Cut my throat if I tell a lie

Все начинается, как это водится, совсем уж по-дурацки. «Садись, подвезу до метро», - Григорьева, как обычно, насмешливо кивает девчонке из-за опущенного стекла старенького «Рено», а ветер и встречный поток нетерпеливо бросают курчавые каштановые волосы ей на лицо; в глазах женщины, отмечает Рина, сверкает столько не скрытой, ядовитой издевки, что шнырка невольно начинает злиться. «Передай отцу, что сегодня я занята», - сердито буркает она в ответ, потому что ее послали в город проверить шесть зарядных закладок, а она успела управиться только с половиной, но уже растерла кроссовками старые мелкие мозоли и выпила всю воду из своей дорожной фляжки. «У меня сегодня отгул, я просто катаюсь по магазинам! - весело хвастается ей женщина и, словно о чем-то догадавшись, перекидывает через окно еще закрытую бутылку минералки. - Как надумаешь возвращаться к своим шнырятам - звони, заберу!». Девочка еще долго удивленно смотрит вслед ведьмарской машине и рассеянно обводит подушечкой пальца резьбу на крышке бутылки, а через два часа, справившись с заданием, все-таки набирает номер Лианы. Она и сама не сразу понимает, насколько чаще они стали видеться, а поездки куда-то с заместительницей финансиста почти что входят в привычку. Иногда Григорьеву и правда присылает Долбушин, и в такие дни та всю дорогу ворчит, что, вообще-то, она в форте не как личный водитель «королевского отпрыска» или «шнырского родственника», (Рина всегда проглатывает эту пилюлю, одобрительно усмехаясь, а женщина делает вид, что не замечает этого) но ворчит как-то лениво, вяло, не с полной отдачей. Иногда очередная неприметная «Лада» внезапно выезжает из узкого переулка, а Лиана сама изъявляет желание подвести девочку куда-то – та редко отказывается, потому что у нее и самой бывает настроение, когда отчаянно хочется изменить обстановку и проветриться, и женщина в этом ее прекрасно понимает. Иногда в ней самой тоже поднимает голову что-то бунтарское и отчасти подростковое, но быть и казаться – разные вещи, ровно как испытывать что-то постоянно или – только лишь время от времени. Лиана каждый раз приезжает на разных машинах, но Рина почему-то всегда безошибочно, интуитивно угадывает ее очередной автомобиль в пестром московском полотне дороги. «Для конспирации», - думает шнырка, запрыгивая со ступеньки в кабину большого агрессивного джипа, хотя в прошлый раз, кажется, была крохотная «японка», но позже понимает, что Григорьевой это просто нравится. Женщине правда доставляет удовольствие постоянно продавать свои машины и покупать новые, окончательно убивать принадлежащий Организации транспорт или, пользуясь положением в форте, ненадолго брать чей-то. Она рассказывает девочке, как однажды, собираясь уехать из гипермаркета, забыла, какая сейчас у нее машина и пару раз пыталась взломать и уехать на чужих автомобилях - Рина из вежливости смеется, хотя не верит Лиане. Это слишком уж нелепо и тупо, думает она, но ничего не произносит вслух; «Академики, светила обычно безбожно глупы в бытовых вещах», - себе под нос замечает женщина и, не отрывая глаз от дороги по ту сторону лобового стекла, заправляет за ухо непослушную курчавую прядь. Рина всегда возвращает Лиане все деньги, так или иначе заплаченные за нее - за ту минералку, врученную на перекрестке, за разовую поездку в метро, когда шнырка забыла свой проездной, за крохотное пирожное, вместо которого за те же деньги можно было бы купить новые штаны, если знать нужные места. «Детей не обираю. Это подарок от Организации за вклад в служение Вселенскому Добру, расслабься», - язвит обычно Григорьева, заказывая в кофейне дочери шефа очередной круассан, но деньги все равно берет, а уже вечером, вернувшись в ШНыр, Рина обнаруживает свои же мятые сотни в заднем кармане безразмерных джинсов. «Оставляй себе деньги», - Лиана насмешливо смотрит на нее поверх поднесенной к губам чашечки кофе, которую через секунду все равно отставит в сторону, так и не попробовав местное варево, а Рина предполагает, что во все том же кармане уже лежит полтинник ей на метро, хотя раньше его там не было. «Твой папа очень расстроится, если я отберу у тебя что-то, - приводит убийственный довод заместительница финнасиста, и шнырка понимает, что так оно и будет. – Вырастешь – станешь такой же бедной работающей женщиной, как я, вот тогда-то и перестанешь при первой же возможности платить за себя», - поучительно бросает ей Григорьева, уже встав из-за стола, и отправляется «припудрить носик». Рина перестает лениво комкать салфетки и нашаривает в кармане тот самый полтинник, о существовании которого только догадывалась. Она ведь слишком упряма, слишком горда, чтобы действительно признать, что ей приятно общество заместительницы отца или что хотя бы эта женщина ей отчасти нравится, да только этого и не требуется. Лиана и так прекрасно все понимает и чувствует – у нее в усмешке прыгают тонкие узкие губы, а в глазах сияет едва ли не торжество, эдакий до одури самодовольный чертик с противным голоском и кличкой «ну-я-же-вам-всем-говорила». Шнырка спрашивает себя, неужели Григорьевой так нравится проводить время с неугомонной дочкой шефа, с вечной упертой проблемой, постоянно во что-то влипающей, с человеком, стоящим по другую сторону баррикад, наконец – и понимает, что той просто скучно, а новые люди хотя бы отчасти вносят в рутину разнообразие. Рина совсем не удивилась бы, если бы на ее месте был кто-то другой – а может, и правда был когда-то, да и будет после; их нельзя назвать подругами или хотя бы хорошими приятельницами, это общение людей, никогда не лезущих за словом в карман и любящих словесные перепалки. Иногда, словно ради какой-то там справедливости, у них завязывается нечто вроде доверительной беседы – они стоят в очередной пробке под уныло бубнящее радио, Рина смотрит на красивые руки заместительницы Долбушина, так не сочетающиеся с рулем сегодняшней «Волги», и слушает ее рассказы о жизни и людях, хотя думает, что правды в них не более сорока процентов. «Тебе нравится мой отец?» – однажды прямо спрашивает она, удобно устроившись в кресле и закинув ноги на приборную панель, Лиана тогда ничего ей не отвечает, сделав вид, что слишком увлечена дорогой и погоней от очередных берсерков, но шнырка почему-то думает, что попала в десятку. Но Рина почти готова признать: ей нравится, правда нравится в Лиане то, что та старается быть, а не казаться действительно такой, какая она есть, все чаще и чаще снимая с лица постепенно врастающую в него маску. Девочка знает, что сегодня Григорьева «похитит» ее в Москву, чтобы просто бездумно кататься по городу, потому что Кавалерия скоро вернется из нырка, а значит, все опять куда-то трусливо разбегутся на весь день и учеба в ШНыре встанет, а завтра и не вспомнят друг о друге, увлеченные каждодневными заботами. Заместительница финансиста весь день просидит над отчетами или выполнит какие-то другие поручения Долбушина, дочь ведьмаря провозится в пегасне и проведет остаток вечера, гуляя с Сашкой по Копытово, потому что все должно вставать на свои места, возвращаться на круги своя. Но это будет завтра, а сегодня… «А, снова шнырские родственники, - привычно насмешливо тянет Лиана, делая вид, что не рада видеть девчонку, словно это не она же только что специально перестроилась в другой ряд, чтобы остановиться возле Рины. – Ну, раз так, залезайте, родственники!». Девочка прыгает в какой-то очередной ободранный красный пикап, и, пока в салоне звучит сонное бормотание радио, руки Григорьевой уже привычно лежат на руле, а ветер из-за опущенного стекла упрямо бросает ей волосы на лицо, в душе шнырки вспыхивает стойкое ощущение, что все идет так, как и должно.