Независимое расследование

      Не найденные, давно и на ближайшее всегда потерянные в часы эгоистичного счастья, слова, стеснительно прячутся под потрёпанными обложками запылившихся от времени словарей, за ненадобностью брошенных на полках, и вежливо уступают законное место звукам, простым, понятным, знакомым, как собственноручно сломанные игрушки, способным рассказать слушающему куда больше, чем слышащему.       Резкий, сбивчивый, надсадный, казалось бы, всего лишь хруст снега, того же, что и десяток вечностей-минут назад, самого обычного, грязного, городского снега, крошащегося, ломающегося сейчас под подошвами ботинок на мелкие кусочки, обломки, осколки разбитых на счастье тарелок. Однако трещат вовсе не сбившиеся в стайки самоубийц снежинки, трещит по швам что-то не названное, пугающе-смутное, вцепляющееся в сердце обрывками фраз, картинками воспоминаний, не существующее в дурном и неправильном материальном мире...       Непоправимо сбитое, неровное, кривое, изломанное сложным графиком смертности населения Земли дыхание. Вовсе не те неважные и очевидные вдох-выдох, насыщающие гемоглобиновое варево крови ненужным трупу кислородом, о которых принято забывать, как о воздухе, банальной вежливости и детских мечтах, а досадные помехи в эфире, которые слушать занимательнее любых передач, дёрганный шум, дрожащей рукой расчерченный обрывами проводов и тишиной космической пустыни.       Пульс, конечно, не слышно: рёбра, мышцы, кожа — там, где, по мнению Вселенной, им самое место, одежда — там, куда определил её человек, пропасть — там, где поселилось непонимание. Но не составит затруднений сложить одну двойку со второй, такой же, и представить кардиограф, радостно давящийся зажёванной бумагой, искорёженной сумасбродно вихляющей линией.       Хорошо, что не слышно — просто чудесно. Того, что есть — за глаза хватает. За карие. Тихонько плывущие от обиды, молчания и безнадёги, не мигающие — закрытые. Того, что расслышала — за глаза хватает. Видеть уже не хочется. А то, что хочется — запрещено кодексом, и совсем даже не чести, а уголовным...       — Что бы я не сказала, ты не изменишь своё мнение? — выстуженные холодным воздухом связки создают что-то поистине странное, коверкая, к сожалению, исключительно форму, но не содержание, доходящее до Эйс не сразу, с задержкой. Оно и понятно: письма шлют из другого мира.       — А... Кхм... Тебе не кажется, что это мои слова? — обычно у старших сестёр одалживают платья и косметику, а Луффи всё это не сдалось. Совсем. Другое дело — слова, — Ведь что бы я не сказала, что бы не говорили та дама или парень из его больницы, ты не изменишь своё мнение о... — оскорбления излишни, Эйс и про себя их проговорить может, не стесняясь крепких выражений, существующих, наверное, именно для таких случаев, — ... о Ло?       — Ты мне не веришь? — раз на первый вопрос ей не ответили, то Луффи решила попробовать задать второй, конечно, бессмысленный и неловкий, но, до жути и скрипа зубов, нужный.       Из-за путанных бликов на кончиках ресниц, чёрно-серая картинка расцвечивается яркими разводами, напоминает бликующий фотоснимок.       — Мы обе верим фактам, — Эйс не специально уходит от ответов, просто увлеклась попытками достучаться до разумного и рационального, старательно скрывающегося за глухой и непробиваемой стеной, возведённой из концентрированного упрямства и упёртости.       — И не только им, — могла бы кричать, хохотать и тянуть губы в улыбке, но говорит тихо и вкрадчиво, без всякого интереса разглядывая густой мрак, любующийся ей самой из-под заиндевевшего потолка.       — Не только им... — отзывается эхом Эйс и где-то в дальнем углу вокзальной темноты видит чёрное пятно, наглухо застёгнутого пальто, которого там, на самом деле, нет, а лишь было, и, может быть, вовсе не там, а где-то у кассы, залитое светом одинокой лампочки, с аккуратным воротничком-тенью от пятнистой шапки-кепки. Глупой, комичной, маячком сигналящей о своём хмуром обладателе.       — Знаешь... Я поеду в Эннис Лобби — одна, — Луффи не сердится и не злится, только поджимает чуть обиженно тонкие губы, вышагивает медленно, продрогшей цаплей поджимая худые, длинные ноги и хмурится.       — Ага, конечно... — спокойно соглашается Эйс, замирает на мгновение, судорожно дёргая уголком рта, — Да, чёрта с два, я тебя одну оставлю! Боюсь моей фантазии даже не хватит, чтобы представить, что ты сейчас натворить можешь!       — Эйс, у нас расследование, вообще-то, а у тебя есть уважительная причина, чтобы зайти в участок, не вызывая подозрений, — смотрит открыто и даже нахально, будто ничего и не было, ничего не произошло, но ещё не улыбается — нервно грызёт потрескавшиеся губы, — В отличие от журналистки или неважного свидетеля, чьи показания уже зафиксированы и подписаны.       — То есть я должна поверить, что моя маленькая, неразумная сестрёнка в этот раз ничего не натворит? — что интересно с ними со всеми будет, если Луффи вдруг решит повзрослеть.       — Ага... — хотя какой взрослый человек выйдет зимой на улицу в старенькой, потёртой соломенной шляпе, — Верь! И не забудь рассказать Сабо, что... Что здесь Киллера в вечер убийства не было... — резко повернулась на пятках и сделала первый шаг обратно, в сторону кассы.       — А так же кто был здесь... — настаивать на своём они обе любят, считают своим долгом и обязанностью, забывать о соблюдении которой нельзя ни при каких, даже таких, обстоятельствах.       — Пока, — обрезала криво переплетённые друг с другом нити сумбурного диалога, запутав их этим ещё сильнее, замотав морскими узлами, бросив болтаться в воздухе: надо — сами собой распутаются...

***

      Пахло затхлой сыростью, морозом, немного ржавым железом и пластиком, дешёвым кожзамом и пустотой. Ей особенно сильно, навязчиво и везде: в прокуренном тамбуре, утопающем в табаке и спирте, в первом, пройденном насквозь, вагоне, во-втором, через который уже бежала, в третьем, где замерла, почти прилипнув к полу, и осталась. В этом вагоне было ещё холоднее, чем в других и, кроме морозного воздуха и пустоты, не чувствовалось ничего — благодарности единственного пассажира принимали трещины на одном из окон и его открытая форточка.       Неловко и нервно скрипнула обивка сиденья; пятки с громким стуком поприветствовали корпус неуютного, жёсткого «диванчика»; негромкий кашель, на подобие тех, что указывают на начало речи, казалось, разбудил поезд: похлопав коротко дверьми он тронулся. Не то умом, не то с места.       Луффи тихонько водила кончиками пальцев по сеточке тонких линий, паутиной оплетающей окно, чуть запотевшее от её тёплого дыхания, и внимательно разглядывала мир через призму осколков, всё ещё крепко жмущихся к друг другу, составляющих причудливую мозаику, собрать подобную которой, если не невозможно, то трудно ровно настолько, чтобы даже не появлялось идей попытаться.       В разбитом оконном стекле старого вагона электрички, что только не привидится чуткой, податливой, как глина, натуре. Теперь, например, стало абсолютно ясно, почему не горят привокзальные фонари: их вовсе не забыли включить, не виновата старая проводка и давно вышедшие из строя лампочки — дело было в самих фонарях, разломанных на множество кусков-осколков и из-за этого коротающих свой век старой, ещё кого-то пугающей декорацией. Те же трещины, но уже на стенах складских или заводских помещений, приводили к мысли, что их долго и старательно пытались разломать изнутри, но сдались, перестали пытаться, а ведь осталось-то совсем чуть-чуть и все преграды разлетятся вдребезги...       Можно было смотреть не только в неведомое «туда», проплывающее мимо и медленно плавящееся в одну непрерывную ленту, которую не позволяло назвать пёстрой, почти полное отсутствие живых и ярких цветов, можно было заглянуть в собственное отражение. Изучить одну из любимых масок, второй кожей въевшуюся в лицо, погоревать о том, что она теперь безвозвратно потеряна, попытаться отодрать её упрямые осколки, в итоге лишь до раздражающего жжения растереть щеки.       Может это и не маска вовсе, а сама Луффи рассыпается на мелкие кусочки — это ведь очень больно, не по-зимнему душно и мерзко, когда тебе не верит близкий человек. А Эйс ей не верила, точнее не верила всем её чувствам и мыслям, так или иначе касающимся Ло. В глазах Портгас, он действительно был способен на убийство тем более жестокое, тем более без видимого мотива. Но, на самом деле, он — не был.       — Я просто знаю!— пустота успокаивала тишину, упавшую, кажется, в обморок от таких внезапных, громких и резких звуков.       Вместо ответа — безразличные, непрерывные, монотонные стук колёс, скрип сиденья и свист ветра.       Разве имеет какое-то значение, как долго ты знаком с человеком, как много ты о нём знаешь, как много слов вы сказали друг другу, как много пережили вместе... Для мироощущения обычного, среднестатистического человека Луффи и Ло связывало слишком мало и, возможно, чувство благодарности. Для Монки и её восприятия действительности всё было совсем иначе, пусть она и не могла толком объяснить, как именно. Но совершенно точно иначе, по-другому...       — И дело ведь не в какой-то там интуиции! — сказанные вслух, мысли казались ей куда более важными, весомыми, значащими что-то в этом мире,— Доверяю? Да, определённо, да. Доверяю человеку, спасшему столько жизней и наши тоже... Так и скажу ей, потом...       В этот раз электричка удосужилась ответить Луффи надсадным визгом тормозов, вытащившим её из тугого болота путанных мыслей. За окном, в тусклом свете солнца, кое-как пробравшегося через плотный купол облаков, блестела вывеска «Станция — Проезд №9» — единственная остановка между Ватер Севен и Эннис Лобби, носящая совершенно бессмысленное название, встретила прибывший поезд безлюдным, но, в отличие от своей соседки ухоженным перроном, который буквально приглашал удлинить или попросту изменить свой маршрут.       Ни секунды не сомневаясь во внезапно принятом решении, Луффи выскочила из мрачного вагона на вычищенный от снега асфальт станции, незнакомой, но отчего-то привлёкшей её внимание.       «Между прочим, кто-нибудь из них мог и здесь сойти. Ведь билетов сюда — не существует. Только до Эннис Лобби...» — убедительное оправдание для Эйс, Сабо и логики, было придумано уже после того, как хвост электрички скрылся за поворотом, хотя хуже оно от этого явно не стало.

***

      В уютном и тихом кафе за столиком у окна сидела очаровательная молодая женщина и неторопливо уничтожала очередную чашку кофе. Как всегда, в гордом одиночестве, ожидая однако того, кто решил его внезапно нарушить. Звонок знакомой застал Робин дома за бесплотной попыткой добить наконец-то годовой отчёт для ректора, а посему она сразу же согласилась на встречу и, с облегчением бросив к чёрту бумажную волокиту, отправилась к нечастому, но такому приятному собеседнику.       Сабо объявилась, спустя два американо и один эспрессо, но зато точно в назначенное по телефону время — профессия обязывала к пунктуальности. Блондинка была в каком-то уж очень не свойственном ей расположении духа, отражавшемся в вымученной улыбке, строгом и сосредоточенном взгляде, растрёпанной причёске и резких движениях: отодвигая стул, она чуть его не уронила, а, доставая записную книжку, едва не опрокинула кофейник, спасённый лично Нико, от такой участи.       — Доброе утро — рассеянно проговорила Сабо, рассматривая меню в поисках ристретто, способного, наверное, привести её в более удобоваримое и, хоть сколько-нибудь, рабочее состояние.       — Спешу уверить Вас, мисс журналистка, что утро добрым не будет, — Робин мягко улыбнулась в ответ на недоумённый взгляд собеседницы, — Поскольку оно уже закончилось.       — А, прости... — мрачновато-насмешливая манера общения была и несомненно будет самой запоминающейся чертой бывшего криминалиста, чья чарующая полуулыбка наводила на ошибочные мысли о нежном и воздушном нраве.       — Но, судя по Вашему виду, день тоже быть добрым не особо спешит, — Нико отхлебнула кофе и пристально поглядела на Сабо поверх кружки.       — Да так... Просто утро добрым как-то и не было... Скорее странным... Ристретто, будьте добры, — бросив подошедшему официанту заказ, журналистка снова вернулась к разговору, — Как муж?       — Изредка вспоминает, что женат на мне, а не на работе, так что всё — прекрасно. Но Вы же меня не просто поболтать позвали? — Робин задумчиво повертела чашку в руках, — У Вас такого не бывает...       — На самом деле, и поболтать тоже: нужно убить немного времени и чуточку отдохнуть... — Сабо откашлялась и продолжила уже совершенно другим тоном, уверенным и бодрым, — Но для начала, пожалуй, о делах: по чьей рекомендации ты пригласила в институт Трафальгара Ло?       — Ло? — машинально переспросила Нико без тени удивления, — Он у нас благодаря самым лестным и почти восторженным отзывам от человека, которому я полностью доверяю...       — Неужели такие люди существуют? — театрально восхитилась блондинка, но тут же поняла, что имела ввиду собеседница, — По собственным, да?       — Безусловно... — протянула Робин и, допив кофе, вновь заговорила, — Мы познакомились несколько лет назад, когда я ещё работала по профессии, после очередного развода с моим благоверным: Трафальгар проходил институтскую практику в морге. Он учился на хирурга, но, кажется, уже тогда имел скорее наклонности патологоанатома. И, надо отметить, что без его помощи мы вряд ли сумели бы доказать, что смерть жертвы наступила вовсе не по естественным причинам, а в результате убийства. А примерно полтора года назад я, правда заочно, помогла ему с прохождением переквалификации с оперирующего хирурга на судмедэксперта и патологоанатома. Ло прошёл их одновременно и быстрее обычного — он действительно эксперт своего дела.       — А, как человек? — Сабо забавно наморщилась, глотнув по-настоящему крепкого кофе, неплохо встряхивающего организм кофеином.       — А, как человек, он слишком похож на меня, только с ним гораздо труднее общаться... — Нико, кажется, сочувствовала молодому человеку, хотя по её интонациям и выражению лица эмоции не читались.

***

      Двери станции вывели случайную гостью к пустующему сейчас шоссе №9, ответственному за часть названия остановки. Луффи шоссе не любила, да и судя по пейзажу переходить его, смысла не было: на той стороне располагался огромный пустырь, способный похвастаться лишь невероятным количеством снега, укрывшего его плотным грязно-белым одеялом.       Люди, выходящие здесь, могли направляться, наверное, лишь туда, куда ведут все без исключения дороги в этом мире, где заканчиваются все пути, начавшиеся неизвестно где, куда можно свернуть с любого перекрёстка, куда можно выбраться даже из самой безвыходной ситуации, куда, утопая в густом, липком снеге, направилась Луффи... Задай в тот момент кто-нибудь законное и логичное «Зачем?», ей было бы нечего ответить, но рядом — никого, а в голове — ничего...       На душе пакостно и холодно вовсе не от погоды, не от забившего ботинки снега, не от пронизывающего, резкого ветра. Просто холодно, паршиво и хочется выть, подражая водосточной трубе станционного павильона, оставшегося уже за спиной. Мерзко скрипнувшая калитка, уныло приветствующая гостью, пропустила её в мир покосившихся оградок, искусственных цветов и старых фотографий, осуждающе-счастливыми улыбками смотрящих на живых с могильных плит...