Cut my throat if I tell a lie

С самого начала Рине кажется, что признаться во всем очень просто: всего лишь постучаться в кабинет Кавалерии, - сомкнуть ладонь на дверной ручке, стукнуть створкой о косяк, не наступить на Октавия – всего лишь посмотреть той прямо в глаза, - несмело сфокусировать зрачки и радужку на руках, чуть уверенней скользнуть взглядом по стеклам очков, пойматься в чуть лукавые серо-зеленые омуты – и всего лишь сказать, что ты – это не ты. Все, конечно, просто, думает Рина, все просто – и благополучно оттягивает тот мучительный момент, тот разговор, после которого скорее все точно перевернется с ног на голову, размывая границы и меняя полюса местами. Она верит, что Кавалерия поймет ее, - разумеется, поймет, всегда ведь понимает, как же иначе? – но все-таки… Но все-таки «синица в руках лучше журавля в небе», учили ее - синицу сожмешь ладонями, стиснешь пальцами, прижмешь крылья, не отпуская на волю; ШНыр – это синица, трепыхающаяся в руках, а там, за воротами – Гай, эльбы, ведьмари, что? Рина думает, что за колючим кустом сирени у ворот, за душной деревянной стеной пегасни и решетчатой оградой все и заканчивается, обрываются мосты, а камни из-под ног улетают в гулкую черную пропасть. Каждый вечер она откладывает по одной вещи в рюкзак, заранее со всеми мысленно прощаясь, но так никому ничего не говоря - Сашка видит ее стеклянный взгляд, но просто топчется рядом преданной собакой, боясь спрашивать. Рина считает двери в школе, - семь на первом этаже, пятнадцать на втором и одна на чердаке – и проводит рукой по стене пегасни, запоминая ладонью изгибы, изломы бревен, занозя и царапая пальцы. Рина шумно и порывисто дышит ледяным мартовским воздухом и тревожно вслушивается в шелестение листьев на кустах в Зеленом Лабиринте; Рина думает, что пока она здесь, все абсолютно правильно, а дальше уж как пойдет. Во снах она видит лицо отца – бумажно-белое, с картонными скулами, сжатыми от боли губами и страдающим, тоскливым взглядом, горечь и страдание в котором топит ее хуже болота, раз за разом, до дурной бесконечности, выбивая воздух из легких; во снах Рина задыхается и бьется в коконе одеяла, как не бабочка, но и не гусеница – куколка, а утром ловит на себе недоуменные взгляды девчонок: Алиса скалит зубы, Лара испуганно округляет глаза, Фреда крутит пальцем у виска, а Лена как-то странно молчит. Рина их не замечает, Рина еле переставляет ватные, отяжелевшие ноги и добирается до умывальника только по наитию, всю дорогу пытаясь придти в себя. Иногда она жалеет, что выбрала свою (свою ли?) жизнь - могла бы не отпускать стрекозу, - холод ее тонких крыльев до сих пор жжет девчонке пальцы, пусть и существуя только в ее воображении – могла бы жить с Долбушиным, называясь Анной Альбертовной, посещать ведьмарские сходки и смотреть на мир по другую сторону баррикад, насмешливо поднимая уголки губ в знак приветствия новому дню. …Могла бы давить машины Тиллей, безнаказанно творить, что нравится, и жить в своем чудесном иллюзорном мирке, где приятно шуршащие денежные бумажки правят бал, а отец способен исполнить абсолютно любую прихоть своей девочки, лишь бы та была счастлива. …Могла бы не быть собой, каждый день тоскуя о чем-то, чего никогда не было, но грезится прилипчивым сном и отзывается в голове гулким эхом, причудливо мешая реальность и больное воображение, бьющее пестрыми красками во все стороны, как бурая кровь из перерезанного горла. Только ведь стрекоза и отвратительно настоящий образ Долбушина преследуют ее в темных проходах пегасни, в спящих ночных коридорах школы и трепыхающихся на ветру листьях кустов из Зеленого Лабиринта; девчонка почти хватается за ручку двери кабинета директрисы, чтобы все сказать – и видит в пятне солнечного света напротив окна ссутуленную тень отца, держащую ее, как в тисках, сковывая руки и ноги. Рина сердито выдыхает холодный воздух и гладит листья акации, стремясь успокоится, Рина больше обычного занозит руки о стены пегасни и вечером швыряет в рюкзак не одну вещь, а сразу две. Рина спорит со всеми и с собой; Рина упрямо твердит, что пока она здесь, все абсолютно правильно – только все равно что-то тянет ее вниз, что-то черное, сильное и страшное почти что до хрипа; нечто стягивает запястья и подбирается к горлу, как удавка. Груз лжи тянет ее ко дну, давит грудь и не дает свободно вздохнуть; она в сотый раз проходит мимо кабинета, разговаривает с Кавалерией и нерешительно мнет край своего свитера, стыдясь поднять глаза на директрису, говоря той о чем угодно, но никак не о главном. Рина думает, что быть Анной Альбертовной или кем-то вроде отца – многим страшнее, чем все вместе взятые паутины искушения эльбов и, наверное, даже страшнее смерти - и когда ее затягивает сильнее и сильнее, до боли, до почти реального онемения рук, перетянутых невидимыми путами. Однажды в болоте она случайно глотает больше затхлого воздуха, чем обычно, и ясно видит перед собой отца и женщину с сомкнутыми веками, веснушчатой шеей и капризными узкими губами, похожую на себя и одновременно непохожую. Провода затягиваются на всем теле, перемешиваясь с паутинами эльбов, безумно мельтешат перед глазами лица-лица-лица Долбушина, Нины, Сашки, Гамова и Кавалерии; пег бьет ее по лицу крылом, рвя сети болота, отрезвляя, а видение тает, как дым, оседая слизью на боках лошади и куртке. Рина спрашивает себя, разжала бы руки, если бы не умный пегас, кинулась бы в болото к отцу, матери и другим? Рина спрашивает себя – и с ужасом вдруг ясно понимает, что да. Рина думает, что признаться во всем просто, но когда она рассказывает Кавалерии о ведьмарской сходке и не договаривает до конца, то физически чувствует, как провода затягиваются где-то на горле, окончательно перекрывая кислород.