции.       — Кто знает. Может, он ещё не может окончательно смириться. Сыновья надежда на искупление родителя — это то, что умирает последним, Баязид.       — Ему не нужно об этом думать. Потому что сегодня я убью его. — Шехзаде сжал кулаки с решительным видом.             Нелассар, конечно же, помнил об их с Баязидом уговоре: Мастер будет убит, но не на глазах у своего последнего выжившего сына. Но это неизбежно. Однако эта история с сывороткой Баязида странно тревожила. Впрочем, Айрис выглядела совершенно спокойной, а учитывая, что за беспокойство и раздражение в их небольшой компании отвечала она, Баязид решил думать, что это добрый знак.       — Не пуши хвост, Баязид, — посоветовала Айрис, и шехзаде сурово сверкнул на неё глазами. — Да-да, не забывайся. Мастер долгое время относился к себе снисходительно, но, если захочет, он может без труда убить тебя. Так что я бы на твоём месте задумалась над тем, чтобы... Впрочем, забудь.       Мадемуазель Дюпон прошла внутрь дома, когда ассасины дали отмашку, что всё чисто. Баязид терпеть не мог недосказанности, а потому догнал Айрис и дёрнул ту за плащ.       — О чём ты говоришь? Договаривай, раз начала.       — А толку? Ты недалеко ушёл от своего дружка-предвестника. Такой же упрямый, как осёл.       — Айрис... — угрожающе прошипел Баязид. — Не испытывай моё терпение.       Элиза посмотрела на него из-за плеча и ехидно усмехнулась.       — Лучше подумай над тем, чтобы договориться с ним. С Мастером. Ради своего же блага.       Баязид был так ошеломлён и оскорблён, что ноги его резко вросли в землю. Айрис закатила глаза и тоже остановилась, выжидающе посмотрев на шехзаде.       — Он преступил Кредо и заставил тебя убить своего брата, да, мы поняли, — кивнула Элизабет. — Но ты сам виноват, что допустил это. Единственная цель Мастера — смерть магистра Сандро, который убил его сына. Если ты с ним столкнёшься в открытом поединке, не думай, что так просто победишь. Много людей пострадает. А если ты с ним попробуешь договориться...       Баязид грозной тенью навис над Большим пальцем.       — Ты слышишь себя, Айрис? Ты советуешь мне договориться с убийцей своего брата? С тем, кто объединился с изувером, который прямо сейчас держит в плену мою мать?       — Но брата убил ты сам. А с Оздемиром Мастер объединился исключительно ради мести и задолго до всего этого... Да и, конце концов, ты тоже желаешь смерти Сандро и его культу, с которого всё началось. У вас больше общего, чем...       — Оставь его в покое, Айрис, это бесполезно, — прогудел позади голос Нелассара. Остановившись напротив них, он смерил обоих мрачным взглядом исподлобья. — Мы уже выбрали свой путь.       — Я всего лишь против лишнего кровопролития среди наших братьев.       Не посмотри Айрис и Нелассар друг на друга чуть дольше обычного, Баязид бы ничего не заметил. Но внутри у него снова что-то толкнулось. Шехзаде вдруг почувствовал себя очень неуютно. Элизабет несколько раз моргнула и зашагала дальше по потайному проходу. Нелассар даже не посмотрел на Баязида и последовал за ней.       Выцепив раздражённый взгляд Лукаша, шехзаде многозначительно кивнул, и предвестник, изображая театр одного актёра, сделал вид, что ему нужно задержаться и подпоясаться покрепче. Так они поравнялись друг с другом.       — Ну, чего тебе опять? — спросил поляк тухло.       — Когда я дам тебе вот этот знак... — Ассасин затянул тесёмки на плаще. — Уходи вперёд. Якобы на разведку.       — Чего? — Тот вылупился на принца. — Ты чего опять задумал? Или это и есть тот запасной план, о котором ты говорил?       — Не отставайте! — окликнула их Айрис. — У нас очень мало времени.       Баязид обхватил пальцами предплечье Лукаша и сжал, не отводя пристального, упрашивающего взгляда.       — Ты хоть скажи, дело-то в чём? — возбуждённо зашептал Лукаш, срываясь на хрип от недоумения.       — Нет времени объяснять, просто доверься мне хоть раз и не задавай кучу глупых вопросов.       Баязид снова сделал бесцветный вид и оставил озадаченного друга недовольно дрыгать усами в знак протеста. Лукаш терпеть не мог все эти игры в разведчиков, потому что с намёками у него было туго. Но ситуация была критическая, и ему ничего не оставалось, кроме как довериться принцу.       То, что дорога была выбрана правильная, подтверждалось довольно сильным сквозняком и запахом гари, смешанным с сыростью и грибком. Тоннель был полностью мощён камнем, которому было не меньше сотни лет; вокруг них свисали побеги подземного плюща и паутины; пол был испещрён густым мхом. Дорога постепенно спускала их всё глубже в подземелья, и спустя время бдительность их несколько спала, когда они поняли, что петляли уже не меньше получаса, но никого на своём пути так и не встретили.       Баязид всё это время был погружён в собственные размышления. Селим почему-то не появлялся перед ним, и трудно было сказать, хорошим это было знаком или плохим.       — Нелассар, — нагнав Безымянного, обратился к нему шехзаде, — почему ты не хочешь дать мне сыворотку?       — А я собирался тебе её дать? — Приподнял брови Нелассар.       — Лукаш сказал, что вы с Айрис искали меня в лагере ради этого.       На долю секунды на лице мастер-ассасина промелькнула тень — то ли озадаченности, то ли разочарования.       — Мы собирались, — осторожно признался Филипп, — но в прошедшем времени.       — Не "вы", а Айрис, — поправил его шехзаде. — Ты был против. Почему?       — В прошлый раз мы дали тебе сыворотку малой концентрации, которая привела тебя в чувства после смерти брата. Сейчас последствия могут быть непредсказуемыми.       — Как будто ты о них не знал, когда искал меня пару часов назад. Разве не будет правильнее, если игра будет на равных? Разве это не то, чего ты ждёшь от меня?       Нелассар бросил на Баязида обжигающе холодный взгляд. Их группа как раз вышла из узкого тоннеля и оказалась в огромной пещере. Вниз, в глубокую бездну, едва освещаемую рассеянным светом, вела широкая лестница, потрескавшаяся от времени.       — Ты недооцениваешь своего противника, Баязид. Всегда. Ты снова сначала хочешь делать, а потом думать. Или ты взаправду считаешь, что для победы над гроссмейстером Братства тебе достаточно одной лишь сыворотки? Ты силён и ловок, но твоих навыков недостаточно, чтобы фехтовать на уровне моего отца.       Баязид повторил выражение лица Нелассара и спокойно, но холодно ответил:       — Это ты меня недооцениваешь, Нелассар. — Не отрывая взгляда от сына Шерали, он протянул раскрытую ладонь. — Сыворотку.       — Нет, Баязид. Поверь мне, она тебе сейчас без надобности.       — Если ты не забыл, ты и другие ассасины выбрали меня новым Мастером. Это приказ — так повинуйся.       — Ты не давал присяги, и до гроссмейстера тебе ещё очень далеко, мальчишка, — презрительно изогнул губы Нелассар, высокомерно подняв подбородок. — Ты даже с солдатами не обращаешься так, как положено гроссмейстеру. У тебя есть их симпатии, но не авторитет.       — О чём вы опять спорите? — услышав перепалку товарищей, Айрис насупила брови и подошла к Нелассару и Баязиду. — Или ты снова отказываешься дать ему сыворотку, Филипп? Хватит упрямиться: я же сказала, что он готов.       Нелассар бросил донельзя мрачный взгляд на Большого пальца.       — Не вмешивайся, Элизабет. Мы уже говорили с тобой на эту тему.       Мастер-ассасин повернулась к шехзаде и с нажимом настояла:       — Не отступайся от своего, Баязид. — Она сжала его плечо, и странная улыбка на вполне милом личике, испещрённом шрамами, это смотрелось почти устрашающе. — Ты импульсивный сорванец, но ты вполне готов.       — Довольно. Сыворотку ты не получишь. Альфонсо, что с кристаллом? — Безымянный, раздражённо закатив глаза, прошёл мимо своих соратников, оттолкнув их плечами.       Один из ассасинов, к которому был обращён вопрос, продемонстрировал Безымянному пальцу пурпурный кристалл, который мерцал слабым светом.       — Мы идём в верном направлении, Нелассар. Иншалост уже недалеко.       — А Мастер?       — Он хорошо замёл следы, но кое-что осталось, — откликнулся Альфонсо, наклонившись так, чтобы как следует рассмотреть каменную кладку на полу. — Они проходили здесь... совсем недавно.       Лукаш, как оказалось, после предупреждения Баязида внимательно наблюдал за всеми вокруг себя, словно коршун за мышами в чистом поле. На лице предвестника не было привычной ехидцы или раздражения, свидетельствовавшей о его расслабленности в своём окружении. Сейчас он был необычно напряжён и холоден, сведя руки на груди и стоя чуть в сторонке. Поймав тяжёлый взгляд Баязида, Лукаш увидел, как тот поправляет завязки своего плаща. Он понял, что это был знак, и поиграл мускулами плеч с видом бывалого повесы.       — Эй, панночка, — он обратился к Элизабет, которая повернулась к нему и красочно продемонстрировала, насколько была недовольна общением с ним. — Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в разведку с роскошным польским мужчиной в самом расцвете сил? А, бусинка?       Айрис выждала несколько долгих секунд, буравя Лукаша глазами, а затем подошла к нему и сжала краешек его усов большим и указательным пальцем, а затем дёрнула.       — Назовёшь меня панночкой или бусинкой ещё раз, я тебе эти усы на макушку натяну.       — Ох, кто же тебя так обидел, что ты стала такой строптивой? — Он окружил её плечо пальцами и приглашающе потянул в сторону. Получив тотчас под дых, Лукаш обнаружил себя крутящимся в воздухе, и через мгновение его рука оказалась заломанной за спину. — Буду считать это за... согласие...       — Я никуда с тобой не пойду.       Баязид открыл было рот, чтобы разрешить ситуацию, но вдруг его прервал приказной тон Нелассара:       — Эшер, Луцио и Освальд, отправляйтесь с ними. Если увидите Мастера, займите выгодную позицию и ждите нас. В бой не вступать.       Сердце Баязида сделало кульбит, и он пойман напряжённый взгляд Лукаша. Неужели Безымянный вздумал открыто мешать ему? Лишние рядом с Лукашем ему были не нужны.       — Почему ты отдаёшь им приказы? Их лидер — это я! — Шехзаде повернулся к ассасинам. — Отставить! Мы должны держаться вместе, если встретим Мастера.       Воины Братства сконфуженно переводили взгляды с одного мастер-ассасина на другого, не понимая, кого слушать: того, за кем пошли, или того, кто столько лет был их старшим товарищем.       — Вы не слышали мой приказ? — прошипел грозно Филипп и резко взмахнул рукой с выставленным указательным пальцем. — Выполнять!       От пронизывающего голоса Нелассара, когда тот был в гневе, ассасины моментально слились с мраком пещеры. Айрис, скрипнув зубами, бросила на Лукаша неприязненный взгляд, и отправилась за своими собратьями. Предвестник кивнул Баязиду и тоже испарился с остальными, будто призрак.       — Отдай мне сыворотку, Нелассар, — приказал он. — Я не шучу.       Нелассар опустил веки и издал усталый вздох, отбросив с головы капюшон и пригладив взмокшие после дождя волосы.       — Я никогда не поверю, что твой дружок откуда-то понабрался уму за столь короткий срок, так что... молодец. В этот раз ты действительно молодец. Я не ожидал.       — О чём ты говоришь? — удивившись такой резкой смене настроения, насупился Баязид.       — Я не могу дать тебе сыворотку, потому что твоё тело ещё недостаточно к ней готово, а не потому, что я боюсь, что ты станешь слишком силён и победишь моего отца. Объясняю, если тебя это волнует, — потому что у тебя на лице это написано, Баязид.       Искреннее недоумение отразилось в чертах шехзаде, и Нелассар тихо посмеялся себе под нос, направившись дальше по лестнице. Ошеломлённый Баязид нагнал товарища и схватил того за плечо.       — Хватит говорить загадками, Нелассар!       — Какими загадками? Я сказал всё прямо: в отличие от прошлого раза, ты быстрее сообразил, и я тебя похвалил за это. Что непонятного?       — Да что я сообразил? — окончательно запутался шехзаде.       Оценив степень удивления своего младшего соратника, Нелассар наклонил голову, и улыбка померкла на его лице.       — Айрис предала нас, Баязид.       Ледяная молния прошила всё его тело, и пальцы шехзаде, которыми он держался за плечо собрата, задрожали и опустились вниз. Серо-зелёные глаза широко распахнулись, и ужас отразился в них спустя мгновение.       — Как... С чего ты взял? Она ведь... — Внезапная догадка свирелью зазвенела у него в голове, и Баязид бросился проверять свои карманы и мешок с клинками; последний был на месте, а вот осколок клинка Франсуа Шерали отсутствовал. — Проклятье! Она украла доказательство вины Мастера!       — Рано я тебя похвалил. — Покачал головой Нелассар, и его лицо снова стало непроницаемым. — Но раз не в этом дело, тогда зачем ты отправил с ней Лукаша?       — Я не говорил ему забирать её с собой. Я просто хотел, чтобы он отправился вперёд на случай, если...       "...Ты собирался загнать меня в ловушку своего отца", — не договорил он. Щёки шехзаде покрылись красными пятнами, и он замолчал, отведя взгляд и мрачно поджав губы. Нелассар раздражённо выдохнул, поняв всё по его лицу, и прибавил шагу.       — Нам нужно поторопиться. Эшер и двое других ассасинов знают о предательстве Айрис и защитят Лукаша, но это ненадолго: она без труда разберётся с ними. Надеюсь, твой дружок быстро бегает.       Он ведь совершенно не ожидал предательства от Элизабет. Как? Какой ей был смысл предавать Баязида? В ней не было ни капли фальши, да и мотива возвращаться на сторону Мастера ведь никакого не было, если не считать детской преданности...       Баязиду захотелось вырвать со своей головы клок волос от досады. Почему он был так слеп и так наивен после всего, с чем ему пришлось столкнуться? А теперь Лукаш был в опасности, потому что он молчаливость Нелассара посчитал за предательство. Нелассара, который всё это время пытался защитить Баязида, хоть и по-своему.       — Почему ты раньше мне не сказал? — прошипел обвиняюще шехзаде. — Мог бы подать знак или...       — Айрис бы поняла, — предупредив вопли Баязида, Нелассар устало объяснил: — Ты ещё слишком плохо скрываешь эмоции. И не уверен, что когда-нибудь этому научишься.       — И как ты понял, что она предательница?       — Она с самого начала была его шпионкой, Баязид. Айрис всем сердцем предана Мастеру с самого детства. Но я не говорил тебе, потому что ты тотчас выдал бы себя. Это благодаря ей я узнал, по какому пути в Иншалост отправился отец. Я должен был следить за её действиями и дальше, но когда увидел, как она крадёт осколок, понял, что Айрис собирается подставить тебя. И стоило тебе отослать с ней Лукаша, я решил, что и ты догадался обо всём. Но, очевидно, поспешил с выводами, — колюче добавил Нелассар.       — Ты мне казался более подходящим для предательства, — в тон ему заметил Баязид. — Ты начал странно себя вести — как в день погребения Салация, когда вы подсунули мне Селима, чтобы я убил его. И, в конце концов, ты сражаешься со своим родным отцом, а Айрис — с воспитателем.       — А я и не обязан тебе всё постоянно разжёвывать, вплоть до своих мотивов или причин своей задумчивости. Не обязан носиться за тобой с нравоучениями. Я тебе не мать и не гувернёр.       — Вот как? Разве ты не занимаешься бесконечными нравоучениями? Я думал, это твоё любимое занятие, — снова огрызнулся Баязид. — А теперь Лукаш в опасности из-за того, что ты в кое-то веки решил устроить мне проверку и смолчать!       — Баязид, ты должен научиться наконец думать своей головой, чёрт возьми! — зашипел на него Нелассар, не сдержавшись. Оказавшись наконец внизу лестницы, он остановился напротив Баязида и посмотрел ему прямо в глаза сверху вниз, пользуясь тем, что был выше. — Ассасин не головорез, который режет направо и налево тех, на кого ему укажут. Он должен думать. Должен чувствовать подвох, замечать изменения в поведении, узнавать и учитывать чужие мотивы, уметь молчать и скрывать свои эмоции. Иначе он труп. Ты же пока всё тот же импульсивный мальчишка, который верит в вымышленную справедливость и считает, что ведёт за собой не отряд ассасинов, а дружину янычар.       Увидев, как свирепо загорелись глаза ущемлённого этими словами Баязида, Нелассар даже не подумал останавливаться: он ткнул его пальцем в плечо и продолжил, чуть оскалившись:       — Ты всё ещё думаешь, как красивый принц, которому послушание и уважение полагаются по праву рождения. Ты сюсюкаешься с другими ассасинами, потому что чувствуешь долг перед ними, раз они пошли за тобой. И потому ты лёгкая для них нажива, тобой легко манипулировать, потому что твоё чувство долга — твоя слабость. Точно так же ты поверил краснеющим щекам Айрис — и потому снова ходил на волосок от смерти. В этот раз тебе просто повезло, что Элиза приглянулась твоему дружку. В противном случае...       — Я понял, понял! — зарычал Баязид, отбрасывая от себя руку Нелассара. — Значит, поэтому она хотела, чтобы ты дал мне сыворотку? Это могло убить меня?       — Не убить, но покалечить. Мастер изначально говорил дать тебе полную концентрацию, надеясь, скорее всего, что твой разум не выдержит этого. Но я ослушался его, и потому ты ещё жив и здоров. По большей части.       — Значит, я вижу Селима из-за сыворотки? — спросил то, что его тревожило, Баязид. — Это игра моего воображения?       — Возможно. Возможно, нет, — уклончиво ответил Нелассар. — Я не могу этого знать. Есть вероятность, что его душа привязана к тебе даже после смерти, как к своему убийце.       На лице Баязида снова отразилась огромная тоска и печаль. Слова Нелассара резали его по живому, но прямо сейчас его больше волновала судьба Лукаша и Айрис. Франсуа Шерали был где-то рядом, и Баязид намеревался во что бы то ни стало отомстить ему. И не позволить продолжать отравлять своим ядом Братство. Не позволить навредить Мехмеду. Ведь если он был заодно с Оздемиром, то наверняка решит после победы обзавестись таким сильным союзником, как султан османского государства, — убив его главного конкурента. Баязид не мог этого допустить.       — Дай мне сыворотку, Нелассар, — в очередной раз повторил Баязид, но в этот раз без нотки угрозы в голосе. — Какими бы ни были последствия, я готов. Мне нужна сила, чтобы противостоять ему. Если я погибну после этого — мне всё равно.       Нелассар с досадой наморщил лоб и пальцами погладил складки между бровями.       — Какой же ты упрямый... Хоть бы толику этого упрямства перевести в хладнокровие и расчёт. И что ты собираешься сделать? Допустим, ты не умрёшь сразу, тогда что? Бросишься на Мастера, разбрасываясь проклятиями?       Группа ассасинов оказалась напротив сужения пещеры, и дальнейший путь снова вёл в какой-то тоннель, но уже с отделанными камнем стенами и полом, освещённый факелами. Путь им должна была преграждать решётка, судя по острым зубцам, торчавшим из потолка, но, видимо, группа Лукаша уже освободила им путь.       — Айрис пыталась заставить тебя предать меня? — тихо спросил Баязид, холодно глядя вдаль тоннеля.       — Открыто — нет, разумеется.       — Тогда предай меня, Нелассар, — попросил мрачно Баязид и повернулся, чтобы посмотреть в глаза собрату. — Дай мне сыворотку и предай.       — Что ты задумал?       — Увидишь сам. К чему портить веселье, — угрюмо хмыкнул Баязид. — Но когда окажешься у Мастера, будь осторожен.       Нелассар медлил с ответом. Лицом он был совершенно невозмутим, но шехзаде заметил, как под тканью его маски дёрнулся кадык, словно он волновался.       — Баязид, — выдохнул он его имя со странным выражением лица. Рука Филиппа потянулась к внутренним карманам и выудила оттуда небольшой сосуд с уже знакомой жидкостью. Баязид попытался взять его, но Нелассар отдёрнул руку. — Сперва послушай меня.       — Снова нравоучения?       — Последние, обещаю, — хмыкнул грустно Нелассар. — Ты действительно очень похож на Феликса. Такой же храбрый и сильный воин, с таким же пылким сердцем и горячей головой. Когда он был Мизинцем, мы верили, что, когда он станет Мастером, Братство вновь воспрянет. Но он погиб. И с ним все надежды рухнули. Орден прогнил до основания. Глядя на то, как ты ошибаешься, мне хочется сказать тебе никогда и никому не доверять, не слушать голос милосердия и помнить, что люди жестоки. Но потом я думаю, что, быть может, говорю это из страха, что тебя постигнет участь моего покойного брата.       Недоумение сменилось смятением на лице шехзаде. Его брови жили своей жизнью, а глаза смотрели слишком открыто. Нелассар не удержался от смешка и всучил склянку в руки принца.       — Не обманывайся, я не беспокоюсь о тебе. Я уже давно не тот человек, чтобы о ком-то беспокоиться. И всё же... запомни, что я тебе сказал. Поступки человека говорят громче любых его слов. Любых, Баязид. Научись не верить ничему, что покидает уста человеческого создания.       Шехзаде выхватил склянку из рук и залпом осушил.       Реакция началась практически сразу. Обжигающая этиловая основа крепко обожгла ему горло, и Баязид согнулся пополам, начав лютейше откашливаться. Он почувствовал, как пищевод рвёт на части, как куски лёгких словно вот-вот выйдут наружу вместе с каплями крови от разорвавшихся капилляров. Стало трудно дышать, перед глазами поплыли круги, и Нелассар вдруг раздвоился и превратился в мыльное пятно. Безымянный поддержал Баязида как раз тогда, когда шехзаде покачнулся и готов был рухнуть на сырую землю.