Кричащая повседневность

Эндрю залил кофейный порошок кипятком и потер ладонью лицо, словно так можно было снять следы недосыпа. Сегодня снова на работу, но хорошо, что только до обеда. Скотт с начала недели был простуженным и быстро уставал. Но теперь, кажется, все в порядке. Все по-старому. Эндрю шарахнул две алюминиевые кружки на стол. Стивен не шелохнулся, перелистывая какой-то журнал для фотографов. Мог бы поинтересоваться самочувствием своего партнера, мог бы улыбнуться, мог бы хоть взглянуть на него... Но внимание Бересфорда было приковано к большим черно-белым снимкам на глянцевых страницах. Он рассматривал блондинку с собранными в пучок волосами. На носу у нее были круглые солнцезащитные очки, а холеными ручками дамочка натягивала черную футболку с эффектной надписью "fuck you, fucking fuck". – Красивый рот, – пробормотал драматург пространственно. Изможденный простудой Скотт презрительно сощурил глаза, буравя взглядом его лоб, но Стивену хоть бы что. Губы блондиночки были тщательно намазюканы бордовой помадой, дерзкая, надменная улыбка открывала ровные ряды зубов. Бересфорд перевернул страницу. Из нее на него смотрела шатенка в белой шелковой сорочке, застегнутой до самой шеи. Вот только было очевидно, что лифчика на модели нет. – Цвет кожи хорошо смотрится на фоне рубашки. У фотографа неплохой вкус. Эндрю отпил один глоток с кружки и опустил ее на стол. Стивен, наконец, удосужился поднять голову. – Сегодня вечером посидим на балконе, дорогой? – Нет, – ответил Скотт. – Я от тебя ухожу. *** Эндрю с горем пополам отбыл репетицию, а затем поднялся на крышу театра. Благо, солнышко хоть немного пригревало, не давая окоченеть его ослабевшему холодному телу. Скотту не хотелось возвращаться домой. Осознание взаимного равнодушия очень долго нагнеталось между ним и Стивеном, а простуда и сегодняшний случай в кухне стали катализатором расставания. Эндрю устал так жить, надо что-то менять. С тех пор, как он убрался на работу, прошло два часа. Эндрю тогда так разозлился, что хлопнул дверью, а затем отключил телефон, чтоб это чудо его не тревожило. Если б Скотт был нужен, Стив приехал бы к нему, встал на колени и публично бы попросил прощения. Ладно, это Эндрю фантазирует, но все равно... Актер включил мобильный, тайно надеясь, что тот тут же запищит из-за миллиона входных звонков и сообщений. Потому что на этот раз Эндрю не просто так психанул, он намеревался оставить Бересфорда и податься во все тяжкие. Для начала в Лондон. Серьезно. Сообщение было только одно. От Стивена. Ах, он там, наверно, так страдает из-за ухода Эндрю, что весь паркет слезами залит. Да ему все равно – есть Эндрю, нет Эндрю – ему от этого ни тепло, ни холодно! Равнодушный подонок. Скотт открыл сообщение и небрежно взглянул. "Я люблю тебя". Три слова за два часа. И это все, что он может сказать. А хотя – что еще нужно? Скотт уселся на сумку ближе к бортику. Разглядывал небо и Дублин. Было так скучно, что хотелось задремать и таким образом отключиться от всего. Где-то через полчаса пришло новое сообщение. "Где ты?" Ох, а Стивен вот так сразу прискачет, если Эндрю ответит. Скотт решил демонстративно промолчать. "Ты в порядке?" "Упал и голову разбил", – Скотт написал еще "блядь", но затем решил удалить: будет культурным. Ответ не приходил довольно долго. "Что ты хочешь, Эндрю?" Что Эндрю хочет? Ну-у... Он хочет, чтоб его любили, чтоб о нем заботились, чтоб его ценили, чтоб на него хотя бы обращали внимание... Чтоб с ним говорили, гуляли, ласкали, интересовались его делами, чтоб напоминали, какой он хороший и как его любят, и чтоб создавалась иллюзия, словно Эндрю хоть кому-то нужен!.. Но как это все выразить? И можно ли требовать такое? Не найдя ответа, Скотт написал лаконично: "Хуй". "Вокруг тебя их много". "Тебе доставляет удовольствие представлять, как меня ебут другие люди?" "Нет". Это очень радует, подумал Скотт. "Так где ты? Ответь мне". "Пожалуйста". "Я никуда не уходил. Все еще в театре. На крыше". И тишина. Эндрю лежал на спине возле каменного бортика, отсутствующе глядя в небо. Он думал, может, спрыгнуть с крыши? Может, пора? Но высота, наверно, недостаточная. Да и поступок никчемным покажется, он ведь не предупредил Стивена. Вообще не стоит о таком сейчас думать, просто его темная сторона что-то проснулась. Прошло много времени, прежде чем Эндрю услышал мотор автомобиля, подъехавшего к театру. Стивен? Сейчас он не хочет с ним разговаривать. Скотт хотел бы подраться, но Бересфорд не создан для такого вида разборок. Скучно. На крыше появился Томми, их общий знакомый. Он принес коричневый бумажный конверт и сочувствующую улыбку. Эндрю немного похолодел. – На. Это тебе. – С-спасибо. Томми тут же убрался, оставив друга наедине с письмом. Актер вытянул его из конверта, увидел первую строчку – "Дорогой Эндрю" – и тут же отвернулся. Ему стало неловко и совестно за себя, за свое вечное недовольство, критику Стивена, за свой глупый подростковый поступок. Ну кто знает, что написано под этим "Дорогой Эндрю"? В сердце у актера защемило. С минуту он просидел, держа в руках листок и не решаясь читать. Но надо было. Актер глубоко вздохнул и взял себя в руки. Что бы там ни было, он готов. "Дорогой Эндрю. Мы давно вместе, но я мало говорю тебе о том, что ты для меня значишь. Прости. Сейчас мне хочется попробовать выразить то, что я чувствую. Можешь не читать дальше, я не собираюсь давить на твою жалость или, тем более, в чем-то обвинять. Я напишу следующее чисто из-за потребности. Больше мне некуда девать свою любовь". Некуда. Это же отнюдь не первое любовное письмо от Стивена. Однажды он прислал Эндрю целых восемьдесят страниц. То был рассказ о двух мужчинах, влюбившихся друг в друга. В конце один из них умер, но Стивен написал в эпилоге, что на самом деле история счастливая. Ведь Джек показал своему единственному, что такое настоящая любовь. Он умер для того, чтоб Роберт любил его вечно, чтоб всю жизнь знал, что этот идеал – Любовь – существует. И она – лучшее в жизни Роберта. Джек рано все понял и сумел донести до любимого. Именно для этого он был создан. Эндрю расплакался, как дочитал. Он спросил у Стивена, не хочет ли тот это опубликовать, но Бересфорд был категоричным: – Нет. Однако стоит вернуться к его сегодняшнему посланию. "С самого начала я полюбил тебя за твое мировоззрение, но еще и из-за внешности. Со стороны ты кажешься обычным, но только начнешь двигаться, только повернешь голову, только покривишь губы и распахнешь глаза, – становишься неописуемо прекрасным существом. Кажется, я сейчас цитирую запись из своего дневника. Я много думаю и пишу о тебе. Ты же знаешь, ты моя муза. Ты вдохновляешь меня совершенно на все, даже на жизнь. Потому что я давно устал существовать для себя, я хочу делиться с кем-то всем, хочу стараться для кого-то, хочу жертвовать и защищать. Глядя на тебя, я мечтаю иметь все, чтоб ты не работал, чтоб ты просто был рядом, и я оберегал тебя. Мне бы сейчас не хотелось вдаваться в философские разъяснения и навязывать тебе что-то. Просто знай: ты самый дорогой мужчина и самая дорогая женщина в моей жизни. Не могу говорить об этом вслух, мне больно. Поэтому я написал. Мне жаль, что моя уравновешенность не позволяет мне быть страстным любовником, о которым ты мечтаешь – неким большим диким зверем, которому ты полностью подчинишься, который набросится на тебя и растерзает. У меня лучше функционируют те органы, что выше пояса, таков я есть. Если хочешь, можешь заниматься сексом с кем-то на стороне. Только предупреди меня, а то, ты знаешь, я не люблю сюрпризов. Иногда я вспоминаю моменты, когда бываю неаккуратным в постели и делаю тебе больно. Чаще всего ты ничего не говоришь, но мне становится все ясно по твоей дрожи. Тогда я думаю, что мы могли бы вообще этого не делать. Я вспоминаю, как ты любишь иногда полежать в постели на животе, голым. И как нежишься, почти засыпаешь от того, что я легонько глажу тебя по спине и бедрам. Это так замечательно. Даже лучше, чем кончить. Я замечаю, как ты каждый раз худеешь после своих поездок в Лондон. Твоя кожа стает бледнее и словно тоньше. Мне так кажется, когда я трогаю твои ребра. Мне нравится смотреть на тебя по утрам и по вечерам, когда на твоем лице нет грима. Синяки под глазами становятся заметнее и твое лицо приобретает устало-задумчивое выражение мыслителя. Это очень красиво. Мне бы хотелось освоить живопись, чтоб запечатлеть тебя, когда ты садишься на коврик на балконе и куришь... Помню, как из-за меня ты несколько раз порезался. Я не мог говорить такого вслух, но эти тонкие красноватые полоски смотрелись эстетически, я любил целовать их... Но не режь себя больше, пожалуйста, и не бей. Мне намного больней, когда ты это делаешь. Не знаю, чем ты сейчас занят на той крыше, не знаю, о чем ты думаешь. Но я не хочу, чтоб ты покидал меня. Я чувствую, что после этого навсегда останусь один. Я стану совершенно одиноким... В то же время я не имею права принуждать тебя к чему-то. Если ты встретил кого-то, кто делает тебя счастливее, чем я, не надо себя мучить. Забудь обо мне. Я буду рад, зная, что тебе хорошо. Но если хочешь, возвращайся ко мне. Если ты придешь, я ничего не скажу. Я сделаю вид, что ничего не произошло, таков я есть. Если ты позволишь, вечером я прилягу с тобой. Помню, ты все мечтал прочитать Джойса. Я купил эту книгу и буду читать тебе, пока ты не заснешь в моих объятиях. Я склонюсь к тебе и почувствую прикосновение твоих волос. В этом мире нет мужчины или женщины, у которых они были бы прекраснее.

Стивен"

Для постороннего человека это письмо могло показаться бессмыслицей, но Эндрю, сидя на пустой холодной крыше, все сильнее и сильнее расклеивался. Его глаза увлажнились, а в руках поселилась мелкая дрожь. Дурак... Дурак. Дурак. Дурак!