Уж замуж невтерпёж

Освальдо занимался чем-то в соседней комнате — то ли вышивал, то ли гладил — и немузыкально мурлыкал отсебятину на модный мотивчик. Диего прислушался: — Гуляют по галере зелё-о-оные коты-ы-ы... В последующих куплетах зелёные коты жаждали: отыметь лирического героя ратушным шпилем, скормить его по маленькому кусочку фиолетовым акулам, заставить заплатить все налоги и сборы, продать пиратам-людоедам на далёкие острова, нарядить в самый яркий костюм дона Сепульведы... В общем, коты вели себя, как отъявленные и законченные мерзавцы, не боящиеся ни Бога, ни закона. И батюшка ещё уверял Диего, что у его слуги нет воображения. Ха! Когда хозяин приковылял — другого слова не придумаешь, как ни крути — домой, Освальдо переполошился. Рану на бедре можно скрыть от всего света, но от законного мужа — ой, вряд ли! — Ничего, — злорадно ухмыльнулся Диего, — муж перетопчется. Точнее, топтаться он как раз и не станет. У него тоже, знаешь ли, проблемы. Освальдо лишь головой покачал, потуже перебинтовывая хозяина. Молчащий слуга — роскошь, редкая по нынешним временам, так что Диего решил продлить это сладостное мгновение, а там и не заметил, как забылся беспокойным сном, в котором Алонзо Андрада стоял перед младшим супругом на коленях, рассказывал что-то о страстях, претерпеваемых младшим матросом «Инфанты Каталины», влюблённом в батюшку дона Диего, а руками всё норовил полапать мужа за задницу. Во сне Диего это даже нравилось. Откуда потом появились цыгане, Максимилиано Эрреро, переодетый оранжевой уткой, и вызвавший всех на дуэль кактус в шляпе с оторванной тульей, младший Андрада уже не помнил. Вороного коня в заброшенную пещеру уводил Освальдо. Поскольку слуга отчаянно боялся норовистого скакуна, Диего ещё предстояло выслушать немало горьких сетований. Окровавленные тряпки Освальдо тоже куда-то дел: куда — Диего не знал и знать не желал. Слуги, в конце концов, для того и существуют, чтобы убирать следы преступления, оставленные хозяевами. Или не для того? В конце концов, вести о предательстве Луиса Гомеса тоже принёс Освальдо. Узнал о порохе от ухаживающего за ним лакея. Или конюха? А может, сына башмачника? Ладно, потом разберёмся в бесчисленных поклонниках Освальдо Рохаса. И в том, как их использовать во имя народного блага. — Мне я-а-айца отреза-а-ают зелё-о-оные коты-ы-ы... Ну это уже слишком! — Освальдо, умоляю, спой что-нибудь... другое. — Э? — слуга появился мрачный, этакое воплощение скорби. Ясно, муженёк уже приволокся, сейчас надо играть спектакль для остальных домочадцев. Как же неохота, знал бы кто! Бедро болит, на душе пасмурно... — Говорю, не нужно такое во весь голос... при мне. Спой что-нибудь радостное, нежное, романтичное. Про первую весну, например. — Не время для радостных песен, мой сеньор! Прямо боюсь сказать, но только хозяина, супруга вашего, принесли домой раненого прямо в... хм... ногу. — В смысле? — Ну, повредил он себе что-то, бегая по крышам за гнусным разбойником Зорро! А вы тут изволили почивать! Физиономия слуги была уморительно печальной, лишь глаза озорно поблёскивали. Диего не удержался, на миг расплылся в счастливой ухмылке, затем состроил не менее огорчённую рожицу: — Боже мой, Господи и блаженная Дева Мария! Что за ужасы ты рассказываешь, Освальдо? Ты прав, для радостей не время. Ах, моя голова! Моя мигрень! Я должен немедленно бежать к супругу... Немедленно! Помоги мне одеться, ах, небеса, за что же вы нас караете? — Ну-ну, к чему такие переживания, милый друг? — раздался голос от входа в комнату. Диего вздрогнул: полковник Андрада одной рукой опирался на косяк двери, другая крепко сжимала посеребренную трость. Внушительная штучка, Диего видел такие в родной Малаге. Интересно, внутри покоится добрый стальной клинок? Чёрт всё подери, необходимо выпорхнуть из постели (интересно, заметна ли перевязка в ворохе напяленного на Диего кружевного белья?) и повиснуть на супруге. Освальдо уже спешил навстречу с плотным халатом. Вот так, встать, чтобы слуга оказался между Диего и мужем, набросить на себя плотную ткань... Слёзы боли сами брызнули из глаз. — Я так боюсь за вас! Всякий сброд покушается на вашу жизнь, милый друг, и сердце моё трепещет, а к горлу подступает комок! Чувствуете, как бьётся в моей груди моё несчастное сердце? Хм... а если полковник всё-таки пренебрежёт болью? Кто их знает, военных! Это Диего рана причиняет мучительные страдания, а те, чья профессия — убивать себе подобных, возможно, чувствуют еле заметное покалывание или жжение... Но дело уже было сделано: Диего оторвал руку полковника от дверного косяка и прижал себе к груди. Сердце действительно колотилось, словно сумасшедшее. Ещё бы — так больно! Ну и в любом случае, взгляд Алонзо Андрады необходимо отвести от бёдер Диего. Пускай под халатом повязки совершенно точно не видно. Это неважно. Отвести. От бёдер. Любой ценой. Диего сам не знал, какая муха его нынче укусила. — Так, милый друг, — полковник нахмурился. — Срочно в постель! Вы слишком нервничаете, право же. Я растроган столь сильной преданностью с вашей стороны, но это уже чересчур. Вам стоит показаться врачу. — Нет, — Диего заставил себя слабо улыбнуться, — подобное сердцебиение характерно для натур романтических, привыкших волноваться по любому поводу. Так говорил батюшка. — Ваш батюшка... — Алонзо глубоко вздохнул, явно затыкая себя на полуслове. Чем дальше, тем любопытнее. — Дон Алехандро де ла Вега, несомненно, выдающийся человек, достойный уважения и преклонения. Но вряд ли он разбирается в тонких, чувствительных натурах. Да и сам я, признаться, мало в этом смыслю. Что ж, милый друг, поступайте, как знаете, но обещайте при первых же признаках болезни вызвать доктора. А ведь вы, дорогой супруг, хотели сказать вовсе не это! Вам-то батюшка чем успели насолить? — Обещаю, мой дорогой. Но не слишком ли вы сами переутомляетесь, стоя на ногах при тяжёлом ранении? Освальдо сказал... — Ваш Освальдо разводит панику на пустом месте. Меня доктор уже осмотрел. Небольшое растяжение, ничего страшного и уж тем более смертельного. Не волнуйтесь, отдохните как следует, примите свои лекарства — вам вредно столь сильное нервное напряжение. — Вы так добры! — Диего снова прослезился. — Будучи раненым, проявляете заботу обо мне. Сколь великодушно! Сколь трогательно! Поэты говорят нам по этому поводу... — Простите, милый друг, но я и впрямь устал. Приятного отдыха! — да-да, старший Андрада всегда ломался на поэтах. И ещё на философах. Раньше Диего не так хорошо понимал смысл выражения Платона: «Философия прелестна, если заниматься ею умеренно и в молодом возрасте; но стоит задержаться на ней больше, чем следует, и она — погибель для человека». Алонзо Андрада явно вышел из возраста, в котором изучение прогрессивной человеческой мысли ещё не было опасным ядом. Понимая собственную ограниченность, полковник бежал от высокодуховных бесед, как от огня. Диего слабо ухмыльнулся — и завалился на кровать, кусая губы, чтобы не завопить от жгучей боли. Освальдо засуетился, пытаясь поудобнее устроить господина. — Не надо... уходи... — Как скажете, хозяин. Освальдо покинул комнату, и Диего остался один, наедине с собственными тяжкими мыслями. Как этот... муж глядел на Зорро! На самого Диего полковник никогда не смотрел с такой пылкостью, с истинной, неподдельной страстью, словно на смысл своей никчемной жизни. Да, переменами, произошедшими в доме, Алонзо Андрада остался доволен — но и не более того. Иногда Диего ненавидел подлых активов. Ненавидел искренне и мучительно. Что с того, что младший супруг не рад отдаваться тупой похотливой скотине? Это повод так откровенно разглядывать задницу неизвестного разбойника? Воистину, прав был Сенека: «Малая печаль красноречива, великая безмолвна». С кем Диего мог поделиться тоской? С Освальдо, который тут же заведёт свою песню о супружеской покорности? Сам, небось, стоит ему замуж выйти, будет воспитывать покорность у старшего мужа. Сковородкой. Или скалкой. Боль терзала Диего, боль душевная и физическая. Муки одной перемежались страданиями, вызванными другой. Это была самая длинная и печальная неделя в его жизни. Впрочем, её несколько скрасила маленькая, искусно разыгранная интрига. Началось всё с визита Максимилиано Эрреро. Юноши прекрасно провели время, перемывая косточки всем окрестным активам. Нет, сначала, как положено, визитёр побеседовал с Диего об афоризмах известных и не очень философов. Для провинциала сеньор Эрреро был вполне начитан. Он мечтал продолжить образование в испанском университете, но увы — жадный и мелочный отец предпочитал тратить деньги на молодого супруга, а не на сына, стремящегося к духовному возвышению. — Говорит мне: хочешь учиться — иди в монахи, заодно на приданом сэкономлю, — жаловался Максимилиано со слезами на глазах, и Диего участливо внимал свежеобретённому другу. — Но я не чувствую в себе сил жить настолько... хм... полнокровной духовной жизнью! — Как же я вас понимаю, — вздыхал гостеприимный хозяин, кивая слугам, чтобы те подлили вина в опустевший бокал сеньора Эрреро. — Родители часто отказывают сыновьям-пассивам в праве на выбор. Увы, это распространено и в Испании. «Нельзя» — самое распространённое слово, обращённое к пассиву. Нельзя выбрать учение, нельзя выбрать супруга... — О, да! Как сейчас помню: Августин-Хесус, младший сын дона Сепульведы, влюбился полтора года назад в достойнейшего человека, офицера из форта Каталина-де-Химена... Далее последовала разрывающая сердце история несчастной любви и отцовского произвола. С неё собеседники перешли на активов вообще, детально обсудив их пороки и чванство, неумеренность и гордыню, тщеславие и глупость. Естественным образом столь замечательная, важная и животрепещущая тема не могла не коснуться офицеров местного гарнизона, особенно холостых и хотя бы мало-мальски привлекательных. — И вы представляете, дорогой Максимилиано, — округляя глаза, вещал Диего, — один из них давно и безнадёжно влюблён в вас. Да-да, именно в вас, ну какова же наглость! Разумеется, он не читал ни Эразма Роттердамского, ни Раймунда Луллия, я уже молчу о Доминике Гундисальви и Диего Сааведре! Интересно, он хотя бы в Лопе де Вегу заглядывал? Впрочем, куда ему, право, я слишком мягок к военным, приписываю им куда больше разума, чем те скудные крохи, которыми они обладают! Хотя собою молодой человек вполне недурён. — Влюблён? — Максимилиано слегка побледнел, затем небрежно улыбнулся: — Ха-ха, вы меня удивили, дорогой Диего! Неужто кто-нибудь из этих стяжателей способен на возвышенные чувства? — Не знаю, дорогой друг, увы, не знаю. Вполне возможно, что любовь его — исключительно плотского характера. Мы, конечно, не должны игнорировать плоть, стоики на этот счёт были не вполне правы... — Я понимаю и тоже осуждаю стоиков. Но кто же этот несчастный, вздумавший оскорбить меня неосторожными желаниями? — Право же, я не знаю, стоит ли... — Милый мой Диего, я настаиваю! Освальдо, убиравший стол, отвернул физиономию от сеньора Эрреро и позволил себе совершенно неприличную усмешку. Говоря по правде, Диего был согласен со слугой, хотя, возможно, формулировал свои мысли не столь грубо и прямолинейно. Но Эрреро очевидно клюнул на приманку. — Хорошо, дорогой Максимилиано. Я скажу, хотя и очень не люблю сплетничать. Это капитан Барбадильо. Не правда ли, смешно? — Боже мой! Невероятно! Этот крас... тупица? Диего, казалось, совершенно не заметил оговорки: — Вот представьте себе, именно он. Я слышал собственными ушами, как капитан Барбадильо советуется с моим мужем по поводу того, есть ли у него шансы добиться вашей благосклонности. — И что полковник Андрада? — Максимилиано подался вперёд, глаза его горели. — Разумеется, отговаривал капитана Барбадильо. Говорил, что вы чересчур горды и самонадеянны. И что у вас скупой отец, который даст за вас ничтожное приданое. Но видели бы вы, как яростно капитан Барбадильо заявлял о том, что счастье не в деньгах, а в истинной любви! Представляете, он знает это слово! — Да... забавно. — Удивляюсь, откуда капитан узнал о подобных выражениях, они ведь не записаны в уставе гарнизонной службы! Максимилиано вымученно улыбнулся и перевёл разговор на другую тему, заявив, что страдания Хорхе Барбадильо его совершенно, ну вот абсолютно не интересуют. Остаток вечера молодые люди обсуждали дерзкого разбойника Зорро и нахального Клаудио Эрреро, бросающего тень на своего мужа. Да, скопидома и невежу, но нельзя же пассиву быть настолько невоспитанным, чтобы публично поносить супруга! Дальнейшее было ещё проще. Когда капитан Барбадильо прибыл в дом полковника с очередным докладом по гарнизону, Диего, словно случайно, попался ему навстречу. Выслушал дежурные комплименты своей красоте и уверения в том, насколько полковник Андрада счастлив иметь такого супруга, смущённо улыбнулся и попросил капитана уделить минутку. — Видите ли, — сказал он слегка оторопевшему Хорхе, — мой друг испытывает невыразимые страдания, и я был бы плохим, просто ужасным товарищем, если бы не попытался их облегчить. — Вот как? — похоже, капитан Барбадильо, узнав, что младший Андрада не собирается говорить с ним о собственных чувствах, не огорчился, а обрадовался. Диего решил счесть это добрым знаком. Хотя существовала вероятность, что бравый капитан до смерти боится сеньора полковника... — Да, представьте себе! Но поклянитесь сохранить сказанное мной в тайне! — Слово офицера, сеньор Андрада. — Замечательно, я вам верю! Речь идёт о моём добром приятеле Максимилиано. Видите ли, чувства, которые он питает к вам, я бы... хм... назвал отнюдь не дружескими. Вы понимаете меня? Барбадильо выглядел огорошенным. — Сеньор Андрада, я, право, не знаю... Молодой Максимилиано Эрреро всегда был со мной крайне холоден. — Разве вы не видите, что это маска? За ней скрывается горячий, тонко чувствующий юноша, умирающий от любви к вам! Ой, ну вот я и проговорился. Клянусь, я не хотел шокировать вас этой новостью, намеревался преподнести её менее грубо... Кажется, Хорхе Барбадильо заволновался. — Я не шокирован. Удивлён — да, пожалуй... Вы уверены? — Он разговаривал со мною здесь, в этой самой комнате. Вы же знаете его отца. Максимилиано горд, очень горд, а приданое, которое готов дать сеньор Бартоломео Эрреро... пожалуй, я бы не назвал эти жалкие гроши приданым. Увы, чувство сыновнего долга довлеет над Максимилиано, понуждая его быть с вами крайне нелюбезным. Сердце его кровоточит. Он готов уже выбрать духовную карьеру... — Немыслимо! Простите, я перебил вас. Прошу, говорите дальше. — Да-да, именно «немыслимо», вы подобрали удивительно верное слово, капитан Барбадильо. Я тоже всячески отговариваю Максимилиано от шага, который, в моём понимании, погубит его. Он ещё молод, склонен к изучению философии, но суровый отец отказывает ему в покупке необходимых книг. Увы, это обстоятельство привело беднягу к мысли о том, что все активы именно таковы. Но он готов забросить свои занятия ради любви к вам! — Уверяю, — голос Хорхе Барбадильо дрогнул, — уверяю вас, сеньор Андрада, вашему другу не придётся приносить такую жертву. Диего изобразил на лице испуг: — То есть, вы не любите его? — Напротив! Я люблю его, сеньор Андрада, люблю давно, душой и сердцем. Он для меня прекраснейший из живущих на этой планете, и до сих пор я полагал для себя совершенно невозможной даже мысль о том, что юный Максимилиано относится ко мне хоть немного благосклонно... Но вы действительно уверены? — Как в том, что Господь сотворил Адама по образу и подобию своему. — Боже мой, сеньор Андрада, вы дарите мне немыслимую надежду! — глаза Хорхе Барбадильо блистали. С видимым усилием он взял себя в руки и продолжил: — Разумеется, я обеспечу своего мужа любыми книгами, сколько бы они ни стоили — а с человеком, подобным Максимилиано, необходимо заключать супружеский союз, иное противно самой природе этого достойного юноши. Вы... не могли бы дать мне хотя бы примерный список? — Хм... я попробую. Да, я думаю, что смогу это сделать. Конечно, мне нужно время. — Я не стану вас торопить! То есть, боюсь, стану. Видите ли... — Ни слова больше! — улыбнулся Диего. — Я вижу всё, что нужно: вы честный человек, сеньор Барбадильо, и сердце моё радуется. Я не ошибся в вас. Список будет готов... скажем, послезавтра. — Благодарю! Я же тем временем постараюсь поговорить с сеньором Эрреро. — Но помните: вы обещали хранить мои слова в тайне. — Разумеется! Тысячу раз спасибо вам, мой добрый ангел! Когда Хорхе Барбадильо уходил — нет, улетал, окрылённый! — Диего заметил мелькнувшую в окне тень собственного супруга. Сердце упало. Слышал ли полковник Андрада их разговор с капитаном? Будет ли он вмешиваться в происходящее? Впрочем... какое это имеет значение? Пускай себе гоняется за Зорро и прожигает человека в маске пылкими взглядами! Он недостоин любви, поэтому Диего навсегда запечатает своё сердце! Одинокому мстителю, борцу за права угнетённых, недоступны простые радости жизни. Вполне возможно, жизнь Диего закончится в петле, накинутой ему на шею руками собственного мужа. Холодная душа полковника не содрогнётся, сердце не пропустит удара, а значит, и самому Диего надлежит быть заключённым в броню ледяного презрения к властителям этого мира. Всё преходяще, справедливость вечна! Из глубины дома доносились немелодичные завывания Освальдо про зелёных котов. Диего неожиданно для себя шмыгнул носом и поплёлся в собственную спальню. Вечером полковник Андрада опять уезжает в гарнизон. На коне он до сих пор держится с трудом, поэтому к крыльцу подадут коляску. В его отсутствие можно будет поменять повязку на собственной ране. Пускай муж проводит дни и ночи в бесплодных попытках догнать Зорро! Пускай! Он никогда не узнает правды. Так надо. Мысль почему-то показалась невыносимой. Но затем Диего гордо тряхнул головой, отгоняя непрошеные слёзы. Он сам выбрал себе путь. Оставалось пройти по нему с достоинством.