Я буду с тобой, мусор

Суперби со скучающим видом сидел в кресле, закинув ноги на витую ручку, обитую мягкой бархатной тканью, и опираясь спиной на противоположную такую же. Луссурия-таки заставил его взять себе выходной, и это после пары неудачных попыток уснуть стоя! Всего лишь! Скуало негодовал и изо всех сил старался не накручивать себя различными последствиями его отсутствия. Не без причины, конечно. Прошло много времени с последнего выхода Занзаса в свет, начали расползаться слухи. Нет, они имели место и раньше, но исключительно внутри фирмы, сейчас же налегают конкуренты, насторожившиеся затишьем со стороны Босса. Отбиваться от их нападок становится всё тяжелее. Бесконечный поток звонков, сообщений и намёков личному секретарю Занзаса о том, что хотелось бы встретиться с самим главой фирмы, Суперби порядком надоел. Художник фыркнул и продолжил делать очередные наброски в блокноте, напрочь забыв о наличии в доме и хозяина квартиры, чем тот незамедлительно воспользовался. Бел устроился за спинкой кресла, сложив руки на неё, минут десять назад, но Скуало его не замечал до последнего. Это всегда восхищало Каваллини, который не мог удерживать своё внимание на месте, желая охватить как можно больше. Суперби же умел сосредотачиваться настолько хорошо, что, казалось, начни мир вокруг разрушаться, он бы этого не заметил. Каваллини окинул взглядом своего друга с ног до головы и задумался — сейчас, не знай он Скуало, что бы он подумал? Прищурился и сию секунду поморщился. Прежде всего решил бы, что это девушка. Так он и подумал, когда увидел его впервые в коридоре. Не подозрительный оборванец, а девушка, только слишком мужеподобная. Бел бы сразу потерял интерес — девушек он предпочитал утончённых и женственных, да и парней, что уж скрывать, таких же… Не считая лягушки. Это земноводное не поддаётся описанию. Впрочем, размышлять о лягухе тоже было занятием не из лучших — в нём всё слишком абсурдное и нелепое. Однако Бел с сожалением признавал: будь земноводное в комнате, взгляд принца был бы прикован не к угловатому, но изящному Суперби, а к мальчишке. Есть в нём что-то такое… Особенное. В этот момент Скуало поднял голову и недоуменно вскинул брови, но тут же на его лице отразился испуг, будто его застали за кражей конфет из маминого тайника до ужина, и он перевернул блокнот, пряча рисунок. Абсолютно бесполезный жест, про себя фыркнул Бел и тяжело вздохнул. — Как всё плохо, однако… — звонко присвистнув, подметил вслух Каваллини, отворачиваясь в сторону. Ему даже не нужно было смотреть на рисунок, он и без того прекрасно знал, чьё там изображение. Вся эта ситуация с Занзасом не давала покоя принцу. Акулу спасало от бесконечных упрёков только то, что Бел время от времени отвлекается на лягушку, а сам Скуало завален работой. — Заткнись! — мгновенно ответил Суперби, понимая, о чём пойдёт речь. Бел ненавязчив, но сейчас точно не упустит своего. Это видно невооружённым взглядом — Каваллини истратил своё королевское терпение на мелкого психолога, а его другу теперь остаётся только отдуваться, выслушивая не только недовольства Франом, но ещё и самим Суперби. — Три месяца, Ску… — Я знаю, — перебил художник и, закрыв блокнот, откинул его на журнальный столик. В глубине души наивно надеясь, что этого разговора удастся избежать. — Нет уж… Ты, кажется, ни черта не знаешь! Прошло уже грёбанных три месяца! Ты не можешь годами тянуть на себе фирму, она тебя похоронит! Что будет, когда все узнают? Думаешь, на кого посыпятся все шишки? На Мармона, который всё придумал? На Лусса, за то, что уговорил? Или на безмозглую марионетку Леви? Крайним окажешься ты, мать Тереза! — Бел, блядь, ты думаешь, я этого не понимаю?! Не нужно сыпать мне и без того очевидными фактами! Я… — Что ты? Думаешь, эта скотина поблагодарит тебя? Думаешь, он извинится за то, что… — Врооой! — Не перебивай принца! Не прикидывайся идиотом. Ты потерял свою чертову гордость, согласившись преклонить перед этим человеком голову! Так зачем же ты прикидываешься все тем же бесстрашным и свободным, Скуало? Бельфегор тяжело надрывно дышал и сжимал кулаки, дрожа изнутри от избытка эмоций, что били ключом. Вся нервозность, копившаяся с ухода лягушки, выплеснулась и ощущалась в атмосфере густой патокой, которая, казалось, вытравила собой добрую половину кислорода, заставляя задыхаться. Ранее между ними не было таких конфликтов, чтобы воздух искрился от напряжения. Скуало чувствовал свою вину в этом, отбрасывая в сторону мысль о том, что Бел отрывался на нём. Нет, не без этого, конечно. Однако, если Фран был лишь спусковым крючком, то многочисленные недомолвки художника — основной причиной. — Бел, — тихо обратился Суперби неожиданно спокойно, откинув голову назад и запустив руку в копну волос. Серебристая завеса покачнулась, взвилась и медленно рассыпалась прядями, собираясь вместе вновь. — Мне нужно. Я не могу всё оставить. Пара глаз сталью сверкнули в сторону Каваллини — усталые и искренние; безмолвно извиняющиеся, но стоящие на своём. Бельфегор почувствовал лёгкое разочарование. Он, конечно, не питал иллюзий, что сможет переубедить эту упрямую акулу, но всё же… Неужели Занзас стоил такой преданности? И насколько сильным надо быть, чтобы простить… всё? Идеальные люди так раздражают… Особенно когда эти идеальные люди являются твоими друзьями. Друзьями, за которых волнуешься. Бел бы не простил, Бел бы не забыл и приложил все усилия, чтобы закатать в асфальт обидчика. Он бы не смог всё так же бороться за чужие цели. В этом-то и была огромная разница между ними. Каваллини с трудом представлял себя без отточенного годами в высшем обществе воспитания, без исполнения дорогостоящих капризов и… без родителей. Он по-прежнему, как маленький ребёнок, цеплялся за мягкий кружевной подол прошлого. В то время как Скуало отринул от себя дни минувшие и продолжил идти вперёд, прорубая силой своего характера, словно мечом, себе дорогу в настоящем. Только Суперби мог, разделавшись со своей дурацкой работой, где проводил прорву времени, согнувшись в три погибели над ведром с грязной водой и утирая нос рукавом мерзкого нейлонового халата, оставить при себе желание творить, даже уставая порой настолько, что ему, кажется, и жить не хотелось. Только Суперби мог, убирая со стола доказательства свинства человеческого в пропахшей дешёвыми сосисками и кофе забегаловке, сохранить чувство прекрасного. Только Суперби мог, раз двести наклоняясь, чтобы подобрать с пола смятый стаканчик или бумажку, пройти после по улице уверенным шагом с гордо поднятой головой. — Хрен с тобой, тупоголовая акула, — бросил Бел, делая неопределённый жест рукой, и прошел к дивану, куда и уселся. — Врой, Бел, по-моему, ты слишком много куришь в последнее время, — не вопрос — утверждение. — Не увлекайся. — Какие мы заботливые, ши-ши. — Бел. — Я постараюсь.

***

— Когда ты собираешься уволить его? — задал вопрос Реборн, придавая лицу выражение полной безучастности и незаинтересованности. — А когда ты собирался рассказать мне всё? — также расплывчато ответил Савада, откидываясь в кресле напротив и откладывая кипу бумаг, которые требовали его незамедлительного внимания. Бывшего репетитора это, разумеется, не волновало. Не волновало так же, как и вся остальная жизнь Тсуны, мало-мальски переступающая за границу «интересы Вонголы». — Ты же всё равно об этом узнал. — Узнал, вот только не от своего советника, а от твоего скряги-дружка. — А Мармон знает, что ты называешь его скрягой? — насмешливо отбился Реборн, пригубив ароматный напиток, нежно щекочущий ноздри, в белоснежной фарфоровой чашке. — Его скорее разозлит то, что я назвал его твоим другом, — колко отчеканил Савада. Годы под опекой Реборна вкупе с обществом Рокудо давали о себе знать. — Мукуро плохо на тебя влияет. — Господин Тимотео на тебя не лучше, — Реборн на мгновение осёкся. Такого он не ожидал. Упрёк звучал далеко недвусмысленно, а после встречи с Мармоном резал слух. С годами Реборн действительно стал походить на Девятого Босса, а ведь ему всего тридцать два! — Ну, так ты ответишь на мой вопрос? — А ты на мой? — продолжил наступление Савада, не отводя пронзительного взгляда. В глазах Дечимо, казалось, играло искорками золота освещение кабинета, что ещё больше придавало эффект стали его голосу. Тсуна порядком устал от всех этих интриг. Ему с трудом удалось обрезать все связи Вонголы с чёрным рынком, а сейчас прошлое, созданное даже не им, наступало на пятки, протягивая свои кровавые ручонки к тонкой шее Десятого Босса. — Зачем тебе лишний стресс? Это же не такая уж значительная информация… — Стресс? Незначительная? Это какая именно? О том, что псих-Занзас, едва не грохнувший меня, в коме? Или о том, что мой личный психолог на протяжении двух лет на самом деле одна из жертв алчности Вонголы? — Ты не понимаешь, мальчишка! И не смей говорить подобное о Вонголе! — Скажи ещё, что это не так. — Конечно, тебе легко читать мораль сейчас. Кресло огромнейшего конгломерата досталось по наследству от дальнего родственничка, а тебе даже и пальцем не нужно было двинуть ради продвижения и роста фирмы, что уж говорить о создании, — Реборн усмехнулся. Тон стал жёстче, и Саваду пробрало — по спине пробежались мурашки, а руки, убранные по привычке под стол, дрогнули. — Белоручка, думаешь, с твоими идеалами в розовых очках можно добиться всего этого? Можно собрать такое количество многомиллионных проектов? Можно прокормить сотни тысяч семей и десятки тысяч одиноких людей? Можно получить такой доход, чтобы без задней мысли вкладывать миллионы в благотворительность? Что ты вообще знаешь о ведении бизнеса, чтобы говорить об «алчности»? Реборн со звоном поставил пустую чашку на стол и бесшумно прошагал к двери. Несомненно, Савада вырос и репетитор был с одной стороны горд, но с другой — Тсуна вырос, чтобы скалить зубы и нападать, но так и лелеял в голове свои геройские замашки. Но он не герой, чтобы суметь спасти всех и вся, чтобы бороться за справедливость и умереть молодым. Это всё, конечно, красиво, но не реально. Не всё в жизни складывается так, как хочется, и Реборн это понимал, ощутив на собственной шкуре.