44.
Первые дни проходили в слезах и с противной дрожью, пробирающей до самых конечностей. Её происхождение казалось сложно понять, да и едва ли кто-нибудь из ощущающих задумывался об этом. Была ли она вызвана промозглой сыростью и собачьим холодом, а может её породил животный страх неизвестности, подогреваемый всплывающими в маленьких головках вопросами: «Где мы?», «Кто эти люди и куда они уводят некоторых?» и «Когда придёт мама/папа?» Среди десятков маленьких детей было всего несколько школьников, сразу сбившихся в кучку, сообразив, что проще держаться вместе. А проще ли? Никто из них не был уверен в этом на сто процентов. В конце концов в Эту комнату их забирали по одному, остальным же ничего не оставалось, кроме как молиться, чтобы ушедший вернулся назад (чего не происходило никогда), и только где-то глубоко-глубоко внутри, стыдясь, желать, чтобы этот испытуемый продержался подольше и тем самым приостановил этот кошмарный конвейер. Сначала он кричал от боли, плакал, захлёбывался собственными слезами и соплями. Задыхался из-за многочасовой истерики, срывал голос до хрипа и саднящего горла. Юноша в отчаянии умолял всех богов, о которых читал в книжках, чтобы очередной укол и очередной надрез были последними. Грубые иглы, острые лезвия и многочисленные трубки стали его лучшими друзьями на протяжении месяцев, кажущихся чёртовой перевёрнутой восьмёркой. Последний укол болью разлился по всему телу, словно по венам бежало раскалённое железо, безжалостно выжигая всё внутри, задевая и без того напряжённые до предела нервные окончания. Спустя час пытки удалось привыкнуть немного. Ощущения притупились, а мерный писк различных приборов, подключенных к телу, действовал, как успокоительное. В голове царила пустота. Недавние мольбы о смерти теперь казались такими абсурдными и смешными. Некого просить. Никто не поможет, и стоит ли распаляться, тратя последние силы? Впрочем, девать их всё равно некуда, да и какая разница, раньше отбросить копыта или позже? Это неизбежно. Внезапно по щекам пробежало что-то тёплое, а веки, плотно прилегающие к марлевой повязке, ощутили, что она промокла насквозь. — Кровь? — собственный голос, раздающийся эхом в помещении, показался чужим. Уставший и надломленный. Мгновение - и глаза обожгло болью, такой, словно в них вонзили тонкие иглы и теперь медленно проворачивали, смакуя каждый хриплый визг юноши. Долго терпеть он этого не смог и через несколько минут потерял сознание, в мыслях успев промолвить: «Аривидерчи, господа».
***
Очень сложно простить. Сложно взять и улыбнуться тому, кто вонзил нож в спину, а этот парень… даже не поморщился, вынимая лезвие, продолжая с теплом и нежностью глядеть на предателя. Очень сложно сделать шаг. Сложно сломать стену, возведенную искренней ненавистью и желанием отомстить любой ценой. Сложно отринуть обиду и недоверие, понять, что некоторые действия совершаются не по желанию, а по… необходимости? Или неизбежности? И снова этот наивный мальчишка совершает поступки, требующие немалых сил, с присущей только ему лёгкостью. Без неприязни. Без упрёков. — У меня для Вас плохие новости… Они слишком разные. Кажется, именно таких, как они, называют «люди из разных миров». Рокудо — скользкий тип, в то время как Савада — сама невинность во всех её проявлениях. Взгляд Мукуро насмешлив и таит в себе мертвецкий холод, глаза же Тсунаёши — целый букет искренности и тепла. — То, что с Вами произошло несколько лет назад… Понимаете, всё не так просто. Возникли проблемы, и последствия проявились неожиданным образом… Сложно не сдаваться, не опускать руки и не показывать слабость, когда это очень нужно. Савада слишком наивен, считая, что его нежности хватит на них двоих. Рокудо же в сказки верить не намерен — то, что сломалось, починке не подлежит, и то, что погибло, нельзя оживить даже временем. Тогда почему же у психолога не получается искренне кривить губы в презрительной усмешке, когда он видит юного Босса? Почему Мукуро не может просто взять и отвернуться, отмахнувшись? Когда закончится эта грань, после которой жестокая тварь, Надежда, не сможет дотянуться своими лапами? — Мне очень жаль, но столь резкое ухудшение зрения может говорить лишь об одном. Вы же и сами понимаете, верно? Вероятность, что в скором времени и второй глаз утратит свою способность видеть, высока. К сожалению, этот процесс уже начался и он необратим. Сложно противиться поданной в помощь руке, когда она — единственный лучик света. Однако Мукуро не собирается цепляться за Тсунаёши. Кого-кого, но его утягивать за собой во мрак Рокудо не желает. Только не его. Даже если это означает, что темнота безвозвратно поглотит самого Мукуро. — Сколько у меня есть времени? — безразлично спрашивает пациент, словно не о нём сейчас речь, словно не его настигла неизбежная полная потеря зрения, словно не он днями ранее попытался сжечь все мосты, а в конечном итоге на собственной шкуре ощутил, как противна жалость возлюбленного. Пожилой мужчина в белом халате недоумевает — складка меж бровей становится более заметной. Губы сжимаются плотнее. Нет врачей, которым легко оглашать плохие вести своему пациенту. К тому же такому молодому и уже успевшему нахлебаться сполна. — Максимум полгода. Придётся соблюдать строгую диету, и я выпишу Вам лекарства, конечно, но… — Вы не можете гарантировать, что мои глаза меня не предадут уже завтра? Ку-фу-фу, — насмешка тронула губы, в то время как глаза не выражали ничего кроме усталости. — Если утрировать, то… да, боюсь, что так и есть.
