Независимое расследование

      Некоторые вещи нужно делать "что бы ни случилось" или даже "вопреки всему". Например, верить дорогим людям, что навеки поселились в душе и в сердце, или держать данное однажды слово.       С первым Луффи справлялась, как говорится, "на ура" и без всяких проблем, а вот для осуществления второго, ей пришлось постараться. Хорошенько промокнув и промёрзнув, в одиночестве слоняясь по кладбищу, она отправилась в станционный павильон дожидаться следующую электричку и интересующую её информацию, которую одна чудесная водоросль обещала ей раздобыть.       Через каких-то полчаса, пролетевших словно парочка непослушных минут, Лу наконец-таки добралась до настоящей цели своего путешествия, одного из самых крупных и обжитых пригородов — Эннис Лобби — который был знаменит комплексом административных зданий, в том числе судов, арбитражного и уголовного, занимающего Луффи в первую очередь. Конечно, после места преступления, которое ещё предстояло найти.       Несмотря на то, что был выходной, люди в этих местах всё же обитали, не толпы, как в городе, но для приятно гудящего фона — самое оно. Чужие шаги, слова, встречи — всё это вселяло жизнь в холодные просторы станции и спокойствие во взволнованное сердце девушки, что не боялась, но слишком остро переживала встречи со смертью.       Осмотревшись на полупустой платформе и не приметив ничего интересного, Лу решительным шагом направилась к комнате охраны, чьи представители либо отсутствовали на станции вовсе, либо очень удачно прятались от Монки.       Что и как говорить, она никогда не планировала и даже не собиралась, не предоставляя однако всё судьбе и удаче: импровизация, а точнее сопровождающие её искренность и непосредственность выбивали людей из колеи и помогали Луффи получить желаемое лучше всяческих стратегий и планов. Пусть сама она всё это и не замечала, но таким образом она неосознанно подобрала одну из самых лучших отмычек к человеческому доверию.       — Добрый день, — звонкий девчачий голосок увяз в сонной и ленивой атмосфере, царившей среди сотрудников отвечающих за безопасность.       — Добрый... — сверкнув стёклами очков, отозвался некто, потягивающий чай в углу маленькой пыльной комнатки.       — Я по поводу убийства предположительно совершённого неподалёку от железнодорожной станции Эннис Лобби, — на одном дыхании выпалила Луффи и уставилась на собеседника, готовая к любому ответу.       — Не предположительно, а прям-таки совершённого и не в окрестностях, а в парке перед зданием, — до чёртиков спокойным тоном ответил мужчина, назвать которого пожилым язык не поворачивался, несмотря на абсолютно седые волосы. — Маленькая мисс желает, чтобы её проводили?       — Хм… — от чего-то охранник показался Лу знакомым, но столь смутно, что она даже не была уверена в своих ощущениях. — Мисс хочется узнать об источнике Вашей информации... а заодно и о месте Вашего пребывания в вечер четверга…       — Мой вечер четверга остался в забегаловке моей жёнушки, в компании друзей и выпивки, — такой задорной улыбке и блеску в глазах позавидовал бы любой молодой пройдоха. — А об убийстве мне сменщик рассказал: одна из камер засекла весьма подозрительное зрелище, но он не успел… Полицейские сказали, что труп аж в центральном районе нашёлся.       — Значит, полиция тут уже была... — Монки на мгновение задумалась. С одной стороны, это было хорошо: билет нашли, расследование не стоит на месте. А с другой — Луффи лишалась возможной информации и всё оставалось в руках Эйс, которая обещала уболтать Ташиги и расспросить о подробностях дела. Но попытаться стоило. — А можно взглянуть на видео?       Удача — штука неизмеримая, но, к сожалению, конечная. А Лу действовала так, будто нет у её везения предела: задавала вопросы, словно имела на это право, умалчивала о своих целях, просила доступ к информации, знать которую ей не положено…       Мужчина однако на столь наглую просьбу лишь молча ухмыльнулся, Луффи снова повезло — повезло повстречать человека, который прекрасно знал цену нахальным людям в соломенных шляпах.       — Ну, давайте смотреть мисс… Хорошо, что мы на цифровую запись перешли, а то забрали бы плёнку и всё... — Луффи прошла вглубь комнаты и принялась разглядывать многочисленные картинки расположенные на всех мониторах кроме одного: через камеры легко просматривалась вся станция и часть прилегающей территории.       Взгляд невольно цеплялся за блестящий мрамор стен и пола, за яркие солнца светильников, за гнутый металл парковых фонарей, за ровные дорожки светлого камня, а вот люди откровенно терялись в пестреющих декорациях — стоило немалых усилий сконцентрироваться на блёклых, передвигающихся муравьишках людей. А ещё говорят, что у охраны работа простая: сиди, смотри...

***

      Звука не было, даже зрители, кажется, перестали дышать, стараясь слиться с атмосферой происходящего на экране. Не было цветов, кроме бело-серо-чёрной палитры. Не было видно лица, точнее его было видно очень условно: в кадр попали лишь острый подбородок, поджатые губы и едва заметный краешек очков.       Яркая точка отблеска на мыске модной туфельки нервно дёргалась вверх-вниз, обозначая крайнюю раздражённость хозяйки. Рука, вцепившаяся в ни в чём неповинную сумочку, периодически отпускала свою жертву и раз за разом повторяла одни и те же движения: подвинуть сумочку, которая и так неплохо лежит на коленях, поправить прядь волос, отряхнуть с плеча невидимую пылинку и снова сжать блестящий материал, переживая новый приступ нетерпения, которым было пропитано каждое движение девушки. То, что этой самой девушкой являлась Калифа, вопросов не вызывало. Однако вызывало вопросы чересчур уж долгое время ожидания, которое она стоически выдержала, несмотря на темперамент, красочно описанный как "в меру стервозный".       — Значит оно того стоило... — едва различимо пошептала Луффи, как завороженная, глядя на бесконечные попытки Кэл пережить чьё-то опоздание.       — И так целый час и семнадцать минут, — уведомил девушку о своих подсчётах охранник и переставил курсор на начало нужного отрывка.       Всё те же действующие, а скорее мающиеся от безделья, лица: нервная Калифа и довольно помятая сумочка. Но через считанные секунды, всё оживает, включается, начинается спектакль.       Девушка резво вскакивает с парковой скамейки и видно лишь скованную, одеревеневшую жестикуляцию, сопровождаемую неловким переминанием с ноги на ногу: тот, кто пришёл, наверняка, имел право опаздывать или же Кэл сама пришла раньше назначенного срока или...       От выстраивания следующего предположения Луффи отвлекло происходящее на экране: беспрестанно говорящая, Калифа снова сидела, причём на этот раз её было видно полностью, а вот от её собеседника осталась лишь небольшая часть безлико-чёрного, как у сотен людей, пальто и рука в перчатке. Мужская, судя по размеру, рука, протягивающая картонный стаканчик, в каких продают кофе на вынос. Девушка принимает протянутый гостинец, на мгновение замолкнув, отхлёбывает и жмурится от удовольствия. Разговор, в течении которого Кэл прерывается всего несколько раз, как видно, чтобы выслушать краткие реплики знакомого, продолжается ещё несколько минут, а потом Лу стала свидетелем того самого "подозрительного зрелища": Калифа нелепо покачнулась, чуть не упав с лавочки, схватилась за голову и беспомощно завалилась в бок, на собеседника, который проворно подхватил её за талию и утащил из кадра, продемонстрировав незаурядную силу и сноровку. Всего пара секунд и о произошедшем напоминает лишь оставленная сумочка и застрявший в брусчатке каблук туфельки, которого Монки недосчиталась в свою единственную встречу с погибшей. С убитой.       — Вот собственно и всё. Ни на одной камере этой парочки больше нет, — Луффи предположила, что её таким образом тактично выгоняют из помещения, где её вообще быть не должно, хотя на улыбчивом лице не читалось ровным счётом ничего.       — Эм... Спасибо... Мистер...? — Монки и не собиралась здесь задерживаться: за делами уже прошло полдня, а предстоит ещё многое.       — Не мистер, — мужчина отрицательно покачал головой. — Просто Рэй...       — Я твоя должница, Рэй! — обращаться "на ты" к седому незнакомому джентльмену оказалось на удивление легко, и одной его добродушной улыбки Лу хватило, чтобы пообещать себе ещё раз обязательно с ним встретиться.       Но только как-нибудь потом, в то самое после, где нынешнее приключение закончится и потребуется искать новое: уж этот-то человек точно знает где водятся интересные неприятности, Луффи была в этом абсолютно уверена. А пока следовало немногословно попрощаться и неуправляемым ветром унестись в парк, покружить возле той самой, а заодно и самой обычной лавочки, разглядеть небольшую трещину, в которую провалилась острая шпилька, пройтись по аллеям, отмечая, что уйти, не попадая под объективы камер можно слишком много куда, и отправиться домой, обдумывая всё то, что подарил сегодняшний день и предполагая, что ещё подарит.

***

      В прихожей на старом выцветшем коврике примостились две пары сапог: одни — изящные, лаковые, другие — грубые, на армейский манер. А это значит, что стоит рядом оказаться потрёпанным жизнью ботинкам, как вся маленькая, но дружная семья, состоящая из всего только трёх сестёр, окажется в сборе.       — Я дома! — ещё раздеваясь, поспешила Луффи поделиться чудесной новостью.       — И мы, как видишь, — прошелестела Сабо, которая с очаровательно-отсутствующим видом разглядывала пустую страницу редактора на экране ноутбука. — И мы...       — Новости? — уже с кухни, куда без промедления унесли её ноги, поинтересовалась Монки.       — Как раз пытаюсь сформулировать... Но в голове пу-сто-та-а-а... Хотя... Тебе же не важна слитность и связность? — журналистка перевела взгляд на блокнот и принялась зачитывать пометки, изредка прерываясь, чтобы выслушать комментарий Луффи. — Следов взлома в кафе не обнаружено: Санджи от ареста спасло лишь алиби...       — Очередная девушка? — доносится глухо, будто издалека, а на самом деле — из холодильника.       — Девушки, но не только... Он в тот вечер был в клубе, подменял знакомого бармена. — Сабо перебирается на кухню к сестре и продолжает. — Каку вообще не в городе, а версия с "Galley-la" в процессе разработки.       — Это всё от полиции? — суетясь с ужином, уточняет Лу.       — Да, сумма наших с Эйс стараний... — медленно и лениво шуршат странички. — Ещё... У Киры всё-таки есть алиби...       — Я и не сомневалась, — кидает Луффи и собирается замолкнуть, заняв рот куда более приятным, чем говорение, делом, но, ещё не начав есть, произносит, — Эйс?       — Как всегда, спит — расспросишь её попозже... Пойду ещё раз попытаюсь хоть что-нибудь написать...       Луффи что-то бубнит с набитым ртом, напутственно взмахивает рукой, с зажатой в ней кружкой, будто провожая сестру в дальний путь, и радостно возвращается к еде. Эйс, не дошедшая всего несколько метров до кровати и уютно свернувшаяся на диване в гостиной, шумно сопит и скидывает на пол подушку. Сабо снова сидит перед издевательски-белым экраном и медленно утопает в безбрежном океане собственных мыслей...       Субботы, а тем более зимние, когда за окном удушающе темно, почти всегда оканчиваются именно так: пугающе тихо, лениво и дурманяще сонно — примерно так же они, кстати, и начинаются. Это, пусть и было щедрым на происшествия и чувства, исключением не стало, окутывая девушек мягким коконом блаженного спокойствия, который вроде бы и хочется скинуть, соглашаясь с порывами ещё не утихшей внутренней бури, но... Но завтра...       Однако воскресенья будто бы и не было: день буквально вычеркнули из жизни кривыми линиями телефонных проводов, что передавали бессмысленные разговоры, и тонкими каракулями торопливого почерка, что стремился дописать два конспекта, давно просроченную лабораторную, рассуждения о текущих делах и хоть какой-нибудь план действий на чудесное завтра, в котором будет всего две пары и много времени на настоящую учёбу — учёбу практикой.       Шестью словами: в воскресенье не произошло ничего примечательного. Это если, конечно, не считать трёхчасового отсутствия Сабо где-то вечером, но мало ли, куда она могла упорхнуть по делам: жизнь не собирается стоять на месте ни при каких условиях, только замедляется изредка, да и то не для всех сразу.       К тому же: они вовсе не одни в этом мире, чтобы всё важное и значимое случалось именно с ними...

***

      По испещренным граффити стенам подземного перехода резвой дробью било эхо от торопливого перестука каблуков, абсурдно высоких для невероятного роста своей хозяйки: без трёх сантиметров, две сотни — шутка ли! Самая высокая в команде, но и этого мало бушующему самолюбию и гордыне. Ведь на людей по мнению Тич надо смотреть исключительно сверху вниз, снисходительно, принимая их глупость и несовершенство, умильно наблюдать за их тщетным барахтаньем и идти по их головам к своей мечте: к славе, к богатству, к влиянию...       Однако этим самым людям вовсе не обязательно знать о ней настоящей: слишком умной, для трусоватой растяпы, слишком дальновидной и расчетливой, для дурашливой обжоры. Может что-то и раньше проскакивало среди глупых шуток, убийственных подач и нелепых ужимок, но разве мог кто-то предположить...       Безвкусно-вишнёвый рот кривится в улыбке, превращая интересное, необычное лицо в отвратительно-уродливую маску. Но Тич всё безразлично, она упивается превосходством, ведь в её руках сейчас слишком многое. В руках наивной дурёхи Маршалл — любительницы вишнёвых пирогов, шумных гулянок, пьяных разговоров по душам и пёстрой одежды. Именно такой её и видели, принимали и, что самое смешное, любили, но всё это до поры до времени: пока ещё никто не знает из-за кого Сатчи попала в больницу.       Тич заливисто и чуть хрипло хохочет, запуская пальцы в смоляную гриву курчавых волос, откидывает тяжёлые пряди за спину и, ускоряя шаг, взбегает по лестнице, предвкушая встречу, что изменит её жизнь, как маленький ребёнок Рождество. Неуверенные, полурастаявшие островки снега разлетаются под быстрыми шагами спортсменки, которая ещё чуть-чуть и начнёт опаздывать. Но, нет, Тич не опоздала: на месте встречи — автобусной остановке — ещё никого нет, зато знакомый силуэт неспешно к ней подходит, и у расписания они оказываются одновременно.       — Добрый вечер, — негромко выдыхает Маршалл своим густым, тягучим голосом, так что впору забыть о всех её недостатках и безрассудно влюбиться в особу, способную так завораживающе говорить.       В ответ — молчаливый кивок и небольшой свёрток, от которого в морозном воздухе расплывается прозрачное пятно пара.       — Это мне? Спасибо... — на эмоции Тич не скупится и удивляется подарку вполне натурально. Ещё больше она удивляется, обнаружив, что содержимым свёртка является пирожок с обожаемой вишней...       Тич любила деньги, славу и всё, что связано с вишней. Её цвет, вкус, запах. Шутили, что вместо крови у неё должен быть чистейший вишнёвый сок.       До вкуса железистой жидкости никому не было дела, но цвет... Цвет определённо был головокружительно вишнёвым, сочным, восхитительным. Он ужасающе-прекрасно гармонировал с чёрными кудрями, побелевшей кожей и по-рыбьи выпученными глазами. Теперь даже вычурная бижутерия и в отвратительных цветочках аляповатое платье не могли испортить её естественной красоты, её совершенства...