Независимое расследование

      Может быть, где-то снаружи сейчас валит снег и бушует суровый зимний ветер, путаясь в ветках деревьев, силясь покалечить рекламные вывески, змейкой обвивая фонарные столбы, гоняя мусор по полупустым улицам и разбиваясь о неприступные стены полицейского участка. А в его обители правит бал тишина, совершенно особенная тишина, от которой закладывает уши, от которой развивается паранойя, от которой весь обращаешься в слух, чтобы услышать хоть что-нибудь…       Правда так она действует лишь на чужаков, на неподготовленных живых, зачем-то заглянувших в царство смерти, хозяина же она уважает — именно он создал её, боится — только ему хватает сил и уверенности разрушить её, оберегает — ведь это единственная цель её существования.       Яркий жёсткий свет электрических ламп пронизывает холодный сырой воздух, сочными пятнами бликов расползается по блестящим металлическим поверхностям, беспощадно издевается над сетчаткой глаза, обжигая её, заставляет жмуриться, выхватывает даже самые незначительные подробности, выставляя их на показ, очерчивает резкие и тонкие линии инструментов, один из которых, по стечению обстоятельств, является человеком...       Трафальгар разочарованно хмыкнул — зря он мысленно хвалил аккуратного, на первый взгляд, убийцу. Сердца у трупа и правда не оказалось, однако изъято оно было очень и очень посредственно: некто, кого Ло упорно считал мужчиной, поленился полностью вскрывать грудную клетку, оставив кости в целости, и, подсунув руку под рёбра, вырезал сердце вслепую, попутно задев оба лёгких, основательно повредив окружающие ткани и даже прорезав трахею насквозь.       — Нехорошо-то как… — вяло прокомментировал удручающее зрелище патологоанатом, медленно раздвигая собственноручно отделённые от грудины рёбра и внимательно разглядывая творящийся в грудной клетке кавардак.       Кроме выводов о непрофессионализме, напрашивались мысли о некоторой психической девиации, из-за которой мышца, обеспечивающая работу кровеносной системы, воспринималась человеком, как нечто большее, чем просто жизненно важный орган. Из-за неё же отрубили голову и, надо сказать, тоже не очень-то аккуратно: вместо того, чтобы перерубить позвоночный столб по хрящевой ткани между пятым и шестым позвонком, убийца, приложив, скорее всего, не мало усилий, раздробил шестой позвонок в мелкую крошку.       С минуту полюбовавшись трудами косорукого неизвестного, Трафальгар нехотя вынул пальцы из мягкого, липкого и прохладного месива чужих внутренностей, кое-как стащил тонкие перчатки, перепачканные в бордовой “краске жизни”, и вернулся к прозаичной стороне своей восхитительной работы — к написанию отчёта.       Мелкие буковки одна за другой ложатся на бумагу, красивым орнаментом заполняя пустующий белоснежный лист, выверенные и взвешенные слова складываются в ясные и простые фразы, с лёгкостью доносящие вложенный в них смысл, строчка за строчкой чистые мысли, лишённые чувств и эмоций, выписываются чёрным по белому.       “Дурой Калифа точно не была...” — вспоминаются слова веснушчатой девицы, видящей, кажется, больше, чем положено, больше, чем надо…       — Раз не была, тогда почему не сопротивлялась? — тревожит тишину задумчивый, чуть осипший голос.       Трафальгар прекрасно знает, что, когда человека душат, он рефлекторно тянется к горлу, но ничего, указывающего на активность жертвы в момент удушения, найдено не было. Рядом с ровной сине-фиолетовой линией на тонкой шее нет других следов, под ногтями нет кусочков чужого эпителия или большого количества собственного, но и нет следов чего-либо удерживающего жертву, ни синяков, ни ссадин, ни содранной кожи.       “Предположительно, находилась под действием...” — выводит твёрдая и уверенная рука.       — И под действием чего же Вы находились, мисс труп? — чтобы узнать ответ на этот вопрос стоит лишь дождаться результатов анализа крови. А пока можно отдохнуть, ни о чём не думая или разглядывая оставшиеся целыми органы молодого и довольно здорового организма, не страдавшего, кажется, ни от одного хронического заболевания, не курившего и не употреблявшего алкоголь…       Ло медленно опустился на стул, опираясь одной рукой на обжигающе-холодный край металлического столика, откинул голову назад, макушкой чувствуя стылую и шершавую стену лаборатории, и пустым взглядом упёрся в потолок.       “Ни о чём не думая...”       По белёсому потолку разбегались тонкие венки тёмно-серых трещин, штукатурка кое-где грозила обвалиться, но государство упорно отказывалось выделять деньги на ремонт, не потому что их не было, а потому что это морг: мёртвым всё равно, а Трафальгар… Считай, что почти мёртвый, по крайней мере, не живой уж точно.       В дальнем углу, впервые за долгое время, появилась паутина: предыдущее нечистое на руку начальство излишне рьяно следило за чистотой внешней, нынешнему же капитану важнее результаты, а не до блеска вымытый пол. В нескольких местах на пыльной побелке набухают темноватые пятна: атмосфера сырого и холодного подвала мало кому идёт на пользу...       В висках громко стучит, будто он снова остаётся на складе, примерзая ногами к полу и давясь словами, или на парковой дорожке под палящим, но не отогревающим солнцем, или в пустом коридоре больницы, истерично пахнущим дезинфицирующим раствором, и, топая, как маленький слонёнок, от него снова убегают...       А кто от него тогда убегал? А сейчас? И почему Ло до боли в груди не хотелось, чтобы от него уходили, чтобы его опять оставляли одного, почему он не открывает глаз, почему он поддаётся дикому неконтролируемому страху...       — Почему? — интересуется звонкий и удивлённый голосок, намертво врезающийся в мозг, прогрызающий его, как червячок спелое яблоко, — Траффи-я, если тебя и правда интересует моё мнение, — язвительность и кислота переполняют смутно знакомые слова и обжигающим чаем переливаются через край сжатой в руках кружки, которая буквально плавит кожу, — То я считаю, что все не без скелетов…       Ло хочет что-то ответить или о чём-то спросить, но к горлу подкатывает тошнота, во рту соль и железо, железо и соль, во рту кровь, в глотке кровь, из носа стекает тонкая горячая струйка, тяжёлая промокшая одежда намертво приклеивается к коже и давит на плечи невыносимым грузом...       Перед глазами стоит мутно-алое марево и беснуются вишнёвые тени, линии, силуэты, кляксы, точки, пятна, пятна, пятна… Они множатся, извиваются, распадаются кривыми фейерверками и бесконечно смеются, хохочут, шипят…       Что-то горит, кипит, пенится, мельчайшими брызгами заполняя всё вокруг.       “Кипящее масло…” — неуверенно шепчет надежда, прикрываясь слепотой.       “Кровь”, — констатирует зрение вернувшееся к стальным глазам.       У Трафальгара руки по локоть в крови: раньше он это знал, теперь — видит, видит густую, ядовито-клюквенную, отдающую последнее тепло, едко пахнущую железом, чужую кровь, неспешно стекающую от запястий к локтевым сгибам.       Кружки с чаем нет, кружки и не было…       В его сложенных черпачком руках бьётся сердце, не его, но и не чужое, живое, мягкое, горячее, громкое, шумное, такое может быть только у...       — Это тебе, Траффи! — кисти нещадно жжёт и дёргает, как одну сплошную воспалённую язву, прикосновения тонких, сухих пальцев, раскалёнными иглами протыкают насквозь многослойный эпителий, кровеносные сосуды, мышечную ткань, упираются в мелкие косточки и карябают их, скрипят, раздирая надкостницу, затупляются, но не перестают впиваться.       Мугивара своими маленькими ладошками, давит на руки, заставляя крепче сжать чуть ли не подпрыгивающее на месте сердечко и всей кожей чувствовать его биение и пульс, не прервавшиеся полтора года назад только благодаря ему… Или из-за него…       У неё нет лица. Лишь тонкая линия, криво заштопанного рта и зияющие дыры на месте глаз. Чернильно-чёрная муть стекает с макушки, по тонкой шее, худым и острым плечикам… Капает на сияющие белизной рёбра, выгнутые так, чтобы вырезать сердце, не задев остальное…       — Ты, только обещай вернуть, когда надоест, ладно? — губы, стянутые грубыми нитками, не двигаются, а голос раздаётся отовсюду, а может исключительно в его голове.       Он бы ответил, да захлёбывается её собственной кровью…

***

      По барабанным перепонкам отчаянно ударяет резкая мелодия звонка, сопровождаемая дребезжащим звуком телефона бьющегося в конвульсиях на металлическом столе. Ло ошалело смотрит на, расчерченный трещинками и изувеченный пятнами, потолок. Заторможено переводит взгляд и рассматривает свои сцепленные замком руки: татуировки есть, крови — нет.       Всё липкое и мерзкое от холодного пота тело сводит судорога, когда Трафальгар пытается дотянуться до лежащего в полуметре от него мобильника.       Ло не знает хорошо это или плохо, но звонящий всё не бросает трубку, пока он выбирается из плотоядного болота, мерзкого сновидения, пока пытается отдышаться, пока разминает ноющие конечности и собирает мысли, да и всего себя. А собирать паззл трясущимися руками — довольно проблематично.       На экране неизвестный номер, а на языке привычное, пренебрежительно-равнодушное:       — Да?

***

      Вспыхивая задорными искорками, редкие снежинки плавно и неспешно кружились, взлетали, падали и сотни раз повторяли свои замысловатые танцы, повинуясь настойчивым порывам ветра, заблудившегося между однообразными домами спального района, неловко прячущегося среди голых ветвей деревьев и кустов, шутливо нападающего из-за угла и радостно заигрывающего с редкими прохожими.       Уличные фонари, вывески случайно затесавшихся во дворы магазинчиков и приветливые окна первых этажей ровным, уютным светом заливали узенькие улочки, оставляя ночную тьму дожидаться своего времени в подворотнях и закоулках.       Идиллическая картина зимнего вечера в городе нарушалась лишь одним обстоятельством, а, если быть точным, то тремя. Тремя очаровательными обстоятельствами, неторопливо шагающими в сторону дома и...       — Монки. Ди. Луффи. Если ты не соблаговолишь объяснить своё поведение, то… Я за себя не ручаюсь! — возмущённо сжатые губы, сдвинутые к переносице брови и сложенные руки, судорожно вцепившиеся в предплечья.       — Да, не нервничай ты так, она ж мелкая у нас и всё такое, — тёплая полуулыбка, ободряющее похлопывание по плечу и спокойный взгляд карих глаз.       — Что-то тут определённо не так! — Лу внимательно оглядела сестёр, поправила шляпу, съехавшую от налетевшего вдруг ветерка, и хлопнула себя по лбу ладошкой, одетой в пушистую варежку, — Точно! Обычно же всё наоборот! Эйсу кипятится, а Сабо её успокаивает.       — Я тебя сейчас так успокою, — почти прошипела блондинка, — Неделю сидеть не сможешь.       — Я, конечно, всегда за, в смысле, мелкой надавать за поведение. Но неужели ты только сегодня обратила внимание на наше сокровище?       — Угу, я всегда такая! — гордо заявило “сокровище”, бодро вышагивающее вне зоны досягаемости негодующей Леди, — Да и, Ки-сан против не был, правда Эйс?       — По мне… — загадочно протянула Портгас, — Так у этого парня нервы просто железобетонные, нам бы у него поучиться… Ничего про Лу и её закидоны не говорил и мило улыбался. Душка, а не Мясник!       — Мда..? — Сабо привыкла безоговорочно доверять своим сестрицам, но после… специфического знакомства уверенность отказывалась возвращаться на положенное ей место. Она замирает, топчется на месте, рассматривая мутное облачко вырвавшегося изо рта пара, зябко передёргивает плечиками и ускоряет шаг, почти срываясь на бег.       — Кстати, о Мяснике… Что там за арест был? — Луффи вопросительно посмотрела на идущую рядом Эйс, делая вид, что ей абсолютно безразличны странные порывы сестры, — Сабо, наверное, тоже интересно, а?       — Я, собственно, и про Мясника ничего не знаю… — глухо шуршит голос из-за воротника, в который девушка прячет лицо, покрасневшее, навряд ли, от мороза.       — Как?! — разом воскликнули обе брюнетки, уставившись на сестру.       — Он же крутой боксёр! Средняя весовая категория, профессиональный спорт, золото на региональных соревнованиях! — восторженно поблёскивая глазками, восхищалась Лу, балансируя на тонком бордюре и поочерёдно поджимая замёрзшие ноги, — Только до чемпионата страны он почему-то не дошёл…       — Потому и не дошёл… — Эйс нахмурилась то ли от темы разговора, то ли от того, что несносная малютка может заболеть, — Там, конечно, не всё чисто и гладко… Но он, вроде как, девушку спас от шпаны, самооборона, все дела, но нападение перевесили на него, девушка какую-то ерунду путанную несла. В итоге обеим сторонам условный срок и прощай так и не начавшаяся карьера в большом спорте.       — У-у-у… Теперь ясно, куда он делся… — расстроенно выдохнула миниатюрная любительница бокса и вприпрыжку пробежала оставшиеся до родного подъезда метры.       — И ясно, почему я о нём не знаю… Я предпочитаю командные виды спорта, ну, и зимние разные, — отчего-то знание о потенциальной невиновности Киллера в вышеозначенном инциденте, заметно успокоило Сабо и вернуло ей собранный и непоколебимый вид, который Луффи поспешила немедленно разрушить:       — Хм-м… — важно промычала она и состроила такую физиономию, будто собирается сказать что-то о-о-очень серьёзное, — Парня мы для Сабо нашли, остался только убийца!       Вечерний покой увлечённо танцевал вальс с красавицей тишиной, повторяя движения снежинок и следуя ритму, заданному ветром, когда их бальную залу разбил на тысячу крохотных осколков почти звериный вой…       — Лу-у-у-у!       Но, до жути прямодушная и искренняя, девчушка уже скрылась за железной дверью и, перешагивая через ступеньку, торопливо бежала по лестнице к тёплому, уютному гнёздышку, вкусному ужину и интересному разговору…       К удивлению сестёр и самой Луффи, приём пищи занял не первое место в списке важных вещей, а потому, скинув в коридоре ботинки и куртку, Лу, вооружившись ручкой и небезызвестной салфеткой, принялась сосредоточенно кому-то дозваниваться, не обращая никакого внимания на шумящих Эйс и Сабо, одна из которых, истерично хохоча, предотвращала убийство, а вторая упорно грозилась его совершить.       Однако весь этот балаган прекратился, как только на другом конце взяли трубку и до нельзя счастливая девчушка пощебетала слова приветствия…

***

      — Да? — с ленцой, с безразличием, с ощутимым холодом.       — Привет, Траффи! Я не помешала? — Лу, с замиранием сердца, ждёт ответа и надеется, что он сейчас свободен.       Ло мысленно чертыхается, мысленно же воет, вполне реально бьётся головой об стенку, сжимает в руке телефон так, что ещё чуть-чуть и корпус покроется трещинами, подобно потолку и его жизни... Старательно запихивает совершенно лишнее и ненужное чувство облегчения куда подальше и пресекает на корню желание спросить, жива ли она. А ведь так хочется.       — Чего тебе, Мугивара-я?       — Узнал что-нибудь новое? — конечно, у неё есть масса других вопросов, но, наверное, Ло ни один из них не согласится ответить.       — Не твоё дело, — Трафальгару навязчиво кажется, что он говорит вовсе не то, что хочет, и даже не то, что должен. А он ли вообще это говорит?       — То есть ты ничего не расска-а-ажешь? — Луффи знает этот тон, но попытка не пытка, к тому же терять надежду не в её привычке.       — Молодец, умничка, сама догадалась или подсказал кто? — Ло мог бы поблагодарить её за то, что она его разбудила, но, как не парадоксально, — не может. Язык не поворачивается.       — Ты смешной, Траффи, знаешь…       — Нет, не знаю! — перебивает, зажимает кнопку отбоя так, что на экране вокруг пальца расплывается разноцветное пятно, громко выдыхает и начинает смеяться.       Тихо, грустно, истерично, до хрипоты, до слёз, до окончания рабочего дня...