Демоны порока

ИНШАЛОСТ

      Тяжёлой раскачивающейся поступью Алеш добрёл до тени пещеры и рухнул на землю, прислонившись спиной к холодному камню. Закрыл глаза. Лёгкие горели огнём, сердцу было тесно. В голове звенело. В нос бил запах чужой крови, которой были измазаны его доспехи, — вокруг всё было устлано трупами охотников, набросившихся на него на подступах к Иншалосту.       Каким же он был трусом, если его память словно закрыла ему глаза в момент этой схватки — ведь он ничего не помнил. Была ли это горячка битвы или его разум отказывался принимать такую отвратительную часть его сущности — кто теперь поверит. Алеш закрыл глаза, и под его веками снова появилось бледное лицо раненой Хатидже.       Венедиш слышал, как её нежное дыхание становилось всё слабее, будто она была совсем рядом, и его сердце противно ныло от этого предчувствия. Он молился богу — хотя считал себя не вправе более это делать, — чтобы её душа оставалась в её теле.       Ведь он больше не мог ей помочь. Руки Алеша были по локоть в крови, Тьма вновь взяла верх. Он пошёл не только против бога, которому всей душой поклялся служить в обмен на прощение, но и против собственных убеждений. Что же это был за дьявол, если у него была такая сила над смертными? Один лишь шёпот об опасности, один лишь страх за близкого — и сердце сладострастно открывалось перед лукавым демоном.       Алеш спрятал лицо в окровавленной ладони и заплакал от отвращения к себе.       К чему был весь этот тернистый путь покаяния и смирения, полный самобичевания и самоограничений, если всё могло так запросто разрушиться? Если в итоге он без труда выпустил наружу омерзительную часть себя — которой уже когда-то потакал. Потакал, и ему это нравилось.       Алеш чувствовал саднящее чувство досады внутри, потому что знал ответ. Он каялся и строил из себя праведника не потому, что верил в свой грех, а потому, что боялся наказания, возмездия.       Раньше считал себя вправе рассуждать о том, кто заслуживал жить, а кто — нет. Это подпитывало его силу, ведь колдовство рождалось из единства души и разума. Он считал себя мессией, практически совершенным существом, которому был дан дар исцеления и дар отнятия жизней у тех, кто этого не заслуживал.       Когда он вспоминал ядовитые проклятия Лизы и обвинения в трусости, он внутренне сопротивлялся этому. Он не трус, повторял Алеш про себя, а всего лишь жертва обстоятельств. Как можно было жить и на чистом глазу притворяться, что он равен другим? У него был дар, а у других — нет. Его молитвы были бы неискренними, как размышлял Алеш. Это было безупречное оправдание.       — Алеш... — до его ушей донёсся прохладный голос матери Астрид. — Ты снова это сделал?       Она опустилась рядом с ним, прикоснувшись к забрызганным кровью волосам, и он не понял, когда она успела так бесшумно к нему подобраться. Сколько прошло времени? Откуда она взялась?       — Вот почему я уберечь тебя хотела. И предупреждала тебя так часто, что истёрла весь язык до мозолей... Мой глупый сынок, — продолжила тихо сетовать старушка, качая головой и продолжая в такт словам гладить своего приёмыша по голове. — Не было у тебя никогда божественного дара, Алеш. Ты создал себе эту иллюзию, чтобы не чувствовать вины и стыда... И вот эта гадкая иллюзия и погубила тебя. Первородный, этот паршивый льстец Мола Фис, не смог дотянуться до твоей души, но терпеливо ждал, пока ты сам не придёшь к нему.       Разумеется, он навсегда запомнил ту свою ошибку. Спасённая жизнь человека, который был болен чумой, привела к эпидемии. И Лизавету он не смог спасти от белокровия, потому что возжелал всем сердцем сотворить чудо — а Тьма тому противилась. И Алеш лишился своего дара окончательно, когда спас жизнь Хатидже. Он признал, каким эгоистичным было желание видеть её живой, и свет в его сердце обратился тьмой.       Он увидел себя настоящего: эгоистичного упрямца, которым овладела похоть и страсть, а не светлое чувство самопожертвования и любви. Он должен был отдать свою жизнь, чтобы спасти её, но в молитве на Горле Стамбула желал совсем иного. Он не хотел умирать вместе с ней, хотел быть рядом: видеть её, слышать её голос, дышать её дыханием, не отпускать её тёплую руку, отправиться с ней к солнечным берегам Румелии, заключить в свои объятия и наслаждаться этим грехом.       И всё это при том, каким святошей он себя хотел считать в глубине души. Он предпочитал находить поводы страдать везде, чтобы удвоить своё фиктивное покаяние перед Всевышним. Его тошнило от себя.       Алеш так не хотел, чтобы Хатидже увидела того монстра, что он носил в себе, прикрываясь ангельским ликом... Но не мог вести себя иначе. Не мог сказать ей правду.       — "Ангел Алексий", которого так любили прихожане, оказался сыном дьявола, — с горькой иронией прошептал он, вяло открывая глаза. Вид окровавленных трупов снова сжал ему сердце тисками. — Я должен рвать на себе волосы сейчас... но не делаю этого. Я мерзкое существо, пани. И таким был всегда. Просто признавать не хотел.       Астрид отыскала ладонь Алеша и сжала её в своей костлявой прохладной ладони.       — Я пыталась остановить тебя. Пыталась помочь. Когда нашла тебя в монастыре Брно, я знала, что ты сбегал из кельи под покровом ночи, чтобы убивать грешников. Насильников, дебоширов, лжецов и воришек; всех, кто калечил других. А потом ты замаливал эти грехи.       — Да. Я был таким же преступником. Но я искренне верил, что поступаю правильно, раз мне была "дана" сила это делать. Меня никак не могли поймать, пока я не убил пьяницу, который избивал мальчишку...       Алеш вдруг задрожал всем телом, в его покрасневших глазах встала скорбь. Он до крови вонзился ногтями в свои ладони.       — Я убил его колдовством, которое считал даром бога. Погрузил в такую агонию, что воришка привёл стражу, потому что страшно испугался меня. Мужчина, которого я убил, оказался единственным кормильцем своих детей. А пил он в тот день, потому что жена его скончалась от болезни. Болезни, с которой он обращался в монастырь, но я был слишком занят своим другом, чтобы обратить внимание на такое... Стража отвела меня в темницу, где я провёл несколько месяцев, пока меня не выпустили, просто потому что... — Он тяжело вздохнул. — Однажды я помог дочери тюремного надзирателя. И всё. Все мои грехи списали со счетов. Лукаш смеялся надо мной, потому что думал, что я попал за решётку за драку. Но хуже было другое... Мне была невыносима мысль, что такой мученик, как я, мог ошибиться. Я не готов был смириться с тем, как далёк от хорошего человека. Не готов был смириться с тем, что являюсь эгоистичным трусом "с мозгами трёхлетнего ребёнка", который творил чудеса, потому что хотел, чтобы на него глядели, как на ангела. Ведь только тогда он станет тем, в ком будут нуждаться...       Алеш поднёс к глазам руку, измазанную в крови. Этими руками он касался лица и волос этой прекрасной женщины, которая смотрела на него так открыто, будто он обладал прекрасной душой, так похожей на её собственную. Но она видела лишь то, что хотела.       — Вот почему я боюсь, что Хатидже увидит моё истинное лицо. Она думает, что я святой... Она возненавидит меня. — Алеш легонько стукнулся затылком о камень и дрожащим голосом исповедался: — Когда мой дар не смог излечить Лиззи, это было не из-за проклятия, а потому, что я не хотел её исцелить по-настоящему. Я был зол, обижен, считал её предательницей. Вот почему я испытал облегчение, когда она умерла... И всю жизнь боролся с чувством вины из-за того, что испытывал это.       На лице Астрид читалось сопереживание, но не настолько глубокое, чтобы она по-настоящему расчувствовалась. Блеклые от возраста глаза сдвинулись на дочь и её мужа, которые стояли в окружении трупов тех, кого убил Алеш.       — Ты должен был тогда послушаться меня и вернуться в Краков, Алеш, — настойчиво продолжила Астрид. — Ничего бы этого не было. Я пообещала твоей матери защитить тебя, потому что она знала, что всё к тому приведёт. Она знала, что этот груз будет слишком тяжёл для тебя.       Алеш облизнул губы с задумчивым видом и затем встретился прямыми взглядами со своей приёмной матерью.       — Как на кожей моей смешались две крови? — спросил он. — Ведь именно так стали полукровками и Надя с тем несчастным ребёнком Матео.       Астрид отняла руку от волос приёмного сына и нахмурилась.       — Твоя мать знала, что бабка намеревалась отнять тебя у неё. Потому хотела защитить тебя от её влияния. Дело усугубилось тем, что однажды, по науськиванию одной старой клячи, она уверовала, что в свекровке сидят бесы. Мать твоя обратилась к колдовству, совершила массу ритуалов, но те лишь ослабили её рассудок, сделали суеверной и мнительной козой.       В выражениях старая Астрид порой не стеснялась.       — Не порочь имя моей мёртвой матери, — холодно попросил Алеш. — О мёртвых либо хорошо, либо ничего.       — Либо ничего, кроме правды, — исправила Астрид с фырканьем. — А я буду говорить, что хочу. Когда ты родился, я принимала твои роды.       — Ты? — поражённо прошептал Алеш, задохнувшись от этой новости. — Я думал, этим занималась местная повитуха, мамушка Ясыня.       — Мы там были вдвоём, — вздохнула Астрид. — Твоя мать заплатила мне, чтобы я присутствовала. Очень щедро. О предвестниках ходило множество добрых слухов, и твоя мать верила, что моя кровь очистит тебя от наговоров, которыми наверняка занималась твоя бабка. Эта старая гадалка Ясыня так ей велела.       — И ты знала, что это чушь, — утвердительно произнёс Венедиш, сузив глаза. — Ты потворствовала её суевериям.       — Дело ли мне до её суеверий? Всем голову свою не прилепишь. Она отправила за мной людей, и я приехала, чтобы дать новорождённому своё благословение. Зато слабости твоей матери наполнили мой кошель тяжёлыми монетами.       — Кровь колдуньи и предвестницы, — догадался Алеш. — Ясыня была ведуньей.       — Шваброй-гадалкой, — в очередной раз уточнила старуха, презрительно изогнув губы.       — Перестаньте, пани, бога ради, — разочарованно выдохнул Алеш.       — Ясыня чуть на тот свет со страху не отправилась, когда ты родился. Ты был весь перепутан в пуповине, лёгкие у тебя совсем не работали. Кое-где ты был уже синюшненький. И эта швабра даже не думала тебя вытаскивать с того света, потому что в комнату резко ворвался ветер и задул свечи. Всё, дьявол пришёл! — как решила для себя эта дурёха... Припала себе на колени перед иконами и давай молиться Богоматери, позабыв о ребёнке. Удивительно, как она умудрялась быть ведьмой и при этом веровать в бога. Я не раз порывалась ей глаза-то открыть на природу её дара, но да ладно. Первородный ей растолкует.       — И вы спасли меня?       — Куда б я делась. Ворвались люди твоего батеньки, который-то ни сном ни духом о том не был, — рассказала Астрид. — Сцепились малёхонько, оттуда и кровь на тебя попала. Ясыньку убили, а мне удалось сбежать. Батенька твой обещал расправиться со мной за осквернение его дитя. И это после того, как ты заорал на весь дом благодаря мне.       — Значит, это вам матушка посылала золото и драгоценности.       — А ещё она в каждом письме рассказывала о том, как ты растёшь, хоть и ни разу не получала от меня ответов, — цинично бросила Астрид. — Но отчасти благодаря её пожертвованиям наш клан сумел вырваться из деревенской грязи и перебраться в Краков, где нас заметил и градоначальник. Без золота нам не удалось бы подкупить стражей, чтобы осесть там.       Алеш опустил голову, и уголки губ его слегка поднялись в вымученной улыбке.       — Так вот в чём была причина вашего благоволения мне. Вы спасли мне жизнь, и матушка благодарила вас за это. И вверила меня вам после гибели отца. Вот как... А я всю жизнь думал, что это чудесное стечение обстоятельств, что я нашёл вас тогда, когда больше всего нуждался в наставлениях и утешении. А на деле всё так просто...       — Дело не только в злотых, Алеш. И никогда не было. — Вдруг Астрид положила ладонь на макушку приёмному сыну. — Я действительно полюбила тебя, как родного. И хотела, чтобы ты стал частью нас, когда узнала, какие силы тебе достались из-за этой ведуньи. Я уже дала тебе вторую жизнь и не собиралась отдавать её Первородному. Потому всё, что я ни делала, я делала ради твоей защиты.       В прохладных глазах Астрид действительно горел лёгкий огонёк искренности.       — Защиты... ради того, чтобы я однажды возглавил клан, верно? — спросил он прямо. — Ведь по той же причине вы стремились вернуть Лукаша домой. Вам нужен сильный преемник. И только ради этого вы с кланом пришли сюда. Ведь в конце концов вы бросили султана, его воинов и других наших друзей... Вы бросили их, пани.       Ладонь Астрид медленно сползла с головы пасынка, и она пожала плечами.       — Это уже не наша война, Алеш. Понимаешь ты это или нет, но жизнь именно такая. Мы делаем всё ради выживания. Я с самого начала не собиралась вступать в войну, и всё же твоим османским друзьям удалось пролить кровь моего сына и невестки. И ты думал, что после этого я стану помогать им?       Алеш откинул голову и тихонько выдохнул, чувствуя невыносимую горечь во рту.       — Я и не ожидал от вас другого ответа.       — Ты винишь меня в том, что я думаю о семье, а не о незнакомых нам людях? — Лицо Астрид обратилось каменной маской.       — Двое из тройняшек погибли. Вы знали?       — Я видела это. Наш дар предвестия стал сильнее из-за той султанской дряни, которая стала ведьмой. Как я видела и другое: Надя убила Тодора, — добавила Астрид, хмуро сдвинув брови. — Того, от которого зависело благополучие нашего клана. Теперь мы будем вынуждены скрываться, Алеш. Долго. Очень долго.       — Да, это будет проблемой. Вы спасаете жизни за золото и забираете их за золото по чужой указке. Вступаете в войну за золото и выходите тоже из-за него. Ваша жизнь зависит от золота, которое вы не унесёте с собой на тот свет, как бы ни старались. Теперь, — он усмехнулся, — золота всяко станет меньше, не так ли?       — Золото нужно во время земной жизни. Без него твоя жизнь может очень быстро закончиться. Неужели ты так и не вырос, Алеш?       — Конечно, нет. У меня ведь мозги трёхлетнего ребёнка, вы забыли? — Алеш грустно посмотрел на приёмную мать. — Нашей семье предстоит скрываться от Болеслава по вашей ошибке. Разве убить близких нашего добродетеля и покровителя за вознаграждение его злейшего врага было разумным решением с вашей стороны?       — Решение моё — это решение клана. И ответственность несём все мы, потому что всё приносило пользу нашей семье. — Голос Астрид зазвенел металлом. — Ты должен понимать, что в ином случае наша семья давно бы закончила свою жизнь на костре, не приноси мы пользу власть имущим и не уплачивай особый "налог". Тогда у меня не было иного выбора, кроме как согласиться на убийство. По-иному пострадали бы мы все. А теперь пойдём домой, Алеш.       Астрид обхватила плечо Венедиша руками в попытке помочь ему подняться, и тот сперва послушно встал, но когда она поволокла его в сторону, Алеш остался неподвижен, как мраморное изваяние. Астрид раздражённо развела руки в стороны и с шипением втянула в себя воздух.       — Мальчишка... Когда же ты наконец научишься слушать старших? — обречённо выдохнула Астрид. — Тебе так хочется умереть?       — Мне не даёт покоя мысль... Что все ваши слова ранее были сказаны лишь с одной целью, пани. — Алеш перевёл спокойный взгляд с трупов на владычицу клана. — Чтобы я отправился с вами и использовал свою грязную силу, чтобы убить тех, кто станет угрожать вашей семье. Я готов поклясться, что и Надю вы намеревались забрать с собой и использовать в своих целях, но она забеременела — и вы поняли, что не сможете её использовать, как других своих детей. В тот самый миг вы уже решили, что бросите её, не так ли?       — Я отказалась от своего обещания, когда она убила Тодора, — огрызнулась Астрид, скривившись. — После этого никто не смеет осуждать меня!       — Вы собрали свои вещи до смерти Тодора. Покинуть Стамбул вы решили уже тогда, когда этот червь рассказал вам о её беременности. Уже тогда вы решили бросить наших союзников и покинуть Стамбул, не так ли? — глядя приёмной матери прямо в глаза, спросил Алеш. Увидев замешательство и раздражение на лице Астрид, он разочарованно покачал головой. — Смерть Тодора — лишь прекрасное оправдание.       Алеш посмотрел на Сауле и Радомила — свою сестру и её мужа, которые до этого момента молчаливыми тенями стояли неподалёку.       — Что ж ты молчишь, сестра моя милая? — спросил Алеш. — Разве нечего тебе сказать? Не хочешь осудить нашу мать за её лицемерие? Если бы твоим детям, Яну и Леславе, было чуть больше годков, чем сейчас, наша матушка и их бы отправила на войну, как это сделала с детьми Милоша и Янисы. Она воспитала из вас наёмных убийц, которых вполне можно выбросить за бесполезностью.       — Она воспитала из нас воинов, Алеш, — жёстко исправила его Сауле, холодно сверкая глазами на сводного брата. — Воины становятся грузом, если лишаются сил. И матушка права. Никак иначе в этом мире не выжить, если не уметь сражаться насмерть со своими врагами.       Ещё совсем молодой Радомил, недавно отпустивший усы, судя по бледному лицу и взгляду, полного растерянности, был явно другого мнения, но ничего сказать поперёк не мог. В клане Астрид голоса мужчин, женившихся на её дочках, имели меньший вес, чем стоило бы.       Радомил отвёл взгляд, когда Алеш посмотрел на него в поисках поддержки.       — Послушайся её, пан, и скорей пойдём домой. Некогда нам рассуждать, — произнёс он надломившимся голосом.       Сауле презрительно дёрнула губой и выразительно выгнула бровь.       — Если ты не заметил в своих долгих странствиях вдали от дома, который тебя выкормил и который дал тебе убежище, — с откровенной издёвкой начала Сауле, — то мы отличаемся от простых людей. Так вышло — и потому нам приходится вкушать последствия этого. Любая наша ошибка навлечёт на нас клеймо колдунов и дьявольских отродий. Тебе известно, что последовало бы за этим. Поэтому мы вынуждены защищаться, лицемерить, подстраиваться — потому что клан превыше всего, это всё, что у нас есть. Если бы мои дети погибли за свою семью, я бы умерла от горя, но гордилась ими. Потому что это правильно.       — Интересно.       — Что тебе интересно? — сощурилась Сауле, враждебно выпятив плечи.       — Ты рассуждаешь так же, как рассуждают культисты.       Радомил опасливо посмотрел на свою супругу, ожидая, что её волосы взметнутся в воздух, как языки пламени. Но тело Сауле расслабилось, и она, мягко покачнувшись на пятках, двинулась к сводному брату. Приблизившись к нему, она рассмотрела его лицо и отвесила смачную оплеуху.       — Сауле! — воскликнула Астрид, округлив глаза.       — Трусливый святоша, — выплюнула Сауле. — Если бы все были так помешаны на своих эгоистичных стенаниях, как ты, Алеш, нас бы давно перебили. Гордость и самобичевания нас не защитят и не прокормят! Если в чём мы с Культом и похожи, то да, в этом. На них клеймо, как и на нас. И ты такой же. Считаешь себя особенным, а потому позволяешь себе судить других! Меня тошнит от твоего лицемерия!       Алеш вздохнул и закрыл глаза. Астрид сильнее сжала плечо своего приёмного сына.       — Всё кончено, Алеш. Идём.       Морщинки на лбу предвестника-полукровки разгладились, и он наконец смог вдохнуть полной грудью.       — Спасибо, Сауле.       — За что? — недоумённо выгнула бровь его сводная сестра.       — За то, что избавила меня от сомнений, — неожиданно тепло улыбнулся Венедиш, отступая назад и вынуждая Астрид разжать руку. — Я никогда не принадлежал вашему клану и никогда не подходил ему. Я лишь прикрывался принадлежностью к нему, потому что боялся остаться один со своим проклятием... Но теперь нет. Мои страхи исчезли.       — Алеш, вот холера!.. — Сауле импульсивно бросилась к брату, чтобы врезать ему, но была остановлена Радомилом. — Пусти меня, мне надоело, как он размазывает сопли по хлебной булке! Мы должны найти Янису и остальных, бежать скорее, но из-за твоих нелепых фантазий, мама, мы тратим драгоценное время моих детей в Кракове! И я больше не собираюсь с этим мириться!       — Молчать! — взревела непримиримо Астрид, взмахнув ладонью. — Довольно распрей! Алеш, образумься наконец. Если ты хоть немного уважаешь память своей матери, ты пойдёшь со мной...       Алеш подошёл к Астрид и, обняв её за плечи, прикоснулся губами ко лбу, заставив старуху застыть в удивлении.       — Меня печалит, что вы измеряете детей по их полезности себе, пани. Прошу вас, перестаньте. Так вы потеряете всех, кто вам дорог. — Тёплая улыбка Алеша стала снисходительной, словно ему было жаль эту женщину. — Даже я для вас не более чем оружие. Вы ведь знаете источник моей силы, стараетесь подавить его, но ведь при первой же возможности использовали бы его, разве не так? Даже если бы это стоило мне жизни и рассудка.       — Под нашим контролем, как предвестников, он не предоставит никому вреда. И тебе самому.       — Верно... До тех пор, когда не найдётся тот, кто будет вам неугоден. И уже тогда вы не будете сдерживать меня. Однажды моя сила выйдет из-под контроля и пожрёт меня, но к тому времени вы отыщете ещё одного защитника своего клана, пани... Поэтому я отказываюсь следовать за вами. Простите меня. Я бесполезен для вас.       Сухие, морщинистые, но крепкие ладони жилистой старушки-воительницы сжались в кулаки, но взгляд её вдруг начал оттаивать.       — Тебе известно, как поступали со мной и моими сёстрами. Нас травили, морили голодом и подвергали бесконечным гонениям за наш дар предвестия. Всё, что не от бога — то от дьявола, это каждому известно... И тот, кто не мог нас защитить, был бесполезен. Тяга сердечная... она приводит лишь к страданиям. — Она приподняла подбородок и окинула приёмного сына пронзительным, осуждающим взглядом. — Люди боятся того, чего не понимают. И если ты надумал бросить нас ради этой женщины, Хатиджи или как там её, то помни, что и её это тоже ждёт, не сомневайся.       — Я знаю, — опустил ресницы Алеш. — Всё, чего я хочу, это её любви. Хочу, чтобы она была жива, здорова и в безопасности. Чтобы в её нежном взгляде никогда не стояли слёзы боли. И чтобы этот взгляд был обращён ко мне. — На губах Венедиша заиграла грустная улыбка. — У этой женщины самое прекрасное сердце. Я чувствую жар от него, от которого моё собственное сердце трепещет. Иногда я думаю о том, что, быть может, до того момента, когда она меня возненавидит, я хоть раз почувствую себя не чудовищем.       Алеш говорил совершенно искренне, чувствуя невообразимую лёгкость от собственной честности перед самим собой. Он признавал, что был всего лишь убийцей, который оправдывал себя, прикрываясь религией. Признавал, что был эгоистом, который хотел любви. Признавал, что запутался в паутине самообмана и так же капризно мечтал из неё выпутаться с помощью этой женщины. Ради этого он готов был вырвать своё сердце и вложить в её хрупкие ладони. Он чувствовал сейчас, будто прикосновение Хатидже могло испарить всю эту кровь на его ладонях и вытащить его из трясины, которая тянула его в бездну.       Она заставила Алексея взглянуть на себя по-иному, посмотреть на ту иллюзию, в которую он себя заключил из гордыни из тщеславия. Сперва то, как она вторглась в его душу, отзывалось внутри лишь досадой и злостью. Но лишь потому, что на фоне её страстности и искренности его выхоленное себялюбие стало очерченным, заметным. И когда Алеш задумался о том, кем являлся на самом деле — а не в своих глазах, — то понял: вот в чём смысл.       В том, когда любимый человек делает так, чтобы другой хотел стать лучше. Когда люди становятся терпимее друг к другу, учатся любви, принимая своё несовершенство и свои пороки и стремясь стать лучше. Даже задумываясь об этом, человек становился лучше, чем был до этого.       Теперь Алеш понимал, в чём был смысл заповедей бога о любви, которым он полжизни поклонялся для самоуспокоения, но которые никогда полностью не понимал.       Астрид видела, как в глазах пасынка зажёгся огонёк надежды, и горько покачала головой.       — Ты ведь знаешь, что за порогом смерти тебя не ждёт ничего, кроме пустоты. Так почему ты всё ещё пытаешься отыскать хоть в чём-то смысл?       — Я не верю, что в конце нас ждёт пустота, пани, — покачал головой Венедиш. — Я чувствую душой и сердцем, что Первородный, которого мы все так боимся, не является сверхсуществом... Он лишь порождение людских страхов, гнева и отчаяния. Мола Фис... я чувствую, что он ближе к нам, чем хочет казаться. Возможно, вовсе не он "создатель" колдовства.       — Это просто нелепица, — встряла Сауле с колючим видом. — Мола Фис существует столько же, сколько человеческий род.       — Возможно, в том и ответ? — мягко улыбнулся ей Алеш. — Мола Фис питается душами. Беспространство — паутина, которой он опутывает своих последователей, как мух. Но любую паутину можно сжечь. Вполне возможно... эту паутину создал он сам, чтобы казаться недостижимым, но на деле он гораздо уязвимее, чем кажется. То, что он играется с жизнями султанши Михримах, магистра Сандро и ведьмы Ксаны... говорит о том, что ему свойственны страсти. А страсти присущи лишь человеку, пани.       — Ты что, намекаешь на то, что Мола Фис... — Сауле заговорила шёпотом при упоминании Первородного. — Что он когда-то мог быть человеком?       — Это бы объяснило его огромный интерес к пани Михримах, Сауле. Он ждёт от неё чего-то. Искушает. Отворачивает её от семьи... Мне неведомо, сопротивляется она или нет, но... — Он затих, с тоской покачав головой. — В любом случае, если Тьма ещё не полностью завладела её сердцем и рассудком, если есть надежда помочь ей, я мешкать не стану. Поэтому прощайте, пани. Поцелуй за меня детей, Сауле.       — Вот ещё, — бросила сестра напоследок, фыркнув. — Не вздумай говорить так, будто прощаешься. Мы без тебя не пропадём. Сам убедишься.       — Обязательно, — улыбнулся ей Алеш и, подняв с земли свой меч, вложил его в ножны, готовясь скрыться в тенях.       — Алеш, — подумав, окликнула Астрид приёмного сына. Венедиш повернул к ней голову. — Эта османская панночка... После смерти Милоша и Бланки она встретилась со мной и предупредила, что будет пролито много крови — и что если я хочу уйти, то она не станет осуждать меня. Взамен она попросила помочь Наде и пани Хатидже сбежать из дворца. Она запретила говорить об этом кому-либо. Думаю, у неё есть на то причины.       Глаза Алеша в недоумении округлились. Это ведь давало огромную надежду на лучший исход. Астрид отвела взгляд, и Алеш догадался, что она что-то ещё скрывала.       — Пани...       — Больше я ничего не могу сказать, — отрезала Астрид строго. — Девчонка в трудном положении, но далеко не глупа. Я чувствую, как тень этой Первородной твари поглощает панночку с каждым днём всё сильнее. Пока ей удаётся бороться, но горячка битвы может лишить её рассудка. Ежели так выйдет, что вы схлестнётесь в схватке, во время которой она утратит связь с реальностью... помоги ей, Алеш. Позволь ей закончить то, что она задумала.       Напоследок Астрид вытащила из ножен свой клинок и бросив его пасынку.       — Вот. Это фамильный клинок предвестников, достался мне ещё от бабки. Не знаю, что за чары на нём наложены, ведь в моих руках колдовство подавляется, но бабка говорила, что заклинание на нём способно утихомирить даже холеру. Но даже если нет, клинок этот острый, как сукин сын.       — И вы отдаёте его мне? — удивился Алеш.       — Ты моей крови, хоть и не в традиционном смысле, — хмыкнула старуха и кивнула своей дочери, после чего они скрылись в пещерах.

***

      Ишкибал остался в числе немногих, кто уши не заткнул от этого жуткого крика, ограничившись недовольной гримасой. Новый магистр повернулся, посмотрев на стены крепости через прорези для глаз в маске, и тяжело вздохнул, опустив голову.       Из Чертога повалил странный чёрный дым. По спине Ишкибала пробежался холодок, и он нахмурился. Было что-то странное в этом тумане. Он как будто пожирал жизненные силы того, к кому прикасался. И он мог поклясться, что в подземелье, где даже стены источали приятный запах древности, ладана и колдовских зелий, гораздо сильнее стал смрад от разлагающихся тел. Сложно было представить количество людей, погибших от бомб Оздемира и оставшихся в тоннелях подземного города.       — О, бездна, что же творится? Первородный обрушил на нас свой гнев за предательство! — рыдал Грим, в ужасе глядя на то, как гудели стены древнего города Культа. Башни осыпались пылью и камнями, и создаваемый гул был похож на злобное рычание невидимого божества.       Ишкибал сделал несколько шагов к площади, окружённой пламенем, где был "распят" османский султан. Ксана — а он без труда узнал её крик — вот-вот объявится, без сомнений. И тогда...       — Мехмед! — в ужасе возопил голос принцессы позади него.       Ишкибал резко повернул голову и медленно выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы.       — Принцесса...       Ишкибал посмотрел на неё несколько долгих секунд, затем повернулся к султану, обнажил свой кинжал, проигнорировав вопль принцессы, и парой взмахов уничтожил тугие верёвки, которыми были стянуты его запястья на деревянном кресте. Истерзанное тело Мехмеда рухнуло в раскрытые руки Ишкибала. Энтропант был всё ещё довольно неловок и слаб физически, а потому нести его самостоятельно даже не собирался. Стрельнув взглядом в парочку присягнувших себе адептов, он кивком приказал поднять султана под руки. Те беспрекословно повиновались, перекинув руки султана себе на плечи.       Тоненькое тельце Михримах дёрнулось к лестнице, и Ишкибал резко взмахнул рукой, отправив вниз пронизывающе холодную энтропическую волну. Почувствовав её, Михримах пошатнулась на месте и ослепительно злобно посмотрела на своего ментора.       — Ишкибал! Что с Мехмедом? Что ты сделал с ним? — прорычала она яростно, тусклые бронзовые волосы взметнулись от гнева. Ответа не прозвучало, и Михримах звонко завопила: — Отвечай!       Седрик вдруг разозлился на себя, когда почувствовал облегчение вместо негодования. Принцесса бросила его в лапах османов, зачем-то спелась с тем валашским выродком, а теперь пришла к нему и начала разговор с крика. Он собирался наказать её. Заставить испытать весь его гнев, ведь одна мысль, что подле него всё это время была тварь в железной маске, Колдунья с Севера, развязало ему руки.       Но первое, на что он обратил внимание, это что принцесса выглядела ужасно: с растрёпанными тусклыми волосами, осунувшимся лицом и в платье, наполовину раскрашенном кровью. Когда она оказалась так близко, он ощутил, как дрожало от чрезмерного перенапряжения её тело. Из неё будто высосали почти всю жизнь. Она выглядела полуживой. Её острые скулы больше не казались привлекательными, подчёркивающими овал лица — напротив, она оттеняли её ужасную худобу, бледность и измождённость. Её щёки больше не были розовыми, пышущими силой и здоровьем. Её глаза казались бездонными — и всё потому, что стали впалыми. Чёрные тени обвели её огромные глазницы, лазуритные глаза казались испуганными не на шутку. И от неё так и веяло смертью.       И это при том, что, как Ишкибал заметил, на ней всё ещё был надет артефакт.       — Что он попросил у тебя в обмен на силу, позволяющую воскрешать мёртвых, Михримах? — холодно спросил он, обратившись к ней по имени.       Ведьма сощурилась; он всегда обращался к ней по имени, когда был предельно серьёзен. На лице Ишкибала была пугающая ритуальная маска, и сейчас он казался ей совсем чужим. Она не могла прочитать выражение его лица, и это пугало её, хотя она не могла себе в этом признаться.       — Это к делу не относится, — ответила она мрачно и ощерилась. — Кто это сделал с моим братом?       Он опустил руку, державшую меч.       Но ничего не сказал. Только в пещерах стало холоднее.       Михримах окинула его беглым взглядом. Она не понимала, почему он ничего не предпринимал. Не собираясь и дальше играть с ним в молчанку, Михримах снова сделала несколько шагов к лестнице, которая вела к площади, но была остановлена группой чернокнижников.       — Ишкибал! Что это... Что это значит? — начала было она, сжав руки в кулаки. — Расступитесь прочь живо! Ишкибал, отвечай: кто это сделал с моим братом?       Позади неё наконец показались адепты с низко надвинутыми на лица капюшонами. Видимо, кто-то успел сбежать из Иншалоста и, натолкнувшись на принцессу, быстренько переметнулся.       — Это сделал я, — прозвучал негромкий ответ Ишкибала.       Бледное, обескровленное лицо принцессы отразило невероятный ужас, и она почувствовала, что кровь так резко отхлынула от головы, что пещеры закружились перед её глазами. Взгляд ведьмы застыл на теле брата, которого держали двое приспешников Ишкибала. На нём живого места не было: всё тело было исполосовано алыми полосами, на коже были отпечатаны десятки багровых и фиолетовых кровоподтёков, на камень капала кровь — даже издалека она видела каждую распроклятую каплю. Михримах почувствовала, как горло начало душить от слёз горя и предательства.       — Нет... Я не верю. Ты бы не сделал этого... Зачем? — спросила она шёпотом. Слова рвались из горла быстрее, чем она их осмысляла.       Перед ней был Бездушный. Культист, порубивший на куски десятки, сотни невинных по указке магистра Сандро. Он убивал из прихоти до того дня, как встретил её. Он сделал её подопечной, чтобы однажды выпить её жизнь. Так почему она не могла уложить в голове тот факт, что он мог издеваться над её бедным братом из удовольствия?       — Потому что он надоел мне, принцесса, — признался Ишкибал. Она не могла разглядеть выражение его лица — из-за маски были видны только холодные глаза. — Потому что мне надоело, что и ты, и твой братец обращаются со мной, как с бездомным псом.       Он быстро расстегнул плащ левой рукой и сбросил его со своих плеч. Глаза Михримах широко распахнулись. Она задохнулась от ужаса, когда увидела свежие следы пыток на белоснежной коже энтропанта. Это были беспорядочные рваные раны, протянувшиеся от горла до пояса штанов. Порезы были глубокими, прошивавшими сухожилия и как будто достававшими до костей. Такие следы оставались от многочисленных ударов шипованной плети-семихвостки.       — Откуда это? — произнесла осипшим голосом Михримах.       — А ты полагала, что если бросишь меня во дворце, то твой драгоценный брат устроит меня в комфортабельных покоях и предоставит обществу услаждающих гурий? — с выливающимся через край сарказмом спросил Седрик, колюче ухмыльнувшись.       Она не могла поверить тому, что видела. Пещеры всё ещё плыли перед глазами. Её брат подверг Ишкибала пыткам? За что? Он ведь не был виновен в её резком исчезновении.       — И ты решил так отомстить моему брату? Избив его и отправив в кошмарный сон? — безжизненно спросила она.       Его раздражённый вздох ударился изнутри о холодный металл.       — Кошмарный сон не даёт твоему брату умереть, принцесса. Мне казалось, это очевидно. Что касается пыток... — Седрик кивнул на старого Грима. — Это дело рук вон того старикашки. Для своих лет у него изощрённая фантазия в этом отношении. Не так ли, Грим?       Старый Грим, наблюдавший за этой картиной со своими сородичами, застыл с самой кислой миной. Он был в растерянности, совершенно не понимал, чью сторону выбрать: с одной стороны, перед ним был мерзкий предатель, которого признали новым иерофантом, а с другой — османская принцесса, причина всего хаоса... в которой он чувствовал... сильнейший след Первородного. И верному фанатику Мола Фиса это путало все мысли.       Грим даже издалека мог чувствовать то, что ощутил и Ишкибал, — ауру смерти.       — Грим? — могильным эхом повторила его имя принцесса.       Аура смерти стала невыносимо тяжёлой, стоило Гриму встретиться с Персефоной взглядами. Колдун содрогнулся всем телом и почувствовал настолько иррациональный, всепоглощающий ужас, когда тёмные глаза некромантки вперились в его лицо, что только пискнул и рухнул на колени от душащего ощущения безнадежности и страха, нахлынувшего на него из ниоткуда.       Из губ колдуна начало вырываться шипение — он возносил бездне мольбу на латыни, чтобы привести себя в чувства:       — Ut tenebrae operient me cum velo... Ut eam da mihi a pacis somno, ut eam dimittere passionibus...       Опущенные вниз глаза чернокнижника уловили подол платья принцессы, и он резко вскинул голову, чтобы воспользоваться эффектом неожиданности и напасть на ведьму. Но стоило ему снова посмотреть на султаншу, как всё тело Грима оцепенело и сотряслось в дрожи. Это была чудовищная сила. На него будто смотрел сам Первородный.       В лазуритных глазах, где буквально секунду назад плескалась растерянность и боль, сейчас не было ни намёка на жизнь. Только гнетущая пустота и ненависть. Одного взгляда некромантки хватило, чтобы чистейшая, дистиллированная Тьма, исходящая от неё, погрузила свои загребущие щупальца в его сердце, сдавила его и с мясом вырвала оттуда любую храбрость и глупость. Спина Грима покрылась холодным потом, колени его подкосились, и он задрожал.       — Что же это... Что это за сила? О, Первородный хозяин... — шептал он одними губами. Когда тень принцессы нависла над ним, он не удержался и захныкал, вернув своему голосу слабый "старческий" тон. — Пощади... Молю...       — Надо же, а со мной он не был таким податливым, — мрачно рассмеялся Ишкибал, и Тьма вокруг принцессы развеялась, когда она перевела взгляд на него. Грим с громким вздохом схватился за грудь и начал жадно поглощать кислород.       Новый магистр взмахнул рукой, и адепты тотчас расступились, чтобы хозяин мог подойти к принцессе. Ступень за ступенью он медленно преодолевал расстояние между ними, не спуская глаз с Михримах.       — Ты не только бросила меня на растерзание своей семейке, принцесса. Ты залезла в постель к тому ублюдку охотнику, чтобы нагреть себе местечко после войны, не так ли? Его сальные пальцы хозяйски касались тебя, и тебе это нравилось? Или скажешь, что ты терпела это, чтобы он не отправил тебя на костёр? — Голос его был угрюмым, полным злости. По мере его слов Михримах бледнела всё сильнее. — Нет... этого мало. Ты пошла ещё дальше. Стала некроманткой и заключила сделку с Первородным. Я чувствую в тебе его силу, и меня тошнит от этого смрада...       Он встал напротив Михримах, и на неё посмотрела бесчувственная железная маска. Тонкие холодные пальцы очертили по кругу веки неподвижной ведьмы.       — Сколько ещё лжи таят эти глаза? Узнаю ли я об этом? Или мне стоит вырвать их и посмотреть самому?       Эти же пальцы скользнули чуть ниже и резко сжались на её шее. Но не сильно: Михримах почувствовала, как под кожей его била дрожь.       — Я вдыхаю твой запах, принцесса, и чувствую себя в огненной яме, — снова заговорил он вибрирующим от ярости голосом. — Чувствую, что снова хочу почувствовать на своих руках волны крови. Услышать последние хрипы тех, кого ненавижу. — Когда хватка усилилась, веки принцессы распахнулись, сделав взгляд впалых глаз ещё острее. — Ещё я чувствую, как твой запах смешался с запахом того валашского ублюдка, и мне хочется этого ещё сильнее... И всё это по твоей вине.       Когда первичный шок схлынул, на его место пришла слепая ярость. Синие глаза вспыхнули ненавистью, и Михримах дёрнула подбородком, сбрасывая с себя руку Седрика.       — Кто бы говорил о предательстве! — прошипела она. — Ты с самого начала ждал повода, верно? Повода, чтобы убить меня?       За маской не было видно, как сдвинулись брови энтропанта; только глаза его стали холоднее.       — О чём ты говоришь?       Михримах сузила глаза, голос её стал похож на его собственный — такой же властный и вибрирующий от злобы.       — Когда ты собирался рассказать мне, что однажды поглотишь мою душу, чтобы жить дальше? Когда я бы отказалась быть твоей марионеткой и увеселять тебя? Все твои фальшивые слова о том, что я твой свет, были для того, чтобы умерить мою бдительность! — она угрюмо рассмеялась, что вышло довольно неубедительно и нервно, учитывая, как слабость била всё её тело. — Ты просто манипулировал мной! И твоя злость от этого! От того, что я перестала плясать под твою дудку.       Ишкибал маску снимать не собирался. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Но по напрягшимся на груди мышцам она поняла, что энтропант заметно насторожился.       — Откуда ты это узнала? — спросил он замогильным голосом.       Губы Михримах скривились в едкой усмешке.       — А ты догадайся.       — Первородный... — прошипел Бездушный понимающе, глаза его презрительно сверкнули. — Так какова же цена за такое его благодушие? Ты отдалась ему душой? Как неоднократно могла отдаться мне, будь я немного настойчивее? Я вспоминаю те разы, когда без труда мог взять тебя, принцесса, и думаю, что зря лелеял твою незапятнанную и девственную душу. Знай я, как на деле ты жаждешь, чтобы кто-то грязно...       Михримах вспыхнула и, оскалившись, выбросила вперёд руку, чтобы воззвать к энтропии. Вспышка яростной энергии ударилась в грудь энтропанта, но всё ещё недостаточно мощная, чтобы отбросить его. Это был импульс, а не осознанное заклятье, поэтому Ишкибал без труда погасил его. Прежде чем принцесса опомнилась, он подался вперёд и сжал её запястья, наклонив к ней лицо, скрытое за страшной маской.       — Дар некромантии — не просто дорогое удовольствие, милая принцесса. Колдовство имеет разум. Такое грязное колдовство, как некромантия, не могло выбрать тебя без причины. Неужели твоя невинность — это лишь иллюзия, а на деле в тебе столь же много порока, сколь в таком дьяволе, как я?       Когда их лица оказались так близко, Михримах вздрогнула. В прорезях маски были видны холодные серые глаза, и только сейчас она смогла увидеть, сколько в них мрачного, разочарованного отвращения.       — Жалкое зрелище, — выплюнул он, прежде чем оттолкнуть её от себя.       Могучая сила Ишкибала обрушилась на неё сокрушительной лавиной, и Михримах в последнюю секунду успела выставить полноценную энтропическую защиту. Он ударил точно так же, как на их тренировках. Серые глаза наполнились кровью и стали красными, пестрящими чудовищной силой колдовства, и спину Михримах прошило холодом. Ноги задрожали от напряжения, будто она была атлантом, на чьи плечи возложили невыносимую ношу, и некромантка с измождённым выдохом опустилась на колени.       Она была слаба, но не из-за того, что её колдовство было истощено. Это была иллюзия. Напротив, она чувствовала странную силу, клокочущую внутри неё... но будто чем-то ограниченную, затолканную в клетку, ожидающую её приказа выйти наружу и сражаться... Но с чем она боролась? И зачем? Матео был потерян в ту минуту, как был зачат от этого изувера. Её собственная душа была растоптана. Её семья вычеркнула её из своей жизни. Её брат был на краю гибели. Её ментор оказался... кем? Тем, кем всегда и являлся, когда она просто отказывалась смотреть правде в глаза?       Ишкибал продолжал давить на неё, но, казалось, ему это не представлялось тяжёлым. Будто он не пытался взаправду её уничтожить, а лишь развлекался, демонстрировал её настоящее место. Но Михримах не могла понять: это был действительно настоящий Ишкибал? Или он всё это делал из мести, из обиды за то, что она "бросила" его? Наказывал ли он её, ведомый колдовством, которое он вновь впустил в себя и запятнал свою душу?       В ногах разлилась слабость, и сознание ведьмы начало медленно отключаться. Всё тело Михримах конвульсивно сотрясло, и в голове назойливым стуком забились слова Раймунда Донморанси.       Поглотите душу, хозяйка. Это даст вам силы. Теперь это ваша пища.       Это было тем, что должно было выпустить эту странную силу внутри неё наружу.       Борись.       Встань.       Михримах резко повернула голову и посмотрела на старого Грима. Тот весь задрожал от ужаса, когда увидел пустые глаза некромантки, вонзившиеся в его душу. Он протяжно захрипел, почувствовав удушье, и со стоном закатил глаза. А затем повалился на землю, и адепты с визгом отшатнулись от своего старейшины, когда увидели странный чёрный дым, сочившийся из его кожи. Принцесса вытянула руку, и чёрная магия послушно поползла к ней.       Глаза Ишкибала успели лишь широко распахнуться, прежде чем ему внезапно стало в два раза сложнее давить на принцессу.       Ощутив себя так, будто после трёхдневной жажды удалось прильнуть к источнику холодной воды, Михримах задохнулась от облегчения. Но едва отступив, жажда тут же начала усиливаться, превращаясь в навязчивую, сметающую любые посторонние желания. Перед глазами скапливалась пелена, уплотняясь, застилая холодный взор.       Это было так легко.       Борись.       В колени вернулась сила, и она медленно поднялась на ноги, затем взмахнула руками, прежде чем ещё несколько адептов, пытавшиеся удрать, с предсмертными хрипами повалились на землю, отдав в потоке чёрного дыма свои души некромантке, которая поглотила их с такой же лёгкостью, с какой могла поглощать холодный щербет.       Глаза Михримах словно остекленели. Ишкибал задохнулся, услышав пугающий хрип, донёсшийся из глотки Грима, и резко отпустил своё энтропическое давление. На него уже смотрели широко распахнутые глаза Грима. Мёртвые. Однако сам Грим не умер — старый чародей с тем же бездумным видом подполз к своей хозяйке, затем, настигнув подол её платья, медленно, неестественно скрючившись, поднялся.       Михримах шевелила пальцами, манипулируя его движениями.       Оглушённые, другие члены Культа застыли в ужасе, боясь вздохнуть лишний раз и не навлечь на себя смертоносный гнев принцессы. Они все чувствовали в ней Первородного и в этой чудовищной, противоестественной магии увидели её верховенство.       — Принцесса, что ты, чёрт возьми, творишь? — в голосе Ишкибала зазвенело беспокойство и угроза.       Вместо ответа Михримах повернула к своему ментору лицо. В следующий момент Грим совершенно неожиданно бросился на Ишкибала, хотя энтропант без труда увернулся и бросил в ответ проклятие, дробящее кости.       Грим не чувствовал боли. Он начал предпринимать попытки добраться до Ишкибала, чтобы задушить его своими руками, но разрушенные кости не давали ему сделать и шага. Споткнувшись, он упал на землю, уставившись невидимым взглядом во тьму, и грозно, неестественно захрипел.       Ишкибал неоднократно видел, как тела людей поглощал огонь, обгладывая кости, как их расщепляло на куски, видел, как их кишки висели на шпилях зданий, но некромантия ощущалась совершенно иначе. Это было самое пугающее и неправильное зрелище из всех, что он наблюдал своими глазами. Это было нарушение всех законов природы.       — Принцесса, остановись... — не своим голосом прохрипел Ишкибал, резко посмотрев на свою подопечную. — Михримах!       Та его как будто не слышала: некромантия, резкий перепад от истощения до наполненности чужой жизнью, от которой смердело смертью, будто ввёл её в состояние транса: она будто ничего не слышала и не видела перед собой. Ишкибал выбросил меч и бросился к принцессе. Схватив её за плечи, он повернул её к себе. Вокруг глаз принцессы распространялось множество тоненьких сосудов, которые были чёрными — в них будто растекался яд.       — Остановись. Очнись. Я приказываю тебе! — жёстким тоном сказал Ишкибал, применяя свою энтропическую силу и печать ментора, чтобы подавить ту инородную, пугающую силу, что прямо в эту минуту разрушала принцессу изнутри.       Волны чёрной магии распространялись вокруг неё тяжёлым смертоносным дымом, сгущаясь плотнее возле трясущихся адептов, облизываясь на бедолаг, которых парализовала сила магистра и некромантки, не давая скрыться в тенях пещеры. Даже самые опытные чернокнижники и видавшие виды ведьмы, такие как Енова, во все глаза смотрели на то, как медленно прояснялся взгляд принцессы, как она наконец обмякла в руках нового иерофанта и как её желудок вдруг опорожнился прямо на сырую землю, полную крови.       Её организм буквально отталкивал такое колдовство. Из глотки оживлённого Грима раздался последний всхлип, и он замолк, встретив окончательную смерть. Контроль принцессы спал.       Как и совершенно неожиданно прояснились чувства энтропанта. Его гнев, казалось, испарился, и на место ему пришла горечь, гораздо сильнее задетой гордости или ревности. Он импульсивно снял с себя ритуальную маску и бросил её в грязь. Его ледяные ладони окружили исхудавшее, измученное лицо Михримах, и он в каком-то неясном импульсе прижал её лицо к своему — не в поцелуе, а в непонятном, инстинктивном порыве согреть. Будто она холодела на его глазах, умирала.       — Что ты наделала, Михримах? — горько прошептал ей во влажный от испарины лоб Ишкибал, сжимая её лицо трясущимися пальцами. — Эта грязная сила... она же убьёт тебя.       Казалось, она ещё не до конца обрела ясность ума, поскольку продолжала неподвижно стоять рядом с ним и смотреть куда-то сквозь него. Несмотря на тремор в своих ладонях, он ясно ощущал, как содрогалось её собственное тело. Он слишком хорошо знал, как вела себя чистая душа, отвергающая такое грязное колдовство, несмотря на все убеждения рассудка.       И он знал, кого винить. Всех ублюдков, которые запутали его маленькую принцессу — такую сильную, но всё ещё слабую, как чёртов птенец киви. Он должен был защищать её, но не знал как. Последний человек, которого он защищал много лет назад, умер от его же руки. Проклятье колдуньи до основания разрушило его сердце — настолько, что он разучился защищать тех, кого любил. Он всегда думал только о себе. Если бы не он, Михримах бы не попала под влияние Мола Фиса, своей матери, братьев... даже ублюдка Оздемира. Ишкибал слишком хорошо знал, что принцесса возложила на свои плечи непосильную ношу, которой отказывалась делиться с ним. И не без причины.       Он ведь предупреждал её, что ей не следует доверять ему, ведь он всегда преследует лишь свои интересы, не так ли? Предупреждал. Так почему он осмелился почувствовать гнев и злобу на неё, раз она просто последовала его совету и нашла себе другого метафорического "ментора"?       Да. Он, эгоистичный ублюдок, повёл себя как... эгоистичный ублюдок. Всё логично.       И вот теперь она содрогалась перед ним, искушённая, иссушённая, порабощённая — хоть внешне и могущественная. Она победила, но и проиграла. И он тому виной.       Ишкибал сжал её лицо крепче и почувствовал, как в его венах начала закипать ярость. Такая же, как во времена его бытия Бездушным... но и несколько другая. Другой огранки. Эта ярость не была слепой, призывающий убить ради быстрого удовольствия и ощущения сладостных эмоций. Эта ярость подпитывалась злостью к сверхъестественному выродку на той стороне материи, который манипулировал его бедной принцессой, вскармливая её отчаяние и амбиции, чтобы приблизиться к ней и сделать сосудом для себя. Увидев её состояние, Ишкибал это понял настолько ясно, что ему захотелось разорвать на куски свои вены, чтобы вылить из них колдовство, связывавшее его с этим созданием.       Кто надоумил принцессу поглощать души? Это наполняло её жизненной силой... и отравляло её молодой, не привыкший к такому, ещё и ослабленный организм. Отравляло непорочную, страстную душу, полную надежд и сопереживания.       Когда пелену ярости смыло непонятным чувством горечи и сострадания, которое рвало себе дорогу к поверхности из глубин его души, Ишкибала затрясло вместе с принцессой. Боль от собственных ран — физических и духовных — показалась невероятной пустышкой, когда энергетический канал их хана дал ему почувствовать, насколько больно было ей.       Но его колдовство было слишком тёмным, грязным и мерзким, чтобы хоть когда-либо он смог "подняться" до целительства. Эта часть изменения реальности была недоступна ему. Всё, что он мог сделать, чтобы помочь ей, — это воспользоваться их ханом и забрать себе часть той ядовитой Тьмы, что травила её изнутри.       Подняв пальцем лицо принцессы, он заставил её открыть глаза и посмотреть на себя.       — Михримах? — прошептал он низким голосом.       Взгляд принцессы казался ясным, но в нём не было эмоций. Ведь он отдал ей приказ.       — Я вытащу это из тебя. Даже если ты возненавидишь меня за это, я вытащу это из тебя.       Он знал, что, поглотив такое количество грязного колдовства, не останется прежним. Он станет не только могущественнее — он потеряет ещё больше едва обретённой чувственности и человечности.       — Принцесса, пообещай мне, — попросил он её тихо, мягко поцеловав в холодный лоб, затем поочерёдно каждую щёку — они были такими худыми, что его губы будто целовали её кости, слегка обтянутые прозрачной кожей. Затем их взгляды снова встретились. — Если после этого я обращусь против тебя — убей меня. Не вздумай мешкать.       Лазуритные глаза лишь на долю секунды пропустили на поверхность какое-то чувство, которое Ишкибал, в силу своей неискушённости в вопросе эмоций, так и не смог распознать. Возможно, это была ненависть из-за того, что он отнимает её силу, — или страх из-за того, во что её ужасная магия превратит его.       Его ладони опустились на её плечи, затем пальцы легли на грудь в том месте, где должен был остаться знак их связывающей печати хана. Ишкибал содрогнулся, почувствовав, как желчная, кислотная Тьма стремительно ворвалась в его сердце, вонзившись мириадами иголочек в ткани и мышцы. Вонзившись в душу. Притупляя едва расцветшее сострадание. Раскаляя глубокую, голодную ярость, что едва-едва потухла...       И по мере того, как холодел его взгляд, её чувства, напротив, прорывались наружу. Пляшущая вокруг неё чёрным дымом Тьма начала постепенно обхаживать Седрика, перетекая к нему, как в следующее мгновение послышался театральный вздох — и неведомые силы заставили Ишкибала отшатнуться от принцессы, прервав ритуал.       Энтропант тряхнул головой в замешательстве и резко сдвинул взгляд вправо, чтобы увидеть, как адепты Михримах пропустили вперёд колдунью с ребёнком.       — Ах, мой милый Седрик, я прервала тебя во время такого приятного времяпрепровождения... Прости, не удержалась. Как ты прекрасен в новой роли! — Каллисто окинула Ишкибала восторженным взглядом. — Я всегда говорила, что маска иерофанта Культа подошла бы тебе больше, чем Сандро. Послушал бы ты меня раньше... Хм. Как знать.       Увидев принцессу, всё ещё отравленную чрезмерным количеством незнакомого её телу колдовства, Каллисто с напускным огорчением покачала головой.       — Дорогая... негоже так насиловать своё тело. Коготь Шабаша, конечно, умереть тебе не даст, но о страданиях речи не было. А тебе ведь ещё нужно спасать своего брата... кстати, где же он? Ах, вижу... — Каллисто ухмыльнулась, увидев истерзанное тело султана Мехмеда, опиравшееся на плечи адептов Ишкибала. — Отрадно, конечно, что он в кошмарном сне. Так он не умрёт... пока. Кто бы ни придумал так поступить, стоит отдать ему должное.       — Каллисто... Какого дьявола ты... — прохрипела озлобленно некромантка, тяжело дыша. — Ты не должна была... выходить...             Она осеклась, когда в неровном свете факелов увидела, как чернеют глаза Ишкибала, как его пальцы перестают дрожать и наливаются гневом. Он успел не так много Тьмы у неё забрать, но этого оказалось достаточно, чтобы Михримах хотя бы немного совладала с собой.       — Эруина... — только и прошипел он утробным голосом, от которого у принцессы по спине прошлись мурашки; она впервые слышала такой его голос. — Проклятая тварь... Ты пришла сюда, чтобы встретить свою смерть?       Это имя сверкнуло в голове Михримах ослепительной молнией. Эруина Йоргенсен. Та, что прокляла Ишкибала. Лицо принцессы вытянулось в ужасе, и она бросила ошеломлённый взгляд на абсолютно безмятежную Каллисто. Руки Ишкибала потянулись к мечу.       — Это правда? — спросила Михримах, не веря своим ушам. — Ты и есть Колдунья с Севера?       Она ожидала услышать очередную ложь и увиливание или увидеть лукаво отведённый взгляд. Но вместо него колдунья неторопливо подошла к Ишкибалу и Михримах, благоразумно соблюдая дистанцию. Глаза матроны продолжали хитро улыбаться, но не принцессе — а своему бывшему ученику и любовнику.       — Пути судьбы неисповедимы, не так ли? Наконец я вижу тебя в роли, которая подходит тебе больше всего — в роли магистра, — подумав, Каллисто добавила коварным шёпотом: — Поздравляю тебя... мой милый Седрик.       Никто не успел глазом моргнуть, как стены Иншалоста вновь оглушительно содрогнулись. Только на этот раз не из-за крика Ксаны, а из-за выпущенной наружу силы Ишкибала. Силы, сдерживаемой не один десяток лет. Силы, которую подтолкнула Тьма, которую он лишь слегка отпил у принцессы. Ишкибал резко наклонился, схватив с земли маску иерофанта, и надел её на своё лицо. За секунду до этого Михримах успела увидеть выражение совершенно обезумевшего убийцы. Такого, каким Ишкибала запомнила Фема — и ненавидела за это.       После того, как маска была надета, какой-то Рубикон был пройден. Тени послушно сгустились вокруг магистра Культа. Энтропант заревел слова проклятия, затем взмахнул своим мечом и с грохотом вонзил его в землю, пропуская волну энтропии по земной породе. Стены Иншалоста громко содрогнулись и с ужасающим гулом затряслись, грозясь устроить под сводами подземного города огромную могилу.       Каллисто схватилась за плечо одного из адептов, удерживая равновесие, и не удержалась от восторженного смеха.       — Да, мой мальчик! Выпусти наружу свой гнев! Покажи всем, почему тебя зовут Бездушным!       От утробного рыка Ишкибала и произнесённого им заклятья адепты испуганно заверещали, маленькими кучками кинувшись в разные стороны прочь от осыпающихся камней. В пещере поднялся лютый ветер, разметая в разные стороны плащи, волосы, куски породы. Адепты испуганно забегали, как тараканы.       — Убить её! На куски разорвать! — раздался оглушительный приказ иерофанта.       Кровь чернокнижников застыла в жилах. Прямой приказ магистра, усиленный колдовством, был похож на гипноз. Перестав убегать, адепты бездумно бросились на подчинённых Каллисто, и те тотчас принялись отчаянно защищаться.       Адепты, которые не присягнули Ишкибалу, из последних сил сопротивлялись приказу и давлению его колдовства, но и их сносило с ног этой чудовищной силой так же легко, как ветер сносил листья.       Из-за его силы культисты чувствовали внутри нарастающую панику. Это было похоже на то, как руками щупать свою смерть. Но они подневольно бросались проклятиями в адептов. Брызги крови и самые изощрённые заклятия, вроде тех, что вынимали наружу внутренности, крошили кости и рвали органы на куски, посыпались с такой головокружительной скоростью, что Михримах затошнило от ужаса.       Но когда она увидела, как огромная энтропическая волна попыталась обрушиться на Колдунью с Севера, то издала вопль и, не помня себя, инстинктивно бросилась ей на защиту. Спустя несколько мгновений в пещере повисла гулкая тишина.       Глаза Ишкибала, испещрённые красными полопавшимися капиллярами, со слепой яростью прожигали принцессу, над которой он навис с поднятой рукой, в которой держал меч. Он скалился, как зверь, тяжело дышал, перед глазами стояла алая пелена, но какое-то невероятное чувство, сильнее этой всепоглощающей ненависти, во второй раз остановило его ровно в тот момент, когда он готов был разрубить напополам препятствие на своём пути — неважно, кем оно было.       Михримах прикрывала своим телом Каллисто и смотрела на Ишкибала с ужасом в глазах. Её трясло, но она сохраняла решимость защищать Колдунью с Севера, которая не выпускала из рук ребёнка и злобно хихикала себе под нос, наслаждаясь картиной.       И когда Ишкибал очнулся от секундного замешательства и понял, что его принцесса защищала его злейшего врага, алые глаза потемнели ещё сильнее, а и без того перекошенное от ненависти лицо наполнилось отвращением, брезгливостью.       — В сторону, если хочешь жить, — ледяным тоном приказал он.       Сопротивляясь, Михримах твёрдо покачала головой.       — Не трогай её, Ишкибал... Не трогай, я не могу позволить тебе... причинить ей вред, — выдавила из себя она, чувствуя, как болит сухое горло, как саднят треснутые обескровленные губы, как невыносимо крутит желудок, как горит кровь в венах.       Михримах прекрасно понимала, что каждым своим словом пронзала Седрика острым кинжалом прямо в сердце. Пронзала и прокручивала как следует с особой изощрённостью.       — Если попытаешься навредить ей, тебе придётся сражаться со мной... — слова должны были прозвучать угрозой, но фактически она умоляла его.       Ишкибал всё ещё не мог ещё полностью осознать, что остановился; что всё ещё не убил эту тварь, которая двадцать лет обманывала его, деля с ним ложе, а теперь хихикала, глядя на него.       Ему хотелось опорожнить желудок.       — Ты не поняла? — прорычал он, сатанеющим взглядом врезавшись в Каллисто за спиной Михримах. — Эта тварь — та, что наслала на меня проклятие! Колдунья с Севера, та самая мразь, которая изуродовала меня и мою жизнь, мою семью!       — В конце концов, всё возвращается на круги своя, мой милый Седрик! — хохоча, ответила ему Эруина, с выражением торжества выгнув бровь. — Я же говорила, что ты сам меня однажды найдёшь и больше уже не покинешь. О, как же сильна была твоя ненависть, раз за столько лет ты не узнал той, с кем провёл столько горячих ночей? — Каллисто облизнула губы, насмехаясь над бывшим любовником и учеником. — Это было прекрасное время, Седрик. Твоей малютке-принцессе можно позавидовать. Может, ты дашь мне разок поприсутствовать в вашей спальне? Я многому могу её научить... как учила и тебя... если подумать, то совсем недавно.       Мерзкая тварь.       Михримах крепко зажмурилась, сдерживая яростный крик и слёзы отчаяния. По ощущениям было похоже, что кто-то ударил её в грудь, раздробив все кости. Вот она, ошибка. Проклятая колдунья снова её обманула, не сказав правду о своих отношениях с Ишкибалом. Вот в чём был её мотив потребовать клятвы защищать её.       Настоящая Паучиха.       Михримах осмелилась поднять взгляд на Ишкибала, и сердце её сжалось от скрежещущей тоски и вины. За маской не было видно его лицо полностью, но глаза говорили обо всём. Она никогда не видела в них столько боли, ярости и ужаса. Теперь она и впрямь была предательницей.       Ей было страшно представить, как громко ревела сейчас Тьма в его сердце, подпитанная ядом некромантии, которого он вкусил из-за жалости к ней. Возможно, в его сердце снова было пусто, как в бездне?       Новоиспечённый магистр Культа опустил глаза и посмотрел на Михримах совершенно ужасным взглядом. Таким, каким он не смотрел никогда и ни на кого. А затем медленно опустил руку с мечом вдоль туловища, чтобы одним пальцем оттолкнуть её от себя, как нечто мерзкое. Ишкибал отступил на шаг назад, всё ещё слегка покачиваясь от шока, и ткнул кончиком лезвия меча подбородок Михримах.       — Значит, ты на стороне этой твари? После всего, что она сделала? Я думал, что ниже меня ни одно человеческое создание не может упасть... Но, вижу, тебе это удалось. Сперва некромантия, сделка с Первородным, потом союз с этим валашским ублюдком. Жалкое зрелище.       Он выплюнул последние слова с невообразимым отвращением, и Михримах вздрогнула, почувствовав жалящее чувство в грудной клетке.       — Я до последнего верил в то, что ты придерживаешься какого-то плана. Я убеждал в этом твоего жалкого, бесполезного брата... Но теперь вижу, что зря, — с омерзением процедил он, глядя на неё сверху вниз. — Если ты вступила с союз с этой мразью, это говорит о том, что последние остатки твоей чистоты мертвы. От твоей непорочной души, которой я восхищался и которую лелеял, как сокровище... — Он покачал головой и наморщил нос. — Осталась только вонь некромантии.       Слова били её наотмашь, но она не могла нарушить свою клятву, а потому выдержала его взгляд и сомкнула дрожащие губы.       — Можешь оскорблять меня. Можешь выпустить свой гнев... Я знаю, что творится сейчас в твоей душе. Я чувствую это, ведь мы всё ещё связаны. Но я...       — Будь моя воля, — перебил он её, сощурив глаза, — я бы вырвал эту связь с корнем и обвил ей твою шею, принцесса. Я всё ещё не знаю, почему до сих пор не убил тебя.       — Я знаю, — вздохнула Михримах. — Но я в ловушке. Я поклялась жизнью своей семьи, что никому не позволю причинить ей вред...       Михримах чуть наклонила голову, чтобы хотя бы из-за плеча смерить Каллисто убийственно-ненавидящим взглядом. Затем глаза её потеплели и наполнились мольбой, когда вернулись к своему ментору.       — Ишкибал, это был единственный шанс спасти Мехмеда, уравнять шансы в этой битве... Ты знаешь, она нужна, чтобы спасти его, одна я не справлюсь с Ксаной и Сандро! Ишкибал, отступи, прошу тебя. Я не нарушу эту клятву. Но и причинять тебе вред я не хочу... — В синих глазах проступили непрошенные слёзы, и её последние слова утонули в прерывистом вздохе, в котором смешалось и рыдание. — Пожалуйста...       Она говорила то, что было у неё на сердце, действовала по наитию — у неё не было ни сил, ни желания лгать ему. И хоть она знала, что Тьма уже разбила его сердце на мелкие осколки и достучаться до него было невозможно, — всё равно надежда теплилась в её сердце.       Когда он ничего сперва не сказал в ответ и даже не изменился во взгляде, она решила, что её жизнь оборвётся прямо здесь. Её брат погибнет здесь — а значит всё было напрасно. Умрёт и Баязид. Умрёт Фема с ребёнком в утробе. Умрёт её мама, Джихангир... Умрут все.       Рука, державшая меч, дрогнула, оставив царапину на прозрачной коже принцессы. Тело энтропанта стало тяжёлым, мышцы рук и ног противно заныли.       Михримах закрыла глаза, словно приняв свою участь, и не увидела, как взгляд энтропанта всё же постепенно изменился.       Он смотрел на неё с таким глубоким, тяжёлым отчаянием, с такой безысходностью, прорисовывавшейся в его серых глазах, что выглядело это так, будто ему грудь разрезали и вытащили оттуда сердце. В груди Михримах все его эмоции отозвались эхом с небольшой задержкой, впустив в рёбра и сердце обжигающий огонь вины.       И когда она снова медленно открыла глаза, чтобы увидеть, как он замахнётся мечом и рассечёт лезвием шею, то почувствовала, как по её холодным щекам потекли горячие слёзы. Михримах посмотрела на него. Он выглядел так, будто она убила его своими руками — причинив боль даже большую, чем за двадцать лет смогла Колдунья с Севера.       Он молчал, но ему и не нужно было что-то говорить: Михримах чувствовала с помощью связи хана, как сильна и глубока была его рана — даже несмотря на проклятие и Тьму, что он заглотил у неё. У неё щипало сердце от мысли, как сильно он страдал там, за пределами железной занавеси заклятья Эруины и отравляющей Тьмы. Наверняка сейчас он мечтал бы не чувствовать никаких эмоций, снова стать Бездушным.       Парализовав принцессу и убив Каллисто, он бы нарушил условия её клятвы, лишил силы и отнял бы жизни её семьи, тем самым разорвав бы ей сердце.       А не убив Каллисто, он дал бы проклятой Паучихе посадить их обоих на цепь, что означало бы самое ужасное наказание, самое гнусное унижение из всех, на какое Эруина была способна. Она всё держала в своих руках.       И это осознание душило его.       Он мешкал. Он должен был убить принцессу и убить Каллисто. Разорвать порочный круг. Освободиться. Всё равно его чувствам не суждено будет вернуться. Он переживёт это.       Молчание затянулось — но, казалось, это было затишье перед бурей, и все боялись даже вздохнуть. Нарушить его решила Каллисто.       — Кстати, кажется, ты не представил Культу свою подопечную в новой роли, дорогой? — невинно поинтересовалась, улучив идеальный момент, колдунья. — Что ж, позволь мне наверстать упущенное.       Чернокнижница окинула взглядом культистов и вытянула свободную руку в сторону для большей театральности.       — Перед вами Матерь-смерть! Избранная самим Первородным, первозданно постигшая некромантию, которая до этого считалась невозможной! И она станет не только нашей новой верховной, но и проводницей в лучшее будущее Культа! Преклонитесь перед ней, как преклонились перед вашим новым иерофантом, прозванным Бездушным!       Михримах испытала такое странное и тревожное чувство от услышанного, будто Каллисто намеревалась поженить их при свидетелях. Сделать своими марионетками.       Адепты бросили взгляды на труп Грима, затем на матрону Каллисто и некромантку Персефону. Многие члены Культа были уже убиты, ранены, истерзаны запрещённым колдовством, а потому, поколебавшись совсем недолго, один за другим покорно опустили головы.       Ишкибал неотрывно смотрел в глаза Каллисто. Его тошнило. Внутри всё в прямом смысле рвалось на части, ему хотелось орать во всё горло, чтобы выпустить хоть каплю того, что копилось внутри столько лет.       Несмотря на всё, жизнь Каллисто всё ещё была в его руке — просто протяни и отними. В ножнах всё ещё лежал кинжал, который любезно отдала ему Лета. На нём была кровь Каллисто. Он всё ещё мог подавить её, разорвав связь с беспространством. А там, возможно, колдовская клятва с принцессой лишилась бы своей силы.       Где была проклятая Соловей, когда она была впервые так нужна, чтобы использовать свой дар?       Но даже без подавления он мог всего лишь пронзить мечом тонкую талию маленькой принцессы и отрубить голову колдунье. Это было так маняще просто и легко, но и одновременно так мучительно сложно, что его снова затрясло судорожной дрожью. Внутри боролись два совершенно равносильных, но противоположных чувства, перетягивая его из одной крайности в другую.       Адепты, преклонившие колено перед некроманткой, подошли к усмирённым Каллисто и тем самым уравняли шансы с адептами, оставшимися верными Ишкибалу.       Меч был всё ещё у горла Михримах. Нужна была последняя искра. Последнее пёрышко на весах в его сердце.       Искусительница в лице Каллисто заговорщицки зашептала:       — Седрик-Седрик... мой милый несчастный мальчик. Печально, но чтобы убить меня, ты вновь должен пролить кровь того, кто тебе дорог. Как и двадцать лет назад, когда ненависть ослепила тебя до той степени, что ты потерял себя... Ты ведь заметил, как наша принцесса похожа на маленькую Каю, не так ли, мой милый Седрик? — продолжала измываться над ним Колдунья, положив ладонь на плечо вздрогнувшей от презрения Михримах. — Твоё имя — Бездушный. Так соответствуй ему, дорогой мой. Или признай... что ты размяк и превратился в марионетку принцессы.       — Трусливая, гнусная тварь... — прошептала Михримах, чуть поворачивая голову к Эруине за своим плечом. — Ты снова использовала меня. Использовала как щит, потому что боялась Ишкибала!       — Это всё лирика, моя дорогая. Важно другое. Что для твоего ментора важнее: твоя жизнь или его месть? — Колдунья демонстративно выставила ладонь и пошевелила ей, изображая весы. — Поверь мне, выбор здесь не такой очевидный, как кажется... Не так ли, Седрик?       Северная колдунья с ухмылкой вонзилась в Ишкибала пронизывающим, всезнающим взглядом. Словно уже предсказывала, как он поступит.       В ушах Ишкибала оглушительно звонко забарабанил пульс. Но взгляд Михримах вдруг стал другим, не таким жалостливым и испуганным, как мгновением до этого. Она словно выглядела печальной, и Седрика вдруг отрезвил этот взгляд. Он увидел, как задрожали девичьи плечи, как уголки бледных губ печально опустились.       Принцесса ожидала, что он послушается Эруину.       Она считала себя пустым местом в его жизни. Из стыда и вины? Или просто считала его обезумевшим от жажды мести чудовищем? Считала, что он остался тем же Ишкибалом, который без тени чувств спалил деревню Соловья? Считала, что он всё ещё жаждал подчинить её себе и поглощать её эмоции во имя своего удовлетворения, будто терпкий мёд?       Может, она была права?       Его рука дёрнулась, кончик меча снова ужалил девичью кожу на шее, и вокруг пальцев зашевелилось колдовство — такое холодное, что могло вырвать дыхание, нанести ледяной ожог и убить на месте. Михримах почувствовала боль от пощипывающего прикосновения его колдовства. Внутрь принцессы всё глубже проникало сосущее чувство пустоты, и её это пугало. Она понимала, от кого оно исходило.       Ишкибал услышал в голове голос Леты.       "Принцесса, ради которой ты предал нас, предала в конце концов и тебя самого..."       Твой единственный свет потух, Седрик Хольмберг. Он медленно приближался к тебе и светил всё сильнее, покрывая ожигающими поцелуями твоё лицо, пока не ослепил твой взор и не ворвался в твою душу, не обратился огненным шаром и не спалил остатки твоей души.       — Малютка принцесса — последнее препятствие, которое тебе нужно преодолеть, Ишкибал, чтобы вернуть всё на круги своя, — вдруг серьёзным тоном прошептала Каллисто, нависнув над плечом принцессы и указав на неё подбородком. — Посмотри: она в расцвете своей силы, преодолела свои пределы. Признай свою сущность и поглоти девочку полностью, и ты обретёшь такую мощь, какой побоится даже Мола Фис, сделавший из принцессы марионетку.       Она продолжала лезть к нему в душу, искушать, ломать его волю.       — Ты не уйдёшь отсюда живой, — пообещал Ишкибал мрачно.       — Уйду, даже не сомневайся, — хмыкнула Каллисто, обнимая ребёнка, и вдруг выражение её лица стало жёстче. — Сделай это, ну же.       Лицо Седрика конвульсивно дёрнулось. Выжечь остатки чувств, стать свободным, чтобы свершить возмездие. Прожить остаток жизни в пустоте. Но его и после смерти ожидала та же самая пустота, так в чём смысл?       Ишкибал перевёл взгляд с Каллисто на свою подопечную и вдруг утонул в её глазах, наполненных слезами, обречённостью — и в то же время слепой надеждой. В них отражалось его лицо — полное гнева, боли и отчаяния.       — Твоё душевное равновесие вернётся к тебе. Всё будет так, как прежде. Ты снова будешь собой... — продолжила искушать его Каллисто.       — Я упаду в бездну, если сделаю это, — выдохнул шёпотом Ишкибал, чувствуя обжигающую боль от того, что бездумно сказал чистую правду, прежде чем остановил свой язык.       — В этой бездне — покой, мой дорогой, — улыбнулась понимающе Каллисто, прекрасно зная мысли своего подопечного. — Нет чувств — нет страданий. Ты будешь испытывать спокойствие, когда снова лишишься эмоций. Твои раны затянутся...       Когда Михримах услышала его слова о бездне, то печаль и смирение в её уставших, измученных глазах сменились такой тёплой, такой отчаянной надеждой, что он опустил руку с мечом прежде, чем даже смог толком осознать то, что сделал.       Сколько бы в нём ни было грязи и Тьмы, он не мог. Не мог причинить вред своей принцессе. Что-то, связанное с ней, поселилось настолько глубоко в его разорванном сердце, что, казалось, даже вся Тьма беспространства не смогла бы совладать с этим.       Губы Михримах приоткрылись, и по щекам её снова потекли обжигающие слёзы.       — Ишкибал... — она произнесла его имя со сладким вздохом, чувствуя, как сделанный им выбор что-то растопил в её собственном сердце и наполнил его светом, которого там так не хватало.       Она мечтала бы сейчас обвить его шею руками и согреть его холодное сердце тем теплом, что вдруг растеклось по её жилам и так отчаянно требовало выхода. Казалось, она даже сделала шажок к нему...       Из груди Каллисто за её спиной вырвался разочарованный вздох.       — Бездна, какая чушь. Я надеялась, что всё пройдёт по самому простому пути, но, видимо, мне всё придётся делать самой, — покачала головой Эруина, делая шаг в сторону.       Придерживая сладко дремлющего малыша одной рукой, вторую руку Каллисто ленивым движением взметнула вверх, и ноги Ишкибала вдруг запнулись друг о друга, будто налились свинцом. Он камнем упал перед Каллисто, поражённый случившимся.       — Ишкибал! — задохнулась Михримах.       Ишкибал задрожал всем телом, пытаясь пошевелиться, — но оно больше не слушалось его.       Михримах в ужасе замотала головой, непонимающе глядя то на своего ментора, то на колдунью. Ишкибал протяжно заревел, захлёбываясь от злости и отчаянно пытаясь оторвать руки от колен, к которым те намертво прилипли.       Эруина Йоргенсен осторожно присела на корточки перед Ишкибалом, осмотрела его лицо и разочарованно вздохнула. Она выглядела почти искренне обиженной.       — Глупец. Она же твоя подопечная. Ты мог бы выпить её без остатка, поглотить её силу, стать могущественнейшим иерофантом и освободиться от всех цепей. Но выбрал неправильно. Никогда бы не подумала, что и тебя коснётся эта жалкая судьба быть заключённым в клетке бесполезных чувств к другому человеческому существу. А впрочем... — Она скучливо посмотрела на своды Иншалоста и прикрыла веки. — Какая теперь разница.       — Ишкибал... Ишкибал, — горько прошептала Михримах, трясясь в бессильной злобе. Она не могла помочь ему, ведь колдунья обезопасила себя обетом, который они заключили. — Что ты сделала с ним?       Каллисто удивлённо выгнула бровь, посмотрев на принцессу.       — Ты так и не догадалась? Неужели некромантия и сделка с Первородным лишили тебя остатков смекалки, моя дорогая?       Михримах застыла.       Проклятье, выжегшее эмоции Ишкибала. Полный, почти марионеточный контроль Эруины над его телом. Всё это складывалось лишь в одну картину.       — Ты его ментор... — задохнувшись собственной догадкой, просипела Михримах в ужасе. — Проклятье Ишкибала... Это... Это же...       — Усмирение, всё верно, — кивнула Каллисто. — Но я его не закончила, когда враги вторглись в город. Поэтому у нашего милого мальчика Седрика такие проблемы с характером. Но мы всё поправим, правда, дорогой? — улыбнулась Каллисто, схватив Ишкибала за подбородок, и глумливо посмеялась над ним. — Остаток своей жизни ты будешь есть с моих рук по моей команде, Седрик, и захлёбываться в своей ненависти, раз ты выбрал себе эту судьбу. Несчастный дурак.       Старая тварь понимала, что в любой момент может воспользоваться своей силой ментора и заставить Ишкибала сидеть, стоять, плясать, убивать по одному её щелчку пальцев. Видимо, она не могла заставить его поглотить Михримах и ждала, что он это сделает по своей воле. Это бы сломало его окончательно, сделало бы безвольной куклой в её руках. Но он выстоял и тем самым нарушил её планы.       Энтропант мог только яростно дышать, низко опустив голову и буравя Каллисто полным слепой ярости взглядом. У Ишкибала всё внутри рвалось на куски от тяжёлого осознания, что всё это время он был бессилен перед ней.       При любом исходе Каллисто была бы победителем. Даже убив принцессу, он бы не дотянулся до колдуньи — сломленный, разрушенный, разбитый, с кровью возлюбленной на своих руках, он бы лишь набросил на себя её поводок.       Каллисто улыбнулась и мягко выдохнула, поднимаясь с корточек.       — Что ж, я действительно хотела закончить всё просто и быстро, но, видимо, дело немного усложнилось. Но ничего, иногда мне даже нравятся сложности. Это делает победу ещё желаннее и сладостнее. — Каллисто обернулась через плечо на своих марионеток. — Пойдёмте, мои дорогие, вас ждут великие свершения!       Она с небрежной элегантностью двинула кистью, и Ишкибал подневольно последовал за ней, низко опустив голову и плотно сжав губы. Михримах почувствовала металлический привкус во рту и стёрла кровь, которая потекла у неё из носа. Колдунья ухмыльнулась, поймав её взгляд, и указала подбородком на золотой пояс на талии принцессы.       — Радуйся, что на тебе Коготь, дорогая. Без него ты бы уже давно превратилась в одно из мёртвых тел, которое научилась поднимать. Я бы на твоём месте осторожнее использовала силу. Перенапряжёшься — и, видит бездна, даже Коготь тебя не спасёт.       — Разве ты только что не желала моей смерти? — сузила глаза Михримах.       Каллисто рассмеялась.       — Только если бы твои силы достались Ишкибалу. Поверь, это бы значительно упростило мне жизнь. А так нам всего лишь придётся пойти по более долгому пути. Но я повторяюсь, не так ли? Прости, дорогая.       Иншалост снова содрогнулся от пугающего эхо, пропустив вибрацию по земле. Паучиха посмотрела наверх, в сторону полуразвалившихся руин Чертога, и её губы исказила предвкушающая ухмылка.       — Мы уже идём, Ксана. Скоро всё кончится.       Сопровождаемая этим гулом, похожим на эхо от воплей тлеющих в агонии душ, Каллисто гордо зашагала вверх по лестнице к площади Чертога. Адепты неотрывно смотрели за этой странной сценой и не знали, как реагировать. Они были бессильны сопротивляться хоть кому-либо. Большая часть адептов присягнула Ишкибалу, сомневающиеся — Михримах, из страха перед её силой. Но прямо сейчас они все оказались перед необходимостью прислуживать Паучихе.       Михримах следовала за Каллисто, прожигая её спину мрачным взглядом и судорожно размышляя над тем, как ей поступить, чтобы переиграть её. Словно вторя словам колдуньи, стены Иншалоста в очередной раз угрожающе задребезжали; поднялся ужасный вой. Теперь с каждой секундой он становился всё ближе и ближе, пока Михримах не захотелось заложить уши.        Ведьма сдвинула глаза на Ишкибала, взгляд которого постепенно стал безжизненным, и коснулась его предплечья. Она чувствовала себя глупой, обманутой, испытывала жгучую вину перед ним, и сил хватило только на то, чтобы снова слабо прошептать его имя.       — Ишкибал...       Он не вырывал её руку, не швырялся обжигающими взглядами. Он смотрел в пустоту, будто лишившись смысла собственного существования, и казался ей оболочкой прежнего себя. Но холодные пальцы султанши дёрнулись, когда она почувствовала вполне "живое" напряжение мышц под подушечками.       — Прости меня, — она произнесла это одними губами.       Ишкибал повернул к ней голову и смерил ужасно пустым взглядом, от которого у неё сжалось сердце. Он ничего не сказал, только медленно моргнул и так же равнодушно, как при их первой встрече, отвернул от неё своё лицо, чтобы прибавить шагу и не отставать от Каллисто.

***

      — Наконец-то мы нашли вас, — проворчал капитан Нордгром. — Жаль, что мы пропустили всё представление, Франсуа-эфенди. Султан Оздемир посылает вам свои наилучшие пожелания. Мы здесь для того, чтобы помочь вам разобраться с предателями и уничтожить магистра культистских выродков.       — Вы весьма вовремя, мсье Нордгром, — приложив ладонь к сердцу, улыбнулся Франсуа с лёгким поклоном головы. Сдвинув взгляд на Баязида и Лукаша, он гнусно усмехнулся. — Пора устроить охоту на крыс.       Солдаты Оздемира встали рядом с ассасинами Франсуа Шерали и обнажили свои клинки. Верные Баязиду воины выставили щиты и приняли защитную позу, прикидывая, как справиться теперь, когда численное преимущество было не на их стороне. Шерали тем временем переступил через лужу крови сына и поравнялся с Нордгромом.       — Этот ублюдок шастает в тенях, как колдун, Баязид, даже не думай лезть к нему. Я возьму его на себя, — скрипучим голосом отрезал Лукаш, сжимая плечо Баязида. — Ты, дружище, не в лучшей форме, прямо скажем.       Шехзаде надавил на грудь Лукаша ладонью, отодвинув его от себя.       — Не считай меня немощным, — процедил он. — Глаза мне не нужны, чтобы убить его. Раз он использовал поступь тени, чтобы убить собственного сына, видеть мне его не необязательно.       — Ты откуда о поступи знаешь? — удивился, нахмурившись, Лукаш. — Ишкибал рассказал? Я слышал, он в Культе один умеет ей пользоваться.       — Надя. Если это и есть его способность, которую дала сыворотка, это означает, что он уже показал свой козырь. Дальше дело за малым, — закончил свою мысль Баязид. — У него хаотичный стиль боя. Не любит затяжных драк, бьёт в спину.       Ефремец задумался.       — Возможно, ублюдок скрывает какую-то свою слабость.       Шерали убрал руки за спину, ожидая исполнения своего приказа, но послушные ассасины не шевельнулись. Они переводили взгляды с Нелассара на Баязида, а затем на Мастера, который с вопиющим безразличием убил своего сына... который, к тому же, предоставил доказательства убийства Трибунала Десяти. Такое преступление не могла искупить кровь двух поколений рода Шерали, а он так спокойно раздавал приказы, словно знал, что его никто не посмеет ослушаться.       — Почему вы медлите? Я отдал приказ! — возмущённо воскликнул Франсуа.       Для многих стало слишком очевидным, кому они служили.       — У него нет ни принципов, ни чести. Лишь ложь и корысть, — холодно прохрипел Альфред. — Вот та причина, по которой наше Братство переживает худшие свои годы... Я лучше умру как предатель Братства, но не стану больше исполнять приказов этого человека.       Это говорил Альфред — тот прожжённый ассасин-англичанин, который рассуждал перед Баязидом о циничной стороне убийства, но после смерти Селима, к которой сам приложил руку, почувствовал себя не так, как должен был. Ему было противно от себя, исполняющего, как послушная шавка, такие гнусные приказы. Он не ради этого вступал в Братство.       — Печально, что сегодня прольётся так много братской крови, Альфред. Ты меня разочаровал.       — Уж лучше так, чем всё это скопление беспринципных ублюдков и дальше будет разносить заразу по обществу, прикрываясь высокими целями, — бросил безразлично ассасин и окружил взглядом своих собратьев. — Решайте. Или сделаете в остаток времени хоть что-то полезное или подохнете ради мести бесчестного человека, который всё это время лгал нам.       Франсуа цинично рассмеялся.       — Ещё один идеалист... Альфред, дорогой мой друг, я думал, уж тебе мне не придётся объяснять очевидные вещи. — Он развёл руками в стороны. — В каждом человеке сидит жестокость... древняя, данная нам природой. Мы убиваем во имя одной-единственной цели — ради себя. Ради своего удовлетворения, ради своего счастья. Сироты, беспризорники, убийцы и насильники — все те, кто лишился последних оправданий своей первородной жестокости, становятся либо разбойниками, либо... если им требуется немного смысла в их жизни, они приходят в Братство. Я всего лишь дал всем вам причину, направил в нужное русло жажду убийства. Я дал причину тебе, мой дорогой друг, оправдать убийство собственного отца. Так что тебя так поражает в том, что я казнил своего сына-предателя?       Альфред вяло покачал головой, недоверчиво сощурившись.       — Так ты всё это время считал нас за бездумный скот, который утопал в самоистязаниях и жалости к себе и которому ты решил "помочь"?       — В этом человеческая природа, Альфред. Этот наивный ребёнок, — Шерали показал пальцем на Баязида, — привлекает тебя именно тем, о чём я сказал. Он верит, что одно убийство может быть во благо, а другое — ничем не оправдано... но измерять он это станет по собственной нравственной системе. Иной человек ведь может вполне посчитать иначе, поменять эти две позиции местами... Это довольно трогательно, что в свои пятьдесят ты решил вспомнить молодой идеализм, но шутка затянулась, tu ne penses pas?       Баязид резко развернулся к Лукашу, отняв у того саблю, и тут же бросился на свет, прислушиваясь только к своим обострённым ощущениям. Спустя несколько вспышек света их клинки с Мастером схлестнулись. Ассасины окружили Мастера и Баязида кругом, не позволяя приблизиться даже охотникам — те, попытавшись вмешаться, тотчас увидели навострённые на себя арбалеты и луки. Спорить было глупо: даже в доспехах они были уязвимы перед искусными убийцами.       От исхода схватки зависело будущее Братства — это понимали все: от предателей до лоялистов.       — Лезешь на рожон. Не думаешь, прежде чем нападать на соперника, который сильнее тебя. В этом твоя слабость, самонадеянный щенок! — ощерившись, возопил в ярости Франсуа Шерали. — Я лично совершу казнь!       Баязид наносил удары хаотично, пытаясь воспользоваться преимуществом молодости и крепости мышц, но Шерали отражал удары точечно и безупречно. Баязид всё ещё был незрячим, в отличие от противника, и он начал злиться, чувствуя, что Франсуа как будто не предпринимал ничего.       — Ты не человек, ты чудовище! Варвар! Пролил кровь собственного сына! — рычал Баязид.       — Ты заботишься о моём сыне, который собирался предать тебя? Как интересно! — с оскалом усмехнулся Шерали. — Глупый наивный щенок! Я не позволю тебе помешать мне!       Правой рукой Франсуа отражал атаки Баязида, но в какой-то момент подключил и левую. Услышав лязг выдвигающегося из наруча клинка, Баязид втянул живот и сделал отчаянный выпад назад. Шехзаде выполнил кувырок, чтобы не позволить мечу Франсуа разрубить себе плечо напополам, но этого снова было мало: Мастер Братства будто предугадывал каждый выпад шехзаде. Франсуа ударил противника по животу и тотчас отразил удар скрытого клинка шехзаде.       — Цель оправдывает средства, да? Так ты себя утешаешь? — колюче рассмеялся Баязид, сплёвывая кровь на землю. Он выставил перед собой саблю; перед глазами он хотя бы видел размытый силуэт Шерали, но этого было достаточно благодаря факелам. — В чём, по-твоему, смысл Кредо? Смысл законов и ограничений? Ты считаешь людскую жестокость чем-то естественным, ты потешаешься над людьми, у которых есть хоть какие-то принципы! Но не понимаешь, что они пытаются превозмочь свою природную жестокость! Не поддаваться ей, как животное!       — Пустые слова, щенок, — прорычал Шерали, отражая удар и отступая назад, чтобы вставить сустав в плече на место. Один удар в этом месте он пропустил и поморщился от ноющей боли. — Я управляю Братством дольше, чем ты живёшь на этом свете. Все эти люди поверили в идею Кредо не потому, что хотели стать лучше, а потому, что Кредо могло избавить их от клейма простых примитивных душегубов. — Губы Франсуа скривились в ухмылке. — Вот и вся голая правда, юный наивный принц. И тебе, и всем, кого ты знаешь, хочется одного — верить, что они нечто большее, чем мясники, которые убивают тех, кого прикажут. Они сами хотят заблуждаться, юный принц. Как и ты.       Взбеленившийся шехзаде наносил импульсивные удары, который были идеальны по технике, но никак не доставали Мастера — глаза застилали эмоции, и он не мог полноценно сосредоточиться на своих инстинктах. Это заставляло кровь в жилах кипеть ещё сильнее.       — Это не заблуждение! Как может тот, кто убивает из животной жестокости и удовольствия, быть наравне с тем, кто убивает ради защиты своей семьи? — спросил шехзаде в ярости. — Это не одно и то же, и не пытайся это смешивать воедино! Из-за тебя я лишился брата! Ты убил собственного сына! Не говори высоких слов, чтобы оправдать эту жестокость! Ты всего лишь жестокий ублюдок, который обвиняет всех в самооправданиях, но при этом не устаёт искать оправдания своим преступлениям! Ты — противоположность всего, что заложено в Кредо! И даже если месть за Феликса свершится, ты останешься с кровью Филиппа на своих руках, гнусный ублюдок! И от этой правды тебе никогда не укрыться! Никогда!       С оглушительным рёвом Баязид сделал чудовищной силы выпад и оттолкнул локтём Франсуа Шерали, который не успел контратаковать и отлетел в сторону, врезавшись в каменную стену. Откашлявшись, Мастер приподнял подбородок и прожёг лицо шехзаде взглядом, полным холодного высокомерия.       — Ты и сам наплевал на Кредо, мальчишка... С самого начала ты пользовался нами, избегая тех правил и законов, что были тебе неудобны и непонятны. Ты убил Салация, чтобы защитить ту венецианскую ведьму, и тем оправдываешь убийство своего брата. Сандро же отнял жизнь моего сына, и я пошёл на всё, чтобы набрать достаточно сил, чтобы прийти сюда и сокрушить его! На всё! Даже на убийство разжиревших и утративших честь гроссмейстеров Трибунала, погрязших в коррупции! И я сделаю то, что поклялся сделать на могиле сына, — рычал сквозь зубы Франсуа, сбросив наконец с себя холёную маску равнодушия. — Слить в сосуд кровь этого культиста и вылить на землю, принявшую тело моего Феликса. Вот моя правда.       Мастер Братства поднялся с земли и посмотрел на Баязида.       — Так чем ты отличаешься от меня, юный принц? Чем твоя месть лучше моей?       Шерали взмахнул рукой, и в следующее мгновение факелы потухли. Перед глазами шехзаде снова встала непроглядная тьма. В пещере стало тихо, как в могиле. Его могиле.       Но его глаза были слепы, и этот фокус был бесполезен. Баязид прикрыл веки, сосредоточившись на всех своих органах чувств. Он слышал отдалённые шуршания плащей, короткие вздохи, полные страха, удары капель о лужи, чувствовал невесомые дуновения ветра от движений тел.       — Ты прав. Жажда мести за близкого человека подобна алой пелене, что застилает глаза. Она заставляет тебя оправдывать свои поступки, — чуть прохладнее прошипел Баязид, чувствуя, как самообладание медленно возвращается к нему. Он контролировал ситуацию и чувствовал, что в радиусе двух метров от него Мастера ещё не было. Видимо, он присматривался к шехзаде, искал его слабые места. — Но мы всё же кое в чём отличны, Мастер.       — В чём же? — раздалось с противоположной стороны пещеры эхо голоса Шерали.       — Я не лгал никому из тех, кто перешёл на мою сторону, что собираюсь следовать тому искажённому Кредо, которому они поклоняются. Я против всей этой идеологической чепухи. Я действительно сначала бью, а потом думаю, — горько усмехнулся Баязид, вскинув голову. — И поэтому я знаю, что моё Кредо — это ограничение жестокости. Необузданного нрава. Я должен был сперва подумать, прежде чем обнажать клинок против Селима... Если бы я был таким же осторожным, как он, трагедии бы не случилось. Я это понимаю. Моё Кредо — это также использование клинка только ради защиты своих близких. Защиты невинных. Если ты достаточно искусен в смертоубийстве, если тебе есть, чего стыдиться, — так используй свои силы, чтобы искупить вину! Одно только желание этого отличает нас, Франсуа Шерали!       Шерали промолчал, но через секунду оказался позади шехзаде, собираясь нанести ему рубящий удар со спины.       — Не смей судить меня, щенок!       Баязид успел увернуться, но не полностью: часть лезвия прошлась по плащу на спине, разрывая ткань и рассекая кожу, пуская алую кровь. Зашипев, Баязид попытался контратаковать и повернуться влево, но Франсуа уже оказался справа, нанося принцу удар сапогом в бок. Шехзаде с рёвом откатился в сторону, выпустив из руки меч, и рухнул в грязь. Неприятно скривившись, Франсуа настиг его и, согнув ногу в колене для большей силы удара, пнул юношу под рёбра.       На лице Мастера больше не было ни грамма жеманства или аристократической любезности: темнота пещеры сорвала с него маску хладнокровия и напускного чванства. Не было в нём и страха — только холодная ярость, когда он пинал Баязида, словно уличный разбойник. Сквозь пелену боли шехзаде услышал яростный вопль Лукаша, который понял, что там, в непроглядной тьме, избивают его друга.       — За пана я тебе кишки выпущу!       Ефремец попытался нащупать пальцами перед собой хоть что-то, хоть кого-то, но наткнулся только на тонкую девичью руку. Лукаш не успел лягнуть неприятельницу, как та зажала ему рот рукой и оттащила назад.       — Не вмешивайся, если не хочешь сдохнуть. Он убьёт тебя! — зашипела угрожающе Айрис.       Лукаш брыкался, как взъерепенившийся жеребец, но, несмотря на разницу в росте и весе, Элизабет Дюпон без труда удерживала в узде матёрого поляка.       — Нелассар всё же дал ему сыворотку, он справится, — успокоила его Айрис твёрдым голосом. — Если он победит Мастера в честном бою, никто не сможет пойти против него. Всё Братство встанет на его сторону. Так что не вмешивайся, это его битва!       — Как он справится, дурья твоя башка?! — в отчаянии процедил Лукаш, обессиленно расслабляясь в хватке Айрис. — Он же слепой, как крот!       — Слепота может пройти. Возможно, он видит хуже, потому что его сердце не на месте, — задумчиво предположила Айрис. — Однако другие его чувства должны быть обострены. Если Баязид всё ещё жив, это либо значит, что Мастер ещё не взялся за него всерьёз, либо... — Мастер-ассасин сжала руки в кулаки, закусив губу с выражением робкой надежды. — Либо они уже борются на равных.       — А если нет? Что, если Шерали прихлопнет его?       Он не видел, как девушка закатила глаза.       — Тогда можешь писать себе эпитафию, болван! — огрызнулась Элиза.       — Козявка мелкая...       Услышав лязг отлетевшей в сторону сабли, Баязид крутанулся на земле и, превозмогая боль, схватился за рукоять. В следующий миг на его ладонь во всей силы обрушилась нога Франсуа Шерали, и горло Баязида разорвало криком. Сжав горсть земли в кулаке, он, превозмогая боль, выгнулся и швырнул её в лицо Мастера. Но тот уклонился и снова исчез в тенях.       — Сыворотка раскрыла твоё истинное лицо, французская крыса... Ты не можешь драться лицом к лицу. Ты бьёшь в спину, прячешься в тенях, — с издёвкой прохрипел Баязид. Рука невыносимо горела, но сыворотка с каждой секундой как будто притупляла боль. — Ты не показал мне справедливость Кредо, а лишь трусливо нанёс мне удар со спины! Ты испугался моей мести! Трибунал Десяти ты погубил с помощью своей шавки Раймунда, ты даже собственного сына ударил в спину! Ты просто жалкая трусливая тварь, которая прикрывается цинизмом, чтобы не марать свои тощие нежные руки!       Вдруг прямо перед ним что-то упало и через мгновение разорвалось взрывом, словно ослепительный фейерверк. Он почувствовал, как между пластинами доспехов вонзились осколки, и громко закричал от боли и ярости. Баязида начало шатать из стороны в сторону: размытые фигуры загорелись и тотчас раздвоились, взорвавшись разноцветными пятнами. Голова невыносимо загудела, будто стянутая железным обручем, который всё сжимался и сжимался, пока уши не заложило высоким звоном, который оглушил его и заставил повалиться на землю.       В горле встала тошнота. Мир вокруг перевернулся с ног на голову. Баязид крепко зажмурился и так сильно сжал свои волосы, намотав их на пальцы, будто захотел их вырвать к чертям. Он ощутил, как всё его тело покрывается мурашками, как на него падают десятки разочарованных и выжидающих взглядов, как врезается в его кожу на ладони лезвие собственного скрытого клинка, как тяжело дышат выбравшие его сторону ассасины.       Вдруг на него душу камнем опустилась пугающая апатия. Он почувствовал, как из его сердца вырвали огромный кусок надежды.       "Селим... Если я умру... я не смогу отомстить за тебя. И тогда ты меня не простишь, да? Ты никогда не просил у меня прощения. И сам никогда меня не прощал..." — проносились в голове Баязида горькие мысли. "Я так виноват перед тобой..."       Резкий удар пришёлся сбоку: Шерали, словно хлыстом, ударил из темноты Баязида своим плащом, дезориентировав его, и толкнул на землю. Когда шехзаде рухнул, Мастер тут же поставил сапог на его спину, лишая возможности сбежать.       — Пан!!! — заорал, как не в себя, Лукаш, но его голос превратился в отдалённое эхо. Кто-то не дал ему вмешаться, и Баязид выплюнул кровь, которая встала у него в глотке.       Видя, что тот был почти повержен и неспособен сопротивляться дальше, Франсуа Шерали приготовился к казни. Выбросив в сторону меч, памятуя о том, что это было не в традициях Братства, он снова выдвинул скрытый клинок из наруча и тяжело вздохнул.       — Я был милостив к тебе, принц. Я нарушил тайну Братства, чтобы дать тебе шанс присоединиться к нам. Ты не просто похож на моего сына Феликса... ты похож на меня в юные годы. Я был таким же, как ты: молодым идеалистом, верящим в чёрное и белое. Но мир не так однозначен, как тебе кажется, Баязид. Тебе хочется верить в справедливость, в исправление, в какую-то возвышенную правду... Но правда такова, что справедливости не существует. Не существует Кредо. Существуют лишь сильные и слабые. Мой сын Феликс был лучшим созданием Господа, но даже он бесславно погиб от рук этого жалкого, ничтожного, жестокого ублюдка Медичи... Тогда я осознал, что никакой справедливости не существует. И ты... я знаю, что в глубине души ты понимаешь это, Баязид. Оттого тебе и больно, не так ли? Больно, ведь ты проделал такой путь и заплатил такую огромную цену... чтобы в конце концов быть казнённым моей рукой. Какая жалость.       Из-за бешеного сердцебиения, отдававшегося гулом в ушах, Баязид слышал голос Шерали в отдалении. Он снова хрипло откашлялся кровью и медленно распахнул глаза. Мир всё ещё был размыт перед его глазами, но в этот раз он снова увидел Селима, как в шатре лагеря. Увидел чётко и ясно каждую чёрточку его лица. На лице его погибшего брата снова были эмоции, как и в прошлый раз. И не только эмоции: сердце Баязида поражённо замерло и замедлило свой темп вместе с движением окружающего мира, когда его брат опустил голову и показал ему своё грустное выражение. Баязид замер, поняв, что он двигался... двигался по-настоящему, не ведомый его фантазией или галлюцинацией.       Селим медленно подошёл к брату и опустился перед ним на корточки. В его горле всё ещё была дырка, обведённая запёкшейся кровью по контуру, а кожа — пугающего трупного оттенка. Но именно таким он его и запомнил там, в мертвецкой.       Баязид сам не заметил, как его ослепшие глаза обожгло слезами, а губы раскрылись самопроизвольно:       — Селим... брат мой...       Мёртвая рука потянулась к его волосам, и Баязид мысленно приготовился к тому, как пальцы Селима безжалостно оторвут ему каждую волосинку. Он и сам будто хотел этого. Хотел быть наказанным, хотел, чтобы его порицали, — ведь, возможно, тогда чувство вины перестанет быть таким разъедающим. Но вместо боли от вырванных волос он ощутил странное покалывание, как от мурашек, которые чувствуешь от нежных прикосновений чужих пальцев в волосах. С грустной улыбкой Селим гладил его волосы, как в детстве, в те редкие моменты, когда они не ссорились.       Он не злился на него? Не желал смерти? Не обижался, как всегда делал? Не тихонько скалился, выжидая, когда на Баязида обрушится возмездие? Но как же так?       — Не вини себя, Баязид. Не вини себя, мой маленький глупый брат... — Белые губы Селима изогнулись в хитрой улыбке, хоть и немного вымученной, и Баязид задрожал всем телом. — Думаешь, я не привык к тому, что ты сначала делаешь, а потом думаешь?       Прозвучало это так беззлобно и так по-доброму, что Баязид не выдержал и разрыдался.       — Ты столько ещё мог сделать... — зашептал Баязид сбивчивым шёпотом, глотая слёзы. — Ты не взял на руки сына... внуков... Ни... Ничего ещё не сделал, а я... я убил тебя, брат... Убил своими руками... Как мне жить с этим? Убей меня, сделай так, чтобы я захлебнулся в крови, в которой захлебнулся ты... Прошу тебя...       Рука Селима опустилась с макушки Баязида и опустилась на ладонь, кости которой были треснуты из-за ранения Шерали. Баязид разревелся, почувствовав взаправдашнее касание мёртвой руки брата. Он не мог шевелить ничем, кроме головы, и не мог наброситься на Селима и сжать в своих объятиях.       — Рано тебе умирать, Баязид, — совершенно серьёзным тоном произнёс Селим, чуть хмуро сдвинув брови и покачав головой. — Без тебя наша семья не справится.       — Но я и сам не справился, Селим! Я убил тебя, я не смог отомстить за твою смерть... — захлёбывался Баязид. — Я не уберёг ни валиде, ни Михримах, ни Мехмеда... Я недостойный брат и сын...       — Да. Ты у меня глупый, вспыльчивый, наивный и заносчивый... но я всегда завидовал тебе. Знаешь почему?       Баязид вместо ответа только плотнее поджал дрожащие губы и легонько помотал головой. Он всё ещё продолжал лежать на животе, придавленный сапогом Шерали, и смотрел на Селима, повернув голову в луже из крови и грязи. Если это и была галлюцинация его воспалённого рассудка перед смертью, он был готов умолять Всевышнего, чтобы эта галлюцинация продлилась вечно.       — Потому что ты самый отважный и преданный человек из всех, кого я знал. Ты умрёшь, но защитишь свою семью, — мягко улыбнулся Селим. — Я не смог этого сделать, но сможешь ты. Ты всегда был сильнее меня. Вот почему я завидовал тебе. А сейчас... я чувствую гордость за тебя, брат. Прости, что никогда не говорил этого тебе раньше.       Из горла Баязида вырвался стон, полный безумной горечи, и он заплакал навзрыд, как малое дитя. Его всего трясло от ужаса и скорби. Видеть брата таким бледным, таким мёртвым, ещё и с этой дыркой в глотке... это было невыносимо больно.       — Селим, я виноват, я так виноват... Селим, прости меня, брат... — бормотал сквозь слёзы срывающимся голосом Баязид. — Это ты должен был жить, а я умереть... Я мог догадаться, я должен был понять, я должен был узнать, должен был предотвратить, и ты бы не погиб...       Большим пальцем Селим стёр слёзы с щёк брата, тем самым прервав его горькую тираду.       — Ты всё такой же плакса, каким был в детстве, Баязид, — ответил тихо Селим, другой рукой сжав вторую щёку брата. Сплющенное двумя ладонями лицо бесстрашного льва Баязида казалось таким детским и уязвимым, что Селим снова печально улыбнулся. — Не имеет значения, прощу я тебя или нет. Прости себя сам, возьми себя в руки и иди только вперёд, не оборачивайся. Не страдай, чтобы заглушить вину, иначе это разрушит тебя, сожжёт твоё сердце, не оставит и пепла. Возможно...       Вдруг взгляд Селима наполнился такой угрюмой грустью, что он отвернулся. Выражение на бледном лице рыжего шехзаде вдруг изменилось, он стал как будто прозрачнее. Баязид проморгался, и паника вдруг остудила его кровь: Селим начал исчезать ещё быстрее. Баязид отчаянно начал пытаться шевельнуть хоть пальцем, надеясь как-то остановить это, но безуспешно.       — Однажды настал бы такой день, когда мне пришлось бы пролить твою кровь... Поэтому не чувствуй вину. Я рад, что умер раньше этого дня... Это эгоистично, прости меня, брат. Я не смог бы идти дальше с таким грузом на своём сердце... Но ты сможешь. Потому что помыслы твои были чисты и не были запятнаны жаждой власти и себялюбием, которые поглотили бы меня... Поэтому я благодарен Всевышнему за такую смерть.       Через кожу Селима уже можно было увидеть непроглядную тьму, и Баязид захлебнулся своим горем.       — Селим... Селим, не уходи! — застонал он с жгучей тоской.       — Я буду рядом с тобой, брат, — пообещал тихим исчезающим голосом Селим. — Я твои глаза. Твои уши. Твоя астролябия. А теперь... вставай.       Баязид почувствовал, как шрамы на его сердце, только-только зарубцевавшиеся, снова растянулись и с глухим треском разорвались, пуская ему в груди кровь. Даже после смерти его брат не обрёл покой. Он будет следовать за ним. Не это ли был ад?       Для всех окружающих то недолгое время, что выпало двум братьям для последней минуты общения, показалось растянутой до бесконечности секундой. Франсуа застыл с обнажённым скрытым клинком, когда услышал нечеловеческий вопль, непохожий совершенно ни на что. Человек не мог так кричать: в этом крике была только ярость и трагедия, но вопль обжигал ему лёгкие и гортань так, будто эта боль только придавала ему сил. Шерали нахмурился и резко отшатнулся от Баязида, когда увидел, как напряглись мышцы рук и спины шехзаде, как плотно обтянула ткань плаща его лопатки, когда он упёрся ладонями в землю.       — Вот щенок... — прорычал Шерали, замахнувшись скрытым клинком, чтобы вонзить лезвие промеж лопаток и быстро покончить с противником.       Чувствуя, как всё его тело наполняет непонятная сила, Баязид стремительно поднялся с земли и развернулся, чтобы дать отпор Шерали. Удар лезвия пришёлся на железный наруч Баязида, и Шерали пришлось быстро отступить в тени.       Значит, он собирался ударить со спины. Снова.       Шехзаде тотчас среагировал и успел пригнуться ровно в тот миг, когда над его головой со свистом пролетел меч Мастера, оказавшегося — предсказуемо — в тенях позади. Баязид в ответ ударил локтем Шерали в живот, заставив того скрючиться и задохнуться от вышибленного воздуха. Откашлявшись, Мастер снова исчез в тенях, но все последующие удары были Баязидом ловко отбиты, словно он видел сквозь темноту, несмотря на слепоту.       В воздухе летали искры, грозясь снова разжечься пламенем в факелах.       — У нас изначально была одна цель, принц! — закричал Шерали, нанося удары снова и снова, чтобы исчезнуть и попытаться вновь. Он пытался истощить силы шехзаде. — Трибунал Десяти погиб только по одной причине: эти погрязшие в политике и коррупции негодяи позабыли то, ради чего создавался этот орден. Он создавался для борьбы с Культом, а не для политических интриг! Эти трусы не желали смерти этому грязному выродку Сандро и его культисткой шайке — они хотели добраться до их знаний, вобрать их в себя, потому что у них одно желание — желание наживы и власти! Они недостойны были называться гроссмейстерами Братства и вершить справедливый суд!       — Мне безразличны твои мотивы, оставь свои отчаянные попытки отвлечь меня, — сухо парировал Баязид. У него не было меча, но даже со скрытым клинком и врукопашную он всё равно без труда парировал каждый удар Мастера, будто танцуя с ветром благодаря своей возросшей ловкости. — Чем больше ты болтаешь, тем более уязвимым становишься. Закончим этот фарс — я ещё должен помочь своему брату!       Открывшееся второе дыхание Баязида наконец сломало защиту Франсуа Шерали. Баязид запомнил стиль его боя — видимо, поэтому Мастер предпочитал отнимать жизнь своего противника как можно быстрее, прежде чем тот запомнит его манёвры. Суставы Франсуа хрустнули, и напористость Баязида позволила ему искусно контратаковать последний отчаянный удар Мастера. Франсуа покачнулся, затем шехзаде пнул его коленом в живот, Шерали запнулся об камень и рухнул на спину. Через мгновение Указательный палец навис над ним и приставил скрытый клинок к горлу гроссмейстера.       — Жаль, что я не смогу посмотреть на твоё лицо, когда ты услышишь, что твоя месть не свершится, Франсуа Шерали... — ухмыльнулся Баязид, тяжело дыша после интенсивной схватки. — Ведь мой брат Мехмед сразил твоего злейшего врага... Магистр Сандро мёртв, Мастер. И сообщил мне об этом твой драгоценный Раймунд. Мой брат дошёл до Иншалоста и остался жив. Жизнь ублюдка, убившего твоего сына, принадлежит теперь Мехмеду. Но это лишь часть возмездия.       Баязид наклонился ближе к Франсуа Шерали.       — Ты не только не сможешь отомстить за сына... — прошипел он сквозь зубы в лицо французу. — В глазах всех ты умрёшь обезумевшим от жажды мести предателем. Преступником, нарушившим Кредо и погубившим Трибунал Десяти. Ты сдохнешь жалким лицемером, обманщиком и сыноубийцей. Так, как ты того заслуживаешь, гнусный червь.       Шехзаде всё ещё не видел его лица, но как будто чувствовал его тяжелеющее дыхание. Словно что-то перевернулось в душе у Шерали, и это вышибло из него остатки сил. Баязид мог поклясться, что даже запах гроссмейстера Братства изменился. В его дыхании появились страх и растерянность.       — Если Алехандро де Медичи сражён... пусть и не от моей руки, тогда всё лишается своего смысла, — мрачно прохрипел Франсуа Шерали. Расслабив мышцы шеи, он запрокинул голову и посмотрел на тёмные своды подземной пыточной. — C'est la vie… Убей меня — и покончим с этим, юный принц.       Скрытый клинок Баязида был всё ещё плотно прижат к горлу Мастера, но шехзаде не торопился отнимать его жизнь.       — Неужели ты даже на краю гибели не чувствуешь вины? Неужели в твоей душе не отзывается ничего на гибель Нелассара? На разрушенное Братство, на стольких убитых по твоей вине братьев? — поджав губы, спросил Баязид голосом, в котором звенела неприязнь. — Ты говоришь, что не веришь в справедливость, но разве твоя жажда мести — это не стремление установить твою справедливость? Даже на смертном одре ты не считаешь себя лицемером?       Раздался циничный смешок.       — Ты говоришь так же, как когда-то говорил я своему отцу... Я тоже называл его лицемером. Поверь мне, щенок, возглавив Братство, ты однажды станешь таким же, как я... Ты уже такой же, как я.       Острие клинка чуть впилось в кожу. Баязид до скрипа стиснул челюсти, угрожающе зашипев:       — Не смей сравнивать нас. Я не такой, как ты. Я скорее умру, чем опущусь до того, чтобы быть таким чудовищем.       — Твой племянник... маленький принц Матео, не так ли? Ты ведь ещё не знаешь правды о нём? Ты думаешь, что он драгоценная кровиночка твоего умершего брата? Последнее, что от него осталось и что ты должен защитить? — тихо усмехнулся Шерали. — О, это будет грязный, испорченный ребёнок... Полукровки — опаснейшие демоны. От их яда нет противоядия. До них не дотягиваются руки творца колдовства, Мола Фиса... У любого поганого культиста сохраняется свобода воли, опустись они даже до самых краёв бездны, но не у них. Стоит им поддаться своей Тьме... она поглощает их без остатка. Это похоже на то, как перевернуть песочные часы и ждать неизбежного...       Баязид сипло вздохнул, чувствуя, как на глазах таяли последние остатки его милосердия и терпения.       — Закрой свой рот...       — Сейчас ты думаешь, что спасаешь его, — продолжал настойчиво Мастер, голос его стал холодным и серьёзным, — но однажды ты сам захочешь убить его. Этот ребёнок станет опаснее всех культистов, с которыми тебе приходилось сражаться. Настанет день — и ты пожалеешь, что он родился на свет. Ты пожалеешь... что уберёг его мать, когда она была беременна этим маленьким чудовищем. Ты сам захочешь его убить. И тогда ты нарушишь все свои правила, все свои принципы. И тогда ты вспомнишь мои слова.       — Не будет этого. Фема и Алеш — полукровки. Они добрые люди, потому что были воспитаны в любви. А ты рассуждаешь, как безумец, — выплюнул Баязид. — Ты не полукровка, но более жестокого человека, чем ты, ещё придётся поискать.       — Ох... Алеш Венедиш... разумеется. Ты многого о нём не знаешь, юноша. Как не знаешь и о том, что Тьма Фемы была запечатана её родичами много лет назад, ещё когда она попала на Аксайские холмы. Если ты мне не веришь — посмотри на свою сестру. В её жилах твоя кровь, вы выросли вместе... И всё же как мало потребовалось времени, прежде чем она превратилась в монстра? А та венецианская колдунья, ради которой ты преступил Кредо и потерял брата? Разве не по её вине погибли те предвестники? Разве не она заставила тебя признаться в убийстве брата при твоей матери?       Глаза шехзаде поражённо распахнулись, и губы его приоткрылись в растерянности. Шерали без труда прочитал это выражение на его лице и угрюмо рассмеялся, слегка покачав головой.       — Жаль, что я не увижу, как твоя мальчишеская наивность в твоей душе осыплется осколками... Это было бы занимательное зрелище, юный принц. Но то, что сделано, не воротишь. В конце концов, мы всегда... превращаемся в тех, кого в юношестве ненавидели больше всего, юный принц.       Воспользовавшись замешательством шехзаде, Шерали надавил на запястье Баязида ещё сильнее и резко подался вперёд, с хлюпающим звуком погрузив клинок в свою шею. Баязид насупился и почувствовал спустя несколько секунд, как обмякла сначала рука Шерали, а затем и его тело. Что-то внутри шехзаде с грохотом обвалилось вниз, будто Вавилонская башня, и он медленно поднялся на ноги. Взмах ресниц — и несколько факелов снова зажглись, пуская в мрачную пещеру немного света. Как оказалось, кольцо из ассасинов всё ещё было плотно сомкнуто вокруг их с Мастером поля боя. Все стояли, глядели на него с затаённым дыханием и не могли произнести ни звука. Не было ни одного равнодушного взгляда: кто-то смотрел с опаской, кто-то с пониманием, кто-то с осуждением, а кто-то с облегчением.       И Баязид вдруг понял, что хорошо видел весь этот свет и все эти лица. Мир начал становиться чётче и чётче... пока наконец зрение не вернулось к нему. Колдовство, передававшееся мастер-ассасинам посредством сыворотки, видимо, скрепляло их какими-то особыми чарами. И смерть Шерали, по-видимому, не только вернула ему зрение, но и в то же время отняла что-то очень важное в душе шехзаде. Что-то, чего он ещё не мог понять, хотя чувствовал — внутри стало как-то... подозрительно холодно.       На плечи шехзаде лёгкими ощупывающими движениями начала взваливаться странная и неожиданная ноша. Когда он вступал в должность санджак-бея, то испытывал примерно похожее чувство... только сейчас оно было во сто крат сильнее. Привычным взмахом кисти левой руки Баязид активировал механизм, и лезвие скрытого клинка вернулось обратно в наруч. Он повернулся к ассасинам, разглядывая размытые тёмные силуэты на фоне мерцающих факелов. Он видел во всех глазах один единый вопрос: "Что же дальше?"       Кто-то громко похлопал в ладоши.       — Что ж, досточтимый шехзаде... — подал голос капитан охотников, Нордгром-авджи. Баязид перевёл на него скучающий взгляд. — Это было очень впечатляюще, но, боюсь, раз вы не заплатили по счетам перед Франсуа-эфенди... вам придётся это сделать перед судом Повелителя. Вы пойдёте с нами.       — Мой единственный Повелитель — это мой брат, Нордгром-авджи, — с острой ухмылкой заявил шехзаде, враждебно расправляя мощные плечи. — Что касается второй части...       Баязид резко поднял руку, и ассасины встали в боевые стойки. Охотник окинул их настороженным взглядом, но не выдал своей растерянности и в ответ дал отмашку своим воинам приготовиться к битве.       — Отсюда ни один из вас не уйдёт, грязные предатели, — угрожающим шёпотом процедил Баязид. — Вы будете похоронены здесь, в грязи и бесчестье. Как и полагается свиньям, предавшим моего брата и Всевышнего.       — Предатели Всевышнего? — взорвался совершенно искренней яростью Нордгром, его глаза налились кровью. — В таком случае суд — слишком гуманная мера для вас, шехзаде! И для отступника Паргалы Ибрагима — тоже! Примером вам должна была стать сестра ваша, Михримах Султан Хазретлери! Она верная супруга нашего Повелителя и та, кто ведёт всех нас к свету вместе с владыкой! Но вы слишком слепы, чтобы видеть её свет. И вы, и вся ваша проклятая династия!       Нодгром обнажил меч. Он выглядел абсолютно уверенным в своих словах. И, судя по разъярённым лицам фанатиков рядом с ним, его настроения поддерживал каждый охотник в его отряде.       — Сулейман бездействовал, когда захлёбывался в крови наш город! Слеп он был, хотя владыка наш султан Оздемир-хан Хазретлери твердил ему ежечасно, как важно принять все меры по искоренению этой ереси! — шипел капитан охотников. — Культ отравил Хюррем Султан, и Сулейман показал себя слабым и ничтожным! Шехзаде Мустафа был убит, и вся власть перешла этому безвольному глупцу Мехмеду. Он желал лишь власти — прятался, как змея, в тени, и его сговор с этими демонами разрушил всю империю! Иной причины быть не может! — рявкнул громко Нордгром, и его соратники закивали. — Лишь Михримах Султан... лишь она прозрела, а вскоре открыла глаза и всем нам. Вместе с султаном Оздемиром она отправила Мехмеда, сына шайтана, в объятия Азраиля. Мы можем только восхищаться жертвой, которую наша госпожа принесла во имя Аллаха! Поэтому сдавайтесь, шехзаде! Последнее, что вы можете сделать, это предстать перед народом Стамбула, покаяться и омыть свой грех кровью!       Охотники фанатично загудели, прославляя имена Михримах и Оздемира. Они словно говорили не о его сестре, а о коварной ведьме, околдовавшей каждого в Корпусе. Впрочем... Тьма была беспощадна к его родным.       Айрис и Лукаш незаметно вышли из теней. Элизабет села на корточки перед телом Нелассара, а Лукаш, покачиваясь, медленно подошёл к Баязиду, протягивая ему утраченный ранее меч. Тот с благодарностью сжал его.       — Времени у нас мало. Мехмеду нужна помощь, поэтому...       — Ты вообще слышал, что он сказал? — мрачно спросил Лукаш, прекрасно понимая, что друг поймёт, о чём речь.       Баязид издал тяжёлый вздох.       — Слышал.       — И? — Лукаш грозно насупился, показав клыки. — Тебе этого недостаточно? Будешь продолжать покрывать свою сумасшедшую сестричку после всего, что увидел и услышал в башне цитадели? Ты подумай, она со всеми спелась: сначала с Ишкибалом, затем с валашским выродком и его охотниками. Её волнует лишь собственная шкура! Помяни моё слово, пан: она превратилась в ту злобную каргу Каллисто. Ей уже нет пути наза...       — Лукаш.       — Что? Опять станешь отрицать? Покрывать её будешь? — огрызнулся поляк и замер, увидев серьёзные глаза, которые вперились в его лицо с померкшим выражением.       — Какой бы она ни была, она моя сестра. Её грехи — и мои тоже. Поэтому... оставь её мне, — угрюмо попросил Баязид.       — А нам что прикажешь делать? — врезался в его спину недовольный голос Альфреда. Баязид лениво повернулся к англичанину, который выглядел так, словно ждал объяснений. — Ты убил нашего гроссмейстера.       — Скорбишь по нему? — выгнув бровь, спросил Баязид.       Альфред ухмыльнулся и покачал головой.       — После того, что он сделал с Трибуналом и Безымянным, нет. Он бы и нас в расход пустил, если бы пришлось. — Ассасин посмотрел в глаза шехзаде. — Но готов ли ты взять ответственность за то, что случилось, ваше высочество? И за ту кровь, что морем ещё прольётся?       Лукаш грустно опустил голову и отвернулся. Баязид положил руку на плечо своему другу и сжал его.       — Я не ваш Мастер. Вы не давали мне присягу. Я не могу решать за вас вашу судьбу и не могу отдавать вам приказов. Часть вашего Братства пошла не за мной, а против лицемерия Франсуа Шерали. Или же доверилась Нелассару и Айрис, — Баязид кивнул на тело Филиппа и склонившуюся над ним Элизабет. — Вы меня совсем не знаете. И я не могу осуждать вас, если вы решите уйти и не рисковать своей жизнью ради меня и моих целей.       Подняв свой меч кверху, Баязид наполнил воздухом лёгкие и хлёстким, не терпящим возражений голосом закричал:       — Однако если вы на стороне этих изуверов, оправдывающих свою жестокость против невинных, против женщин и детей, то вы умрёте вместе с ними. Если же моё видение Кредо совпадает с вашим — оставайтесь со мной! Но в таком случае вы дадите мне присягу верности как вашему новому Мастеру и гроссмейстеру. Я не только ассасин. Я бывший шехзаде. Но в первую очередь — я воин, которого учили драться с честью... А потому не потерплю непослушания и беззакония, не позволю убивать из удовольствия и не прощу перебежчиков! Так что решайте сейчас: трусливо сбежите, пойдёте за мной или умрёте здесь!       Яркая, страстная речь, похожая на рёв молодого льва, достигла большинства ассасинов и заставила тех замереть в восхищении на несколько мгновений. Первым из ножен вытащил свой меч Альфред, выразительно окинув взглядом своих товарищей, и в знак преданности приложил ладонь к груди. Ашер, Луцио и Освальд — ассасины, которые отправились на разведку с Айрис и Лукашем, — с готовностью встали за спиной шехзаде. Остальные, недолго поразмыслив, также склонили головы и приложили кисти к сердцу, принимая Баязида как нового гроссмейстера Братства. Может, они и не были так уж впечатлены новым лидером, но проливать кровь товарищей после смерти Мастера не собирались.       Лукаш грустно улыбнулся и похлопал друга по спине.       — Поздравляю тебя, пан. Отказался от роли принца в одном месте — и тут же получил её в другом. У тебя талант красоваться везде, где светится твоё августейшее лицо.       Баязид ответил ему такой же печальной ухмылкой и легонько кивнул.       — Покончим с этим, Лукаш.       — Да. Пора бы уже.       Воздух в пещере раскалялся всё сильнее.       — Какая пламенная, но бессмысленная речь. У вас ведь тоже был выбор, шехзаде. И вы только что выбрали неправильно, — скривил рот в ухмылке капитан Нордгром и взмахнул кистью руки, подозвав кого-то сзади. — Приведите сюда пленницу!       Айрис задумчиво смотрела на спину Баязида, пока тот не принял присягу всех ассасинов в пещере. Затем она перевела взгляд на мёртвое тело Франсуа Шерали и наконец взглянула на Нелассара. Она закрыла ему глаза, в которых перед смертью застыл удивительный покой. Ей внезапно стало понятно, почему Безымянный решил пустить слух о её предательстве.       — Ты никогда не терпел полумер, Филипп, но неужели другого способа не было? — нахмурившись, шёпотом спросила Элизабет у Нелассара. Она поцеловала подушечку большого пальца и заботливо нарисовала им крест на лбу друга. Затем отстегнула наруч на его левом запястье и положила в карман своего плаща. — Прощай, мой брат и друг. Ты заслужил покой.       Она поднялась и поравнялась с Лукашем и Баязидом как раз в тот момент, когда перед толпой ассасинов бросили три девичьих тела.       Для Лукаша мир остановился, стоило ему углядеть в чертах девушек своих племянниц. С лица его отхлынула кровь, а из-под ног будто выбили почву. Баязид едва успел почувствовать возрастающее напряжение рядом с собой и остановить друга, который бросился вперёд, как разъярённый зверь.       — Тициба!!! — Ужас его был таким сильным, что предвестник сначала осип, но следующий крик его чуть не оглушил стоявших рядом ассасинов. — СУКИН ТЫ СЫН! Отпусти меня, Баязид, дай мне убить его! Дай мне убить эту мразь! — отодрав от себя руку Баязида, но снова оказавшись в кольце его рук, Лукаш свирепо заорал во всю глотку. — Он убил Милестибу и Церибу! Твари! Проклятые свиньи! Я УБЬЮ ВАС!       На Лукаша подняла лицо единственная выжившая из тройняшек. Тициба выглядела опустошённой, будто из её жил выкачали всю кровь. Девочка сидела на земле с заведёнными за спину руками, закованными в цепи, и не имела сил даже выпрямить спину. Части её доспехов не было, а видная часть кожи была исполосована кровавыми ссадинами и синяками — словно над девочкой потешались и издевались не один час. Её взгляд снова потух и опустился на мёртвые тела старших сестёр.       Тициба, Цериба и Милестиба, дочки Янисы и Юстаса, отправились с Алешем и Мехмедом в логово Культа в качестве защитников от колдовства. И если две девушки были мертвы, это значило, что Мехмед всё-таки мог пострадать? Баязида всего прошило молнией ужаса. Неужели Раймунд Донморанси обманул его, чтобы отомстить? И как Астрид могла допустить такое? Как могла отправить совсем юных девочек на убой в самое пекло сражений? Ответов на эти чудовищные вопросы не было.       Баязид крепко удерживал друга обеими руками и ощущал кожей, как того раздирало от горя и ярости. Лукаш так не ревел даже тогда, когда убили Бланку и Милоша. Он хрипел, кричал что-то неразборчивое, и крик его был ужасен и пугающ. Случилось худшее из того, что он боялся. Лукаш был готов пожертвовать руками, лишь бы вырваться из стальной хватки Баязида.       — Брат, успокойся, возьми себя в руки! — прошипел ему на ухо Баязид. — Ублюдок только этого и ждёт!       Лицо Ефремца было красным и мокрым от пота и гнева. Он дрожал крупной дрожью от ярости, обнажив передние зубы, и рычал, захлёбываясь гортанным криком.       — Сдавайтесь, шехзаде, или эта девочка отправится вслед за своими сёстрами, — поставил ультиматум Нордгром.       — Она же ещё ребёнок, ты, выродок, — прошипел яростно Баязид. — Твой враг — это я, оставь детей в покое!       — "Если в плоде твоём зародилось зло — да вырвешь ты его под корень, покамест не дало ростков оно и не отравило почву собою", — благоговейно процитировал внутренний устав Корпуса Охотников капитан. — Даже дети могут быть послушниками шайтана, шехзаде. Нельзя иметь к ним милосердия, и даже стоит вырывать им языки, коли не были воспитаны они в добром и кротком нраве, в сопротивлении ереси, чтобы воспротивиться колдовской порче... Эти дети давно испорчены, шехзаде, поэтому не ждите, что я блефую. Убью. Не моргну и глазом.       Нордгром взмахнул рукой, зазвенев своими доспехами, и двое охотников схватили Тицибу за волосы и оттянули их так, чтобы приставить кинжал к её глотке. Но девочка была слишком слаба и истощена, чтобы сопротивляться.       — Или вы сдаётесь, или эта грешная девочка умрёт на ваших глазах. Вы готовы взять ещё один грех на душу, шехзаде?       Баязид оцепенел. В его объятиях всё ещё дрыгался Лукаш, который захлёбывался яростью и отчаянием.       — Это я виноват, это я виноват... — рычал он сквозь зубы.       Сдаться охотникам означало перечеркнуть всё сделанное ранее. Баязид не сможет спасти Мехмеда, а значит — и валиде. Кампания Ибрагима Паши будет проиграна. Сейчас всё было завязано на нём.       Но если он откажется капитулировать, то будет погублена невинная девочка. И тогда, возможно, его жизнь отнимет уже Лукаш. Исход будет тем же.       Баязид крепко стиснул челюсти, из горла его вырвалось досадное рычание.       Позади шехзаде тенью выросла Айрис.       — Попробуй потянуть время, Баязид. Если я смогу занять выгодную позицию, то одного удара будет достаточно, чтобы прикончить эту вшивую охотничью шельму, — холодно сказала она.       — Я сосчитаю до трёх, шехзаде, — охотник с гнусной ухмылкой прочистил горло и начал отсчёт: — Один...       — На нём тяжёлые доспехи, — прошипел Баязид. — Твои стрелы и болты арбалета ему будут нипочём.       — В любом доспехе есть слабое место. Потяните с Лукашем время. Я займу позицию...       — Два... — продолжил Нордгром, едва не облизываясь от предвкушения.       — ...и убью его быстрее, чем ты поймёшь, — пообещала напоследок Айрис и, посмотрев на Лукаша, коснулась его напряжённой спины. Предвестник вонзился в неё воспалёнными глазами, в которых стояли слёзы. — Я отомщу за твоих родных.       — Я сам за них отомщу, — поджав губы, отвернулся Лукаш.       Баязид шумно вздохнул и кивнул Айрис.       — Действуй, Элиза.       Большой палец вздрогнула, услышав, как Баязид обратился к ней. Так её называли только Мастер и Филипп. По спине её пробежался холодок, и мастер-ассасин скрылась в тенях, чтобы занять нужную позицию. Вдруг в нос шехзаде ударил странный запах.       — Один...       Никто не успел посмотреть на источник запаха. Инстинкты повели его тело быстрее осознанной мысли: Баязид рухнул на землю, потянув за собой Лукаша, и закрыл голову руками. Через долю секунды прогремел ещё один взрыв, разнеся стену пыточной на куски. Земля затряслась, и неповоротливые из-за тяжёлых доспехов охотники повалились друг на друга, осыпаемые сверху обрушившимися сталактитами. Вибрация была такая сильная, что вышибла весь кислород из лёгких. Баязид не успел сомкнуть губы перед падением, и рот его наполнился пылью и грязью. В следующий момент ему на голову приземлился кусок камня и оглушил застонавшего от боли шехзаде.