Уж замуж невтерпёж

— Дон Диего, а что это за шуточку вы изволили отмочить? А то я так и не понял, где смеяться. Едва Диего остался наедине с Освальдо, слуга разительно переменился: нацепил на физиономию препротивнейшую ухмылку, упёр руки в бока и язвительно уставился на якобы обеспамятевшего хозяина. — Тише ты... — Нету здесь никого, и за дверью не подслушивают, я проверил. А всё-таки, что вы творите? Супруг ваш прям пламя изрыгает, будто тот дракон, а рыцаря, готового спасти нежного юношу, я, уж простите, рядом не наблюдаю. Стон, вырвавшийся из груди Диего, слугу ни капли не разжалобил: — А не надо, не надо на мне тренироваться! Я не актив, не подействует. Вот вы мне в глаза поглядите и скажите: с какого-такого перепугу я вашему супругу должен врать? Ежели раскроется — кто виноват будет? Кого из дома выпрут? — Никого не выпрут, прекрати уже. Освальдо, я... я просто не смог стерпеть! Ты же сам видел, что там происходило? — Вас, может, не выпрут, а меня — в два счёта... Ну, видел. Бедняков пороли. Так оно завсегда нищебродам зады расписывают, жизнь потому что. Вы в Малаге, уж простите за откровенность, носа из дому не казали, разве только на балы вечерочком, а я на базарных площадях навидался. На каждого беспорточного денег не напасёшься, а вы со своей жалостью уже, почитай, за полгода мне задолжали, с него ведь и мне причиталось, с этого кошеля, а ещё — своей коляски вам не видать, а ещё на книги... — Довольно. Когда Диего говорил таким тоном, ровным, спокойным и тихим, Освальдо захлопывал рот мгновенно. Но от укоризненного вздоха удержаться всё же не мог. — Я найду деньги. Проблема не в этом. Проблема в том, что я не смогу терпеть подобную несправедливость, творящуюся на моих глазах. А значит, я буду с ней бороться. Ты со мной, или свои планы мне следует держать в тайне и от тебя? Сработало замечательно: Освальдо привычно надулся. — Угу, стоит вам правду в лицо сказать, как сразу уже не доверяете... — Доверяю. Может, даже больше, чем себе самому. Просто не желаю втягивать в приключение, которое тебе не по душе. Слуга прищурился: — Какое-такое приключение? — Я начинаю кампанию по искоренению всяческого притеснения в этих краях! Стану защитником обиженных и угнетённых. Прекрати кривиться, а то не расскажу, как я собираюсь осуществить свои планы. — Да говорите уже! — Прежде всего мне нужны чёрные маска и плащ. Мой муж, очевидно, то ли на стороне алчных угнетателей, то ли вообще заодно с ними, так что действовать придётся тайно. Грядёт возрождение Зорро! — Этой колючки в каждом заду? — Именно! Дон Алонзо по ночам часто станет задерживаться в гарнизоне... полагаю, с появлением Зорро всё чаще и чаще, — Диего хихикнул, не удержавшись, и Освальдо ухмыльнулся в ответ. — А я тем временем, никем не узнанный, начну вершить праведный суд над теми, кто ни в грош не ставит простой народ. На меня не подумают, ведь днём все будут видеть слабого юношу, увлечённого лишь книгами и танцами... — Здорово! Но рискованно. — Не так уж и рискованно, ведь мы с тобой живём прямо в логове врага. И будем знать каждый его шаг... Когда полковник Андрада явился навестить приболевшего супруга, он застал умилительнейшую картину: Диего в кружевной ночной сорочке, с холодной тряпицей на лбу, и сидящий рядом слуга, кивающий в ответ на излагаемые суждения знаменитых философов о супружеском благочестии. Не дав дону Алонзо раскрыть рта, Диего с печальным взором принёс свои извинения, сопровождая их лёгкими стонами. — Прямо сам не знаю, что на меня нашло... ох... видимо, путешествие вредно повлияло на мои нервы, а тут ещё и ужасная жара, все эти портовые запахи... Сумеете ли вы простить меня, мой дорогой друг? Бедняга полковник секунду стоял, абсолютно ошарашенный. Диего даже успел пожалеть его. Однако потом Алонзо Андрада задумчиво кивнул — кажется, даже не мужу, а собственным мыслям, — и мягко произнёс: — Что ж, я рад тому, как вы оцениваете ситуацию, ибо я склонен думать похожим образом. На вас, очевидно, повлияло это... ужасное для любого приличного юноши-пассива зрелище. — О, эта кровь... — Диего не знал, умудрился ли он снова побледнеть, вспоминая случившееся на площади, но, похоже, полковник забеспокоился не на шутку: — Ну, полно, полно... Я вас прощаю. Давайте пожмём друг другу... простите, дайте мне поцеловать вашу руку в знак примирения. — Ах, вы столь куртуазны... Запечатлев на пальцах Диего достаточно горячий для ситуации поцелуй, полковник, однако, счёл нужным напомнить: — Относительно ваших денег: обратно вы их не получите. Пусть это послужит вам уроком. — Несомненно, — Диего надеялся, что ему удалось прикинуться достаточно огорчённым: — Я должен понести наказание, я понимаю. — Приятно это слышать. Зарплату вашему слуге я, однако, выплачу, а также выделю умеренную сумму на ваше содержание. Полагаю, в следующем месяце сумма значительно увеличится... при условии вашего примерного поведения. «Мерзкий шантажист!» Диего предпочёл не глядеть в сторону Освальдо: серьёзную физиономию мужа ещё можно разглядывать с милой улыбкой, а вот довольную ухмылку слуги непременно захочется стереть чем-нибудь потяжелее... на крайний случай, сунуть язве в зубы бублик, авось отвлечётся. — Вы очень добры ко мне, милый друг. — Отнюдь. Я просто исполняю свой долг примерного супруга, и стараюсь делать это наилучшим образом, — показалось, или на лице полковника промелькнула саркастичная усмешка? — В частности, одним из способов исполнения сего долга является устроительство праздника в честь вашего прибытия. Или вы предпочли бы скромные посиделки в кругу ближайших товарищей вашего мужа? Упс. Ну и как должен отвечать на это милый мальчик-пассив? Напустив на себя самый жалобный вид, Диего поглядел на супруга: — Я, право, не знаю... На самом деле, я обожаю танцы и красивую музыку, но если... — Ни слова больше, милый друг! — да, Алонзо Андрада сегодня определённо был настроен весьма иронически. — Только праздник, с приглашением всех благородных людей нашего города! В конце концов, здесь так мало поводов для веселья. «Скотина! Свинья в погонах! Ты сам напросился!» Улыбка Диего стала максимально обворожительной: — Боже мой, святая Мадонна! Мы действительно мыслим совершенно одинаково! Я уверен, просто убеждён: такое сходство есть лучший залог счастливого супружества! Нужно будет в ближайшее время поставить свечку и возблагодарить Господа и Деву Гваделупскую за неслыханное счастье, которого я, право, не заслуживаю! Ах, дорогой мой, вы великолепны, прекрасны, восхитительны! Спасибо вам, спасибо! Кажется, полковника слегка передёрнуло. По крайней мере, ретировался он достаточно быстро. — Тактическое отступление нельзя путать с бегством, — провозгласил Диего, откинувшись на подушки. — Это сказал... ой, не помню, кто. — А и неважно, кто сказал, — Освальдо задумчиво прищурился, — вы только сами это помните хорошенько, ладно? Муженёк ваш — тот ещё фрукт, намаетесь вы с ним. Настроение стремительно упало. — Ты прав, Освальдо. Ты чертовски прав. *** Праздник, разумеется, состоялся — пусть и не сразу. Ещё бы: к нему следовало основательно подготовиться. Закупить продукты, нанять музыкантов, и не абы каких, а лучших, сто тысяч раз примерить, подойдёт ли цвет занавесок к цвету обоев в каждой из комнат, открытых для гостей, и в конце концов потратиться-таки на новые занавески... К моменту, когда кутерьма улеглась, Диего уже готов был проклясть легенду, согласно которой он обожает подобные хлопоты. А когда выяснилось, что чашек для чаепития не хватает, юноша почти разрыдался. Алонзо покачал головой и спас молодого мужа от конфуза, послав четырёх солдат в Монтеррей за новыми сервизами. Привезли уланы, конечно, редкостную дрянь, расписанную тошнотворными розочками и вульгарными пионами, но Диего был рад и этому. Одно утешало: Освальдо в суматохе не забыл и про Зорро. Правда, чёрный плащ мерзкий плут сшил явно из самой дешёвой ткани(«ну экономии ж ради, а все дырки, если появятся, я позаштопываю, вы и не заметите!»), а маску выкроил из обычного шейного платка, но для начала сойдёт. Да и негоже народному мстителю ходить разряженным в пух и прах. Зато сапоги со штанами хорошие, крепкие. «Вам же на лошади скакать и по крышам того... зацепитесь за какую трубу ненароком — нехорошо выйдет, задница у вас аппетитная, преследовать начнут с удвоенной силой». Диего, конечно, попенял слуге, даже в такой момент думающему исключительно об активах, этих мерзких, жаждущих только одного мужиках-активах, но особо заострять внимание на этой теме не захотел. Задница ещё слишком ныла. Первая брачная ночь выдалась — хуже не бывает. Совсем не похоже на счастливое воссоединение влюблённых в нежных юношеских романах. И вот это называют семейным счастьем? Понятно, почему никто не пишет историй о супружеских парах, довольных жизнью в браке, всё больше трагедии да драмы! Алонзо Андрада явился в условленное время. Разумеется, Диего отчаянно стеснялся. Разумеется, они выключили свет, и некоторое время старший муж уговаривал младшего дать к себе прикоснуться. А потом было больно. Ох, ладно, не то чтобы ужасно больно, но как, простите, должен себя вести изнеженный юноша? Правильно, падать в обморок, стоит мужу хоть немного усилить нажим. Между прочим, старшему супругу полагается при этом утешать младшего, обнимать, ласкать, а не шипеть сквозь зубы: «Ну потерпите немного, сейчас станет легче!» Даже если действительно со временем становится легче — всё равно... И после этой пародии на супружеское блаженство, о котором пишут в бульварных романчиках, муж просто встал и ушёл! Как будто ничего не случилось! Диего просто впал в бешенство. Решено: он ненавидит Алонзо Андраду, проклятого угнетателя крестьян и собственного мужа! Никакой пощады, война не на жизнь, а на смерть. А хотел ведь пожалеть, когда глядел на — честно признаем — привлекательный, мужественный профиль супруга, когда таял от его лёгких улыбок и необидных поддразниваний... Что? Он, Диего, таял? Не было такого! Никогда! Забыть поскорее. Сунуть в дальний сундук памяти, а тот отправить на чердак и поскорее завалить каким-нибудь барахлом. Исполнять супружеский долг пару раз в месяц, а остальное время близко к себе полковника Андраду не подпускать! Освальдо качал головой, но благоразумно помалкивал. Его попытку дать совет, как вести себя с мужем, Диего прервал на полуслове. Так или иначе, но праздник приближался, и у Диего созрел совершенно грандиозный и безумно дерзкий план. Освальдо округлил глаза, покачал головой, пробормотал: «Мадонна, мы все умрём!» — у него это обычно означало согласие — и пообещал осуществить приготовления «в лучшем виде». *** Праздник определённо удался. Аляповатые чашки, конечно, резали глаз, но подобные мелочи на первом приёме, устраиваемом младшим супругом достаточно важной особы, прощали и в Испании, а здесь, как говорится, сам Господь велел. К Диего, конечно, приглядывались, но дружелюбно-весело, и отчасти это объяснялось положением его мужа в обществе, но отчасти — собравшейся компанией, определённо, милой и приветливой. Вот, например, тучный бургомистр, лихо отплясывающий с не менее полным супругом, а потом, хохоча, пытающийся отдышаться — Диего понять не мог, как этот человек может морить крестьян голодом, поддерживая такие невероятные налоги. Или алькальде Бартоломео Эрреро... хорошо, алькальде — желчный старикашка, но супруг у него — просто прелесть! А симпатичному капитану Хорхе Барбадильо, пытающемуся улестить сына алькальде, Диего от души сочувствовал. Сам он быстро сошёлся с молодым Максимильяно, с радостью обнаружив в этой глуши такого же, как он сам, книжного червя, но капитан Барбадильо, похоже, в жизни читал Библию и воинский устав, и никак не мог взять в толк, зачем кому-то требуется третья книга... Словом, наблюдения за этим ухаживанием обещали стать занимательными. Если б не долг, взваленный на себя собственноручно, Диего с радостью остался бы танцевать до утра. А так ему пришлось прибегнуть к старому доброму способу — мигрени, благо, гости превосходно могли развлечься сами, без помощи хозяев. Общество к недомоганию юного Андрады, ещё не привыкшего жить по времени Нового Света, отнеслось с пониманием, и Диего снова обожгло чувство стыда. Пришлось напомнить себе, что именно эти люди живут на деньги, незаконно отнятые у крестьян. Освальдо помог хозяину переодеться, и Диего занял заранее облюбованное место, на старом дереве у дороги, в то время как слуга, облачённый в хозяйскую ночнушку, остался в спальне изображать мучающегося мигренью полковничьего супруга. «А ну, неровен час, муженёк ваш припрётся, доброй ночи пожелать, голову через зад полечить?» — обречённо выдохнул Освальдо напоследок. «Отвернись и постанывай: разницы он не заметит», — убеждённо отрезал Диего. Слуга скептически хмыкнул, но возражать не стал. Сердце колотилось, словно бешеное. Первый выход Зорро, первое ограбление... да мог ли Диего, сидя в отцовском доме за бисероплетением, даже помыслить о таком? Верно говорят: Новый Свет — новые нравы... Поначалу пришлось обойтись без коня. У кого в этом селении, где все друг друга знают, приобрести правильного жеребца? Чёрного, как полночь; быстрого, как ветер... другого Диего не надо! А такой жеребец не может быть, по меткому выражению Освальдо, «незаметным, как коровья лепёшка в пыли». Ночь разрезала мир на две части: от земли ещё поднималось тепло, почти жар, ощущаемый даже сквозь подошвы сапог, а с неба уже падала прохлада, и цикады приветствовали её отчаянным стрёкотом. Звёзды одна за другой прокалывали небо сияющими кинжалами, и Диего с усмешкой подумал, поймав себя на этой странной метафоре, что раньше ему не случалось сравнивать небесный свод с чёрной тряпкой, висящей на кактусе. А похоже, если вдуматься. Раскрывались одна за другой огромные воронки белых ночных цветов, возле них уже вились какие-то неведомые местные насекомые, а одуряющий запах наполнял темноту, кружил голову и горячил и без того взволнованную кровь. Одна за другой от парадного крыльца отъезжали повозки, крытые возки и даже старомодные кареты, в одной из которых и приехали бургомистр с супругом. Наверное, им стоило немалых денег привезти в Нуэво-Империал это облезшее недоразумение, подремонтировать его, позолотить и яркими, режущими глаз красками намалевать на дверях родовой герб семейства Мезонеро. Мезонеро, ха! Да кто слышал о них в Испании? А здесь поднялись, гляди-ка... Хватит, строго сказал себе Диего. Разве не ты ратовал за то, чтобы судить человека по его делам, а не по родословной? А в этом смысле тот же Освальдо стоит трёх полковников Андрада... О, вот и карета. Даже ночью позолота бросается в глаза и смотрится неуместно. Хорошо бы краска оказалась крепкой, а то стирать Освальдо терпеть не мог, всегда старался сплавить эту работёнку на других слуг, и так уморительно вздыхал, если отвертеться не удавалось... Нужно пролезть ещё чуть-чуть, чтобы прыгать прямо на крышу. Диего закусил губу и пополз по ветке. Та потрескивала, но держалась. Ну, совсем немного! Вот так, больше, наверное, не нужно. Диего надеялся, что бургомистр уедет одним из последних. По сведениям от Освальдо, так получалось всегда: сеньор градоначальник любил погулять на чужих вечеринках; впрочем, на своих тоже веселился от души. Приятно видеть в людях постоянство. Без небольшого конфуза всё же не обошлось: ветка угрожающе захрустела, но карета к этому моменту уже подтарахтела к дереву, и Диего спрыгнул на её крышу. Услыхав звук падения за спиной, кучер не стал оглядываться, а немилосердно хлестнул кнутом лошадей, и те, отчаянно заржав, пустились вскачь. Диего с трудом уцепился за испанскую корону, невесть зачем присобаченную посреди крыши — спасибо тебе, неведомый творец грандиозной безвкусицы! Корона немедленно обломилась, но думать о совершённом святотатстве было некогда, и, изо всех сил держась за приколоченный гвоздями огрызок, новоявленный мститель нащупал пятками лепнину и смог перевести дыхание. Вот когда пригодились навыки работы с кнутом! С трудом высвободив правую руку, левой Диего ухватился за витую рукоять. Полноценного замаха не вышло, но кнут обвил один из резных столбиков, возвышавшихся прямо над кучером. Кое-как потянувшись, Диего сгруппировался и с огромным удовольствием обеими ногами вышиб кучера, с облегчением заняв его место. Лошади постепенно успокаивались, ход кареты замедлялся. Внезапно из окна кареты высунулась рука с пистолетом. Раздался испуганно-воинственный голос бургомистра: — Кто там? Я стреляю! Диего не удостоил противника ответом. Вместо этого он взмахнул кнутом. На сей раз всё получилось, как надо: ремень обвился вокруг руки, затем последовал рывок — и вот уже пистолет в руках у разбойника. А теперь самое время поговорить. Спрыгнув с места кучера и обрезав упряжь (лошади тут же умчались в темноту), Диего распахнул дверцу кареты и издевательски поклонился. Две пары испуганных глаз уставились на него. — Буэнас ночес, сеньоры. Меня зовут Зорро, и я пришёл к вам за справедливостью. — Что за... что за идиотский маскарад, сеньор? Диего укоризненно покачал пистолетом, и бургомистр заткнулся, тяжело дыша. — Невежливо перебивать просителя. И глупо, если этот проситель вооружён. Сеньор бургомистр, крестьяне стонут под непосильным бременем налогов! Снизьте ставку, и клянусь, я никогда больше вас не потревожу! В противном случае мы с вами станем хорошими знакомыми, ведь вашим подданным нужно на что-то существовать и кормить детей. Скажем, вот этот кошель у вас на поясе. Дайте его сюда! Поскольку бургомистр не пошевелился, Диего снова взмахнул кнутом. Поймал в воздухе увесистый кошелёк, дёрнул за завязки, заглянул внутрь: — Ого! Полагаю, для начала этого хватит. Ещё раз говорю вам: снизьте налоги, сеньор бургомистр, и мы больше не увидимся, клянусь честью кабальеро! — Кабальеро? Ты грязный разбойник! — внезапно очнулся бургомистерский супруг... как его — Томазо? — Я Зорро, сеньор Мезонеро. С такими настроениями вы быстро выучите моё имя, обещаю! — Раньше ты повиснешь на перекладине! Тебя обязательно поймают и казнят на главной площади Нуэво-Империала! Диего негромко рассмеялся, махнул кнутом в прощальном жесте и скрылся в цветущих зарослях. Тут же чертыхнулся: цветы были прекрасны, но шипы рядом с ними, мягко говоря, не радовали. Освальдо придётся-таки заняться штопкой. Он добрался домой под утро — всё же надо озаботиться лошадью. Можно и не огнедышащим вороным, чёрт с ним, с экстерьером. Слуга уже места себе не находил. Диего устало кивнул ему, содрал с себя одеяние Зорро, плюхнулся на кровать: — Прибери это. И глянь-ка, что у меня есть! Освальдо уважительно посмотрел на кошелёк: — Ну, с первой добычей, сеньор! Куда его денете-то, раз полковник мне теперь зарплату платит? — Ехидина ты... Высыплю в кружку для церковных пожертвований. Священник кажется мне честным человеком. — Оно так и есть, ежели верить слухам. А это что? — Освальдо недоумённо глядел на колени Диего. Тот опустил глаза и негромко выругался. Позолота всё-таки оказалась непрочной, и сейчас штаны сияли в золотом ореоле. — Это... проценты, — и Диего зашёлся беззвучным хохотом. А потом, успокоившись, заснул. Спал он недолго. Вскорости весь дом был разбужен воплями бедолаги бургомистра, которым вторили стенания его верного супруга. Пришла пора вставать и разыгрывать роль сердобольного хозяина.