Cut my throat if I tell a lie

Лиане Григорьевой определенно нравится делать что-то, чего Долбушин никогда не заметит. Все начинается случайно: она сильно опаздывает на работу, потому что долго очищает машину от выпавшего за ночь снега, больше двух часов стоит в пробке, а в офис приходит чуть встрепанная, с неровно лежащим воротником жакета и полным отсутствием макияжа, но шеф ничего не замечает – ни опоздания, ни непривычно небрежного внешнего вида женщины. «Не хочет замечать», - поначалу привычно исправляет себя заместительница финансиста, зная о редкой наблюдательности босса, но после с удивлением обнаруживает, что мужчина и правда не увидел в ней никаких изменений. Именно с этого начинается ее жгучее, а иногда и совсем авантюрное и далекое от здравого смысла желание всеми способами привлечь его внимание, хотя она все равно точно знает, что такой его реакции уж точно не заметит. Григорьева начинает с малого и простого: перекусывает на рабочем месте, послав за своим кофе ведьму Белдо в ресторан в другом квартале, и дерзко закинув ноги себе на стол чуть левее именной медной таблички, не желая их убрать, даже когда Долбушин заходит в ее кабинет, недобро смотря на нее и угрожающе покачивая зонтом. Шеф играет желваками и крепко сжимает губы, явно делая над собой усилие, чтобы не сорваться и не накричать на нее; он швыряет ей какие-то бумаги – она невозмутимо откусывает восхитительно пахнущий и еще горячий круассан и, не меняя позы, лениво просматривает принесенное мужчиной. Лиана ему чуть снисходительно кивает, склонив голову на плечо - финансист сердито щелкает зонтом по паркету и, круто развернувшись, так же молча покидает ее кабинет. Лиана допивает кофе и неторопливо проверяет почту на трех разных сервисах, прежде чем действительно решает заняться делом. Каждый год она присылает Долбушину приглашение на свой день рождения, которое он никогда не найдет в гуще той кипы документов, ежедневно оказывающейся на его столе, а она даже рада этому. На полях финансовых отчетов она иногда, задумавшись, рисует красной ручкой или губной помадой сердечки, потому что прекрасно знает, что эти отчеты шеф никогда не возьмет в руки. У нее на подоконнике живет тощий сухой вытянутый кактус с воинственными иголками, который она при нем называет Альбертом Федоровичем; кактус, впрочем, погибает через полгода, и Лиана от скуки подкидывает его в сумку какой-то особо крикливой ведьме из магического форта, а пребывание в этом офисе второго Альберта босс так и не замечает. Во втором ящике стола Долбушина сразу под стопкой писчей бумаги уже три месяца лежат ключи от ее квартиры, а Григорьева часто разгуливает по дому в облегающем и коротком халате, зная, что он все равно никогда не окажется на ее пороге. Все ее номера телефонов записаны в его ежедневнике, когда-то подаренном Григорьевой, (сам финансист, отмечает женщина, давно уже забыл об этом презенте) а на форзаце – адрес банка, номер ячейки и код для доступа к счету, если вдруг Долбушину (трижды «ха-ха», думает Лиана) когда-нибудь понадобятся деньги. Ей действительно нравится, что, даже обладая своими известными наблюдательностью и внимательностью, босс никогда не заметит, что она стала пользоваться новыми духами, сменила оттенок помады и завела некрасивый облезлый цветок, назвав его именем Долбушина. Не заметит дурацких рисунков на полях финансовых отчетов, булочных крошек на рабочем столе и тонких женских рук, поправляющих сзади и так идеально лежащий ворот белой рубашки мужчины. Ей нравится ее одиночество, вздохи и сетования о котором уже отточены до совершенства, почти что до пика актерской игры; ей нравится, потому что желание привлечь внимание шефа – просто от скуки, ради азарта и спортивного интереса, а потому – ни к чему существенному точно не приведет. Однажды Лиане снится, что Долбушин сделал ей предложение, и она просыпается среди ночи в холодном поту и пересохшим горлом.