Эротическое облачко
9 мая 2015 г., 18:52
Примечания:
Эндрю Скотт: Поскольку внешне я отличаюсь от человека, которого вы бы выбрали на роль Мориарти, это было воспринято как неожиданный ход. Я не хотел стать копией какого-то другого злодея. Поэтому я не ознакомился ни с одной из предыдущих инкарнаций Мориарти. Конечно, я в какой-то степени рисковал, но я обратился к собственной "тёмной стороне".
Прошло два месяца с тех пор, как я встретил Эндрю в баре. Признаюсь, своей молчаливой скромностью ему почти сразу удалось привлечь мое внимание, но на что-то серьезное я не рассчитывал. Меня же не предупредили о том, что он один и безумно мечтает найти мужчину для объятий и ленивой возни под одеялом. Хотя в его отстраненном виде угадывалось нечто подобное.
Эндрю радует меня тем, что он не только мечущаяся оболочка, которую разрывает страсть творчества. Хотя иногда он кажется мне слишком активным и громким. Вот, что произошло между нами в прошлый вторник:
Эндрю: Ты что, обижаешься на меня? Ты не рад меня видеть?
К этому времени мы начали чуть ли не ежедневно наведываться в гости друг ко другу. То я к нему, то он ко мне. Для этого надо проехать всего две остановки на метро, а потом минут пятнадцать пешком, и я удивляюсь, как мог не встретить его раньше.
Я (откладывая трактат Руссо о естественном человеке): Нет, дорогой, просто ты сегодня очень много двигаешься и говоришь, успокойся немного.
Я готов всякий раз охлаждать его пыл. По взглядам, жестам и речи Эндрю я быстро догадался, что он относится к тем людям, которые легко распаляются и в этом состоянии душевного подъема готовы пойти на любой подвиг, но вскоре страсть вытекает из них так же стремительно, как некогда возникла. Вот поэтому наши с ним отношения пока развиваются как по маслу.
Я знаю, что Эндрю способен резко потерять интерес ко мне, и это требует от меня обдуманных действий. Я не могу просто переспать и разойтись с человеком, это не приносит мне удовольствия. Мне лучше постепенно и мучительно подогревать возбуждение Эндрю, не давать ему, чего он жаждет, и таким образом заставлять еще сильнее меня хотеть.
Возможно, со временем я найду способ привязать его к себе надолго. Это было бы неплохо, ведь я решил получить от Эндрю все моральное удовольствие, которое он только может мне дать. А оно превыше сексуального. Благо, Эндрю, как и большинство актеров от Бога, отдаваться умеет очень хорошо.
Он говорит мне, что его восхищают мои знания. Хотя бы потому, что из-за своей эрудированности я выгодно контрастирую с его бывшими. Здесь я вижу женскую сторону Эндрю. Он чувствует твердость моих духовных позиций и готов обвиться вокруг них, как ветки винограда. Не будет ничего удивительного, если со временем он начнет думать, как я (и что очень важно, от меня он возьмет привычку – ДУМАТЬ), а еще и станет неосознанно озвучивать мои слова на публике, принимая их как собственные рассуждения.
Но это все не значит, что я намереваюсь манипулировать Эндрю. О нет, напротив. Меня привлекают эксцентричные, свободолюбивые личности, мне ведь надо черпать у кого-то жизненную силу, которая у меня на нуле. Эндрю говорит, что ему нравится, когда я рассказываю о своих мыслях, о философии и о научных теориях. Я не против, чтоб он слушал и смотрел на меня, как на Бога, мне совсем не жаль делиться с ним.
Иногда во время такой интеллектуальной беседы я озвучиваю названия книг и имена авторов, прекрасно зная, что Эндрю к этим трудам не притронется. А зачем ему? Он и так много знает, но природа предначертала ему делать все на чистой интуиции, прислушиваясь только к своим глубоким душевным порывам. Эрудиция – не стихия Эндрю, он весь – чувство. И поэтому мне так нравится находиться рядом с ним, мне это полезно для здоровья. Иногда Эндрю может разозлить своими псевдообывательскими замашками, но это только дополняет его образ гуманиста. Все хочу подвести к моменту, где всплеск его страсти подзарядил меня.
Это была обыденная ситуация. Эндрю может выйти из себя из-за каких-то заурядных, приземленных вещей, и тогда эмоции нахлынули на него после недолгого телефонного разговора. Я внимательно наблюдал за ним все это время, поэтому ощутил, как комната начала заполняться своеобразным теплом, можно сказать, излучением Эндрю.
– Она ебанутая, – сказало мое чудо.
Он дышал через приоткрытый рот, словно было душно. Пошел к двери. Обернулся. Положил руку на косяк. Тело его застыло и напряглось, словно у животного перед прыжком, кожа слегка покраснела, в глазах плескалось черное негодование, и внутренним взором я видел, как из него сыплются пылающие искры. Эндрю держал меня своим взглядом.
– Она! Ебанутая! – повторил он без крика, но очень убедительно.
На всю жизнь я запомнил, что некая особь в этом мире "ебанутая", терзаю себя лишь из-за того, что не записал, кто именно это был. Не хочу, чтоб Эндрю знал, что я его анализирую и записываю за ним.
"Какого-то дня какого-то года.
Я: Дорогой, съешь еще одно пирожное.
Он: Нет.
Я: Бог любит троицу.
Он: А ты тут при чем?"
Эндрю немного посмеивается надо мной, когда я пытаюсь донести до него что-то слишком "скучное", но для меня очевидно, что в душе он пинает себя за это. Мне его поведение кажется милым.
"Через месяц после встречи.
На сцене: Мы с Эндрю. Лежим на моей удобной кровати, которую я в свое время приобрел специально для интимного общения с парнями. Я читал книгу. Эндрю залез ко мне под одеяло, пытаясь продемонстрировать, что готов к сексу (причем готов до такой степени, что дальше просто некуда. У него, как я понял, давно не было, и из-за моих неопределенных намеков он только злился и считал себя животным). Я его обломал, сказав, что книга очень интересная. Как я уже говорил, мне хотелось растянуть наше приятное знакомство, и сексуальная тирания для этого идеально подошла.
Я: Это "Игра в бисер" Гессе.
Он (с притворным энтузиазмом): Читай в голос, я хочу послушать.
Наш литературный вечер продлился от силы минут пять.
Он (поворачиваясь ко мне спиной и укладывая щеку на сложенные в лодочку ладони): Боже, что это за хуйня?
Я: Эндрю!
Он: Ладно, извини! На самом деле все очень умно написано, просто я тупой".
Опять же, наведенные выше факты не констатируют мое полное доминирование над Эндрю. Он – нецелостный человек, и его душевные и интеллектуальные задатки пробуждаются в зависимости от ситуации, обстановки, настроения и других факторов, недоступных для нашего понимания.
Однажды мы заговорили об излишнем внимании общества к певцам и актерам.
Эндрю (согнул правую ногу и уперся ступней в кровать, сосредоточенно скребет себя под коленом): Понимаешь, Стивен, в наше время влияние религии ослабело. Но людям ведь все равно нужны идолы, им жизненно необходимо кого-то слепо любить и кому-то поклоняться. Думать самим и ориентироваться лишь на себя очень трудно.
Я: Верно.
На его месте я бы выразился об этом более обширно, но Эндрю все равно попал в точку, подав мысль так, как и предусмотрено его внутренней начинкой. Мы с ним знаем приблизительно одно и тоже, но пошли по разных путях познания мира, и поэтому облекаем рассуждения в разные формы. Я – тщательно перерабатывая все в себе, Эндрю – неосознанно, сумбурно, на интуиции.
Да уж, расписывая свои домысли, я еще сильнее влюбляюсь в него.
Не могу удержаться, чтоб не сказать пару слов о душевной составляющей Эндрю. Если на то пошло, она у него доминирует. Взглянув на лицо Эндрю впервые в баре (наблюдал, потому что было нечего делать), я почти сразу подметил двойственность его натуры. Жесты и мимика кричали об его скромной дружелюбности. Лоб, брови, линия губ и подбородок свидетельствовали о женственных чувственности и мягкости, но в то же время о способности оберегать и стоять на своем. Так мне показалось. Но вот глаза, а еще – непонятный взгляд, который внезапно появлялся и быстро исчезал, диссонировали со светлым образом гуманиста. Добрый, вежливый, доверчивый Эндрю был явно склонен к темной импульсивности, которая проявлялась во мгновенных эмоциональных вспышках и, надо полагать, приносила страдания.
Позже я рассказал ему о своем наблюдении.
Эндрю (улыбнувшись): Да-да, у меня есть темная сторона.
Эта двойственность иногда была способна перечеркнуть его профессиональную скромность. По крайней мере, один раз от нечего делать Эндрю рассказал мне кое-что. Был случай, когда его вместе с кое-какими другими актерами пригласили на открытую пресс-конференцию. Приглашенный доктор наук целый час должен был раскрывать проблему театрального искусства в контексте... "какой-то хуйни" (цит. Эндрю). Все снималось на камеру, и актеры послушно вылепили на своих лицах заинтересованное выражение, и еще там проявляли всякие чудеса миловидной человеческой мимики. Эндрю надрывался минут пять, после чего все оставшееся время разглядывал кожу на своих ладонях.
Эндрю: Прожектор бил мне в глаза, я не мог это терпеть. У меня болела голова. Надо правильно освещение расставлять.
Предполагаю, если мы будем встречаться длительное время, его темные вспышки начнут обращаться против меня. Это интригует.
А теперь главное: мы с Эндрю вместе два месяца, но до этого времени у нас не было сексуальной связи. Это я постарался. Мне не хочется, чтоб наши отношения были каким-то взрывом (такого желает Эндрю), иначе я не смогу насладиться их вкусом. Вообще я недоволен тем, что Эндрю привязался ко мне так быстро, поэтому наверстываю упущенный азарт сближения. Я хочу поднять эротическое напряжение между нами до такого уровня, до которого только возможно.
Конечно, я немилосерден, мои действия – садизм и тирания по отношению к Эндрю. Мне хватает лишь обратить внимание на то, как он ставит ноги и шевелит руками, чтоб понять: он хочет. Да не просто хочет, весь его облик умоляет, чтоб я его взял. Характер Эндрю позволяет ему пойти в атаку первым, но это, видимо, противоречит его тактике: он привык сначала присматриваться к партнеру. Неосознанно он меня тоже тщательно сканирует. Видит, что я посложнее его Бобби-Билли, и отвергает мысль о риске. Он хочет, чтоб все прошло идеально, но для этого ему надо точно знать, как мне угодить.
Я же жду, пока то, что искрится в нем, вспыхнет и во мне. То есть, мне хочется естественного секса, одухотворенного секса. Чтоб им руководили подлинные животные инстинкты, а не – "надо". Поэтому я планирую несколько раз споить Эндрю, чтоб посмотреть, что он будет делать.
Правда, вчера я не удержался (именно это событие вдохновило меня записать все произошедшее с нами). Я был у него в гостях. День мой прошел ужасно, и вообще сложилось впечатление, что он в моей жизни лишний. Я не хотел приехать к себе домой и лечь спать с этим противным ощущением. Эндрю так жался ко мне на диване, что мне стало его жалко. За это время он приучил меня обниматься и чмокаться с ним при встрече, прощании и просто так.
Когда мы прислонились друг ко другу у двери, я обошел вниманием его потеплевшую щеку и поцеловал в губы. Причем не так дилетантски, как мы делали до этого, а настойчиво и длинно. Как и хотел, я дождался до момента, когда в низу живота приятно потянуло, а затем отпустил и отстранился от него. Он сильно покраснел и уставился на меня с надеждой, но я стратегически дал задний ход, то есть, убрался.
Вымещать на нем плохое настроение я буду, если мы поженимся, а пока мне хочется заниматься сексом из чувства любви. Короче, я покинул Эндрю в его мрачной квартире. Но ничего. Пока писал, я придумал кое-что, что могло бы загладить мою вину.
***
Наш следующий, третий, тяжелый месяц был преисполнен противостояния, ментально-сексуальной борьбой геев, которые стали партнерами для физического удовлетворения, но перебарщивают на прелюдии. Это с моей точки зрения. Эндрю считает, что он, идиот, слишком торопится, я же, высокоморальный Стивен, пытаюсь втемяшить ему, что только животные могут начать трахаться так быстро после начала отношений.
На самом деле я так не думаю, просто Эндрю слишком красивый, чтоб я дал ему то, что он хочет, и отпустил навсегда. Думаю, понятно, что для меня "красивый" – слово не для обозначения вида новой сумки или платья. Нет, все это слишком приземлено. Я сделал вывод, что меня тянет к Эндрю из-за его красоты, всячески изучив внешние и внутренние особенности этого человека. Но как бы я не старался, в нем все равно осталась загадка. Не могу полностью его прочитать, и это только усиливает мое влечение.
Но хватит отступлений. Я помню, как поцеловал Эндрю в коридоре и подло смылся, оставив в его распоряжении лишь эротические фантазии. Благо, я очень быстро придумал, как загладить свою вину и только сильнее заставить его трепетать в предвкушении.
Эндрю часто долдонил мне о своих походах в спортзал, очень он этим гордился. Один день после коридорного казуса у нас была разлука, а дальше я вновь пожаловал в его покои. И как бы случайно произошло следующее.
Я: Был сегодня в спортзале?
Он: Вчера был.
Сославшись на историю своего несуществующего знакомого, которому занятия никак не помогают, я вынудил его снять футболку. Предложи я сделать ему массаж, он бы тут же обо всем догадался, а мне хотелось застать врасплох. Оглядев торс Эндрю без какого-то определенного выражения, я плавно опустил руки на его бока, а потом, крепко прижимая свои горячие ладони к его холодной коже, провел ими вверх, к груди. В довершение я припал губами к его ключицам. У Эндрю, разумеется, мелькнула радостная мысль, что уже можно. Он едва дождался, пока я отстранился, а затем взял за подбородок и впился мне в губы.
Эндрю был каким-то слишком властным, и я тут же сообразил, что у него твердое намерение сделать мне минет, а затем, возможно, оглушить настольной лампой и изнасиловать. Женственная чувственность побуждала его на подвиги, но я, к счастью, пока еще мог держать себя руках.
Не хотелось быть слишком резким, и я по-человечески уложил нас обеих на кровать, погладил его раскалившуюся кожу и постепенно перевел наши высасывания друг друга в ненавязчивое лобызание. Когда он немного успокоился и перестал хвататься за меня, я выдал:
– Давай сначала поедим.
Я, мол, на голодный желудок не могу. Он послушался. Мы пока приготовили, пока поели... В общем, я мастерски сделал вид, что забыл о наших храбрых начинаниях. Эндрю громко ступал, шумно дышал, громыхал посудой (неосознанно, разумеется), в его взгляде вновь замелькала болезненная диковатость, но на том все и кончилось.
Зато с того дня у нас появилась привычка лежать в постели и петтинговать. Эндрю от этого был в восторге, ему вообще нравилось, когда его трогали. Я старательно оглаживал его, целовал в лицо и поверх футболки, с удовольствием ощущая, как он застывает и дрожит от этого экстаза.
Кажется, я настолько полюбил Эндрю, что начал его постоянно жалеть. Во всяком случае, под конец месяца я без всякого повода позабыл о своей политике воздержания. Мы сидели на кровати, прислонившись друг ко другу, и Эндрю в голос читал лирические стихи, которые я ему приволок. Ему они нравилось. Эндрю вообще много чего нравилось.
Из-за стихов и его ласковости меня обуяла нежность. Я поцеловал его ближе к уху и спросил, не хочет ли он принять душ, а потом кое-что сделать. Я просто не смог сдержать себя. А Эндрю покраснел и ответил: "Конечно, Стивен, хочу".
Эндрю вернулся с душа в одном полотенце, и я сказал, чтоб он присел на кровать. Это была все та же его узкая кровать, на которой мы штудировали Диккенса, но ее размер не мешал. Эндрю с колотящимся сердцем сел, и я смахнул с него полотенце. Поцеловав его в бедро, я сказал, что, наверно, ему лучше будет лечь. Эндрю кивнул. Он, бедняга, был готов выполнить все, что я прикажу. Но мне, кажется, удалось сгладить свою вину. Я не был таким порывистым, как он, и не собирался делать все сразу. Сначала я привыкал, покрывая легкими поцелуями его бедра и постепенно приближаясь к паху. Я осторожничал, медленно вбирая его член. Мне кажется, на моем месте он бы давился и плакал, чтоб принести как можно больше удовольствия. Но я не люблю делать что-то резко, лучше помучаю немного нас обоих.
Несильно обхватывая его член губами, я опустился на несколько сантиметров. Почувствовал, что все в порядке, приподнялся, потом насадил себя на него еще немного глубже. Так я пробовал его, продвигался, пока не стало неприятно. Эндрю, к счастью, не хватал меня за волосы и не стонал, как заведенный. Он сжимал пальцами края кровати и, напротив, пытался проглотить вылетающие из горла звуки.
Мне нравилось чувствовать его нежную, пахнущую кожу. Даже паховые волосы после душа были приятными на ощупь. Меня охватил внезапный интерес, что еще он делал с собой под струями воды. Я осторожно выпустил его орган, чувствуя на губах смазку. Переместился ниже.
Эндрю издал тонкий, ноющий звук, и я понял, что он растянут, готов к проникновению. С его входом я особо не возился, потому что не планировал совать туда что-то сегодня. Все, что мне теперь хотелось, дать Эндрю освободиться. Его член стоял почти вертикально, и я мог легко заставить его кончить себе на живот. Но я решил сделать так, чтоб в его голове возникла эротическая картинка, которую он потом будет вспоминать и в нетерпении удовлетворять самого себя.
Я велел ему встать на колени и повернуться ко мне спиной. Он, бедняга, наверно, ожидал услышать, как я расстегиваю молнию на своих штанах. Он явно доверял мне и ему было все равно, когда я в последний раз мылся. Отметив себе в мозгу, что надо будет потом поразмыслить об его женственной покладистости, я навалился на него сзади и потянул руку к возбужденному члену.
Эндрю упал на четвереньки и несдержанно развел ноги. Черт. Мне пришлось через штаны прижаться к его заду. Он опустился на локтях и приподнял его, чтоб чувствовать меня, чтоб знать, что мне тоже хорошо. Из-за моих механических движений тазом и крепко сжатой на члене руки он быстро забился в сдавленных стонах и кончил.
Я отстранился и вздохнул. Мне хотелось так и остаться с приятным напряжением, не кончать, но я боялся, что Эндрю может не понять этого и обидеться. Он, наверно, решил, что я какой-то великий рыцарь, раз не попросил его отсосать себе, а просто пошел в ванную и привел себя в порядок.
Впрочем... Когда я вернулся, он лежал на животе, уже в трусах и застиранной белой майке. Услышав мои шаги, он оторвал голову от подушки, приподнялся и направил на меня вопросительно-подозревающий взгляд. Но, к счастью, это был всего лишь мимолетный взгляд с глубин его темного "я", о котором сознательный Эндрю и не знал.
Я отделался нейтральным "Все в порядке?", а затем мы бездумно лежали рядом.
Возможно, у него возникла мысль, что я какой-то калека, но мне было только на руку подогревать его интерес к своей персоне. Я не хотел отпускать своего Эндрю.
