Cut my throat if I tell a lie

– Представь, где-то в труднодоступном месте существует кнопка, нажав на которую ты сделаешь всех людей здоровыми, довольными, богатыми, сытыми. Уничтожишь все болезни и даже, возможно, саму смерть. Именно ты – по твоей собственной воле, твоим собственным выбором. Нажмешь на нее? – Да, – сразу сказала я. – А я – нет, – ответила Кавалерия. – Когда-то да, даже если бы пришлось погибнуть, а теперь – нет. Для всего существует свое время. Раньше этого времени можно только повредить. «У входа нет выхода»

Ночь скребется в Школу Ныряльщиков кошачьими лапами, подмигивая белесым глазом полной луны: осторожно заглядывает сначала в Зеленый Лабиринт, не спеша навещает давно храпящих пегов в душной деревянной пегасне и наконец не таясь смотрит в окна комнат, столовой и коридоров, словно надеясь застать хоть кого-нибудь бодрствующими. Поздним вечером директор самой необычной на свете школы обыкновенно подолгу сидит на своей кровати, совсем по-девчоночьи поджав под себя ноги, и медленно расплетает тонкую длинную косу, расставаясь с ней только на очередную недолгую, неспокойную ночь, и уже привычно берется за расческу. На письменном столе чуть левее стопки писчей бумаги и перьевой ручки стынет кружка крепкого чая с плавающим в ней желтым полумесяцем лимона, педантично и цепко закованная в железный подстаканник, словно Кавалерия неожиданно вздумала заняться литературным творчеством, преобразуя чай в буквы, слова и предложения. Содержимое кружки она выпивает залпом, не чувствуя толком кисловатого вкуса и обжигая руки, губы и горло, потому что знает, что если будет пить медленно, то обязательно остановится блуждающим по комнате взглядом на рамке с фотографией, в минутном порыве малодушно спрятанной за вазой со стоящими в ней пестрыми рыже-красными астрами. Кавалерия на мгновение останавливает взгляд на темной тени вазы, скрывшей лица мужа и сына на фото, и опавших лепестках астр на белой скатерти – и ложится в кровать, плотно задернув шторы от посторонних глаз и в комнате, и в душе. Калерия Валерьевна, как и в любую ночь до этого, снимает перед сном свои очки, откладывая их на прикроватную тумбочку между усыпанным звездочками ночником и будильником, и привычный мир исчезает, спадает со всего изможденного дневными заботами тела, как старый плащ-невидимка из детских сказок про волшебство. Это повторяется из ночи в ночь, из одного томительного года в другой - раньше она бы, пожалуй, сравнила это с нырком на двушку, когда, сливаясь с пегасом, ты сбрасываешь пелену человеческого мира, как старую змеиную кожу, как переливающуюся радугой тончайшую пленку мыльного пузыря; раньше - но, разумеется, не сейчас. Там, во сне, у нее все как голубоватые узорчатые крылья стрекозы, - закладки с двушки, за которой нырял Руслан - и даже кажется, что само блеклое марево перед сомкнутыми ресницами создано из этих самых крыльев. Калерия Валерьевна знает, что все видения уйдут в небытие, исчезнут в последней яркой белой вспышке, стоит ей только разомкнуть веки и надеть очки; Калерия Валерьевна знает это, но они все равно остаются на тумбочке - между ночником и будильником, как и положено, как и давно заведено, как она и привыкла. Она редко когда сразу ждет до последней завершающей точки, до кульминации, до выстрела: слишком страшно, слишком больно, хотя Кавалерия не боится почти ничего в этой жизни, - потому что видела многое – а потом рука судорожно тянется за стеклышками-половинками, прекращающими кошмар. Калерия Валерьевна снимает очки. Там, во сне, у нее тяжелый арбалет с одним-единственным несущим смерть болтом и - Гай со своим арбалетом, стоящий напротив. Чтобы увидеть стоящих за ее спиной мужа и сына ей даже не надо оборачиваться, ровно как и не надо вглядываться в черты лица мужчины напротив, в темные длинные кудри и приставшую к губам усмешку, чтобы точно знать, что это именно самый страшный и могущественный из ведьмарей; «Ты не выстрелишь, - говорит она, чуть щурясь, хотя оба уже давно знают, кто именно из них двоих не выстрелит. Кавалерия знает, что будет дальше, знает, что доведет сон до жирной завершающей точки, но смотрит во все глаза, не отрываясь, словно глупо и напрасно надеясь на какой-то другой финал; она смотрит – потому что уж теперь-то она знает всю правду, эльбы не лгут: просто ведь не умеют и не могут лгать. Коля не отпустил поводья, когда его пегасу подбили крыло, чтобы тот, лишившись смертельного груза, смог долететь да земли и выжить; Руслан не пронес в этот мир совершенную закладку времени и не упал вместе со своей лошадью в химический пруд, шагнув в вечное и прекрасное и навсегда исчезнув для матери и всего мира; да, конечно, теперь-то Кавалерия знает всю правду – она ведь видела, как все было. Гай ухмыляется уголком губ, поняв ее мысли – эту ухмылку Кавалерия уже когда-то видела, видела, и она давно уже звериным оскалом мерещится ей и во сне, и наяву – и прижимает пальцем курок первый раз. Коля не кричит, - лишь один раз резко дергается и сразу обмякает, как марионетка с порванными нитками и разломанной крестовиной – а на его рубашке распускается красно-бурый цветок между четвертым и пятым ребром. Калерия Валерьевна вскакивает в кровати, надевает очки и от минутного порыва некрепко обнимает себя, рассеяно прощупывая пальцами кости на плечах и ключице и тщетно силясь унять дрожь в руках – ментальная боль от видений приходит глухими толчками, катится капля ледяного пота по переносице, пляшут-прыгают губы. Ночь злобно скалится в окна и бросает на белые занавески пугающие темные тени – хочешь или нет, а станет жутко; рыжеют лепестки астры, как языки адского огня, краснеют – как рана от арбалетного болта на рубашке мужа; ночь оглушительно громко скребет острым когтем о стекло и мешает связно думать, сбивая мысли, бьющиеся и пульсирующие в голове роем беспокойных золотых пчел. Ночник с маленькими звездочками тускло мигает в предсмертной агонии, вьется вокруг искусственного огонька белесая моль; Калерия Валерьевна почти не отдает себе отчет в своих действиях – она снимает очки, почти слепо откладывая их на тумбочку, и проваливается в кромешный ад, потому что просто не может успокоиться и остановиться; потому что этот чертов кошмар давно стал ее опиумом. У Кавалерии кровь мужа – на руках, в истерично пляшущих сузившихся зрачках и в памяти, крепко-крепко и навечно; Кавалерия что-то беззвучно кричит, - лишь разевает рот, как выброшенная на кухонный кафель аквариумная рыбка – но почему-то не плачет. Гай ловит ее полный боли и бессильного отчаянья взгляд – и нажимает на спусковой крючок еще и еще, распуская на груди Руслана целых два ядовитых бурых цветка с кошмарно раскинутыми лепестками, ломая его, как тряпичную куклу. Калерия Валерьевна не выдерживает ада, просто ломается, как хрупкая щепка – вскакивает, невольно зажимая рот ладонью, трет воспаленные беззащитные глаза и надевает очки, словно лампочку выключая боль, иезуитские ухмылки и до омерзения правдоподобные картинки из своего сознания. Стены ее комнаты словно сжимаются, опадают астры, похожие на кровь и пламя огненной пасти, ночь шепчет о старой боли и страданиях; почему-то Кавалерия уверена, что умирай она там, раз за разом – ей бы не было так страшно, как при виде смерти самых дорогих людей, определенно не было бы. Она почти ничего не боится – ни своей смерти, ни эльбов, ни членов фортов, ни болота, ни вообще какой-то вероятности не пройти на двушку и остаться заживо похороненной в тусклом гнилом мирке, где твои старые затаенные грешки потрошат тебя изнутри ржавым ножом; ни разжать оледенелые руки, упасть с пега, сбитой порывом крепкого ветра или болтом ведьмарского арбалета, поскользнуться где-то на козырьке и оставить у подножья скал живописную кляксу; ни предательства, лжи и новых потерь. Почти ничего – и все-таки каждое утро ей невероятно трудно унять дрожь в руках и окончательно придти в себя, вынырнув из кошмара, потому что болото по сравнению с ночными страхами иногда кажется ей обычной песочницей; Суповна уже как будто о чем-то догадывается, но молчит, и Кавалерия безумно ей благодарна – железные женщины от осознания другими их слабости все-таки безнадежно ржавеют. Но каждое утро она спрашивает себя - выстрелила ли бы она первой, все-таки пустила бы болт Гаю в сердце, убила бы его?.. Она ведь знает, что раньше бы жарко прокричала «да», с дрожью во всем теле, с мокрым лицом и нервно трясущимися руками вспоминая лица мужа и сына, – бело-серые, бумажные, отвратительно настоящие – залитые кровью и искаженные муками, с открытыми в немом крике ртами и со сползающей лоскутами кожей; раньше – «да», а сейчас, сейчас?.. И все-таки приходит к выводу, что «нет», потому что нет – никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя лишать человека жизни и нет – шныры не должны, просто не могут и не умеют убивать. Гай во сне еще и еще, снова и снова изуверски ей скалится и безнаказанно опускает руку с арбалетом; они оба знают: ни здесь, ни там директриса ныряльщиков не выстрелит даже в иллюзию человека, даже в макет своего злейшего врага - потому что просто не сможет. А еще, как она понимает - к чему-то постоянному быстро привыкаешь, пусть даже если это твои собственные ночные кошмары, пусть это твой личный, существующий в твоей лишь голове красно-рыжий ад с мельтешащими перед глазами до мерзости живыми картинками, где каждый кадр известен наперед, а финал и не думает изменяться. Сине-голубая стрекоза садится на пустой стакан из-под чая с желтым глазом лимона на дне, ночь скребется в Школу Ныряльщиков кошачьими лапами и подмигивает белесым серпом маленькой юной луны - Калерия Валерьевна снимает очки, откладывая их на тумбочку между тускло мерцающими электрическими звездами ночника и будильником, и закрывает глаза.