Я буду с тобой, мусор

Они сидели во мраке комнаты, каждый думая о своём. Время шло, забирая с собой всю решимость присутствующих. Савада, уставший от всей этой неопределённости и постоянных «пряток», сам явился в апартаменты Рокудо, застав его врасплох. И где, спрашивается, тот трусливый мальчишка, коим всегда представлялся Тсунаёши? Сейчас Мукуро начал понимать, что Савада сильный, очень сильный. И не зря он Босс, потому что именно такой человек, как он, может отвечать за всех сразу, может поставить на место того же Хибари, если понадобится. Ежедневно ему приходится терпеть анонимные угрозы и письма самоубийц, которым «повезло» из-за неудачных стечений обстоятельств в Вонголе. Он борется с собственными ночными кошмарами, дрожа от одной только мысли о призраках тех, перед кем «виновен». Просто он слабее физически и выглядит трепетной ланью с вечным страхом в по-детски больших глазах, но морально он крепче скалы, он не игнорирует происходящее, как сделали бы многие, он переживает это. — Сколько тебе было? — охрипшим голосом произносит Савада, глядя в упор. Мукуро непривычно слышать и видеть Тсуну таким. Он видел его разным: убитым горем после смерти матери, в отчаянии от бесконечных сговоров и даже практически сломленным, но… таким? — Семь, — после минутной паузы отвечает Рокудо, не поднимая глаз на своего… кого? Любовника? Едва ли их порочную связь можно было назвать даже с натяжкой тем мифическим светлым чувством, описываемым и восхваляемым в романах. Перед глазами маревом расплывалась реальность, представая в облике жуткой иллюзии, созданной в голове воспоминаниями. Десятки детей, глядевших волком на всех и каждого. Все они были разного возраста, разных национальностей и половых принадлежностей. Объединяли их лишь — решительно сжатые кулаки и озлобленный скрежет зубов. Прошло больше месяца с их прибытия. Ряды значительно поредели.

Не страшно, когда они слышат пронзительные визги и хриплые всхлипы, только некоторые закрывают уши руками и давятся собственными слезами. Не страшно, когда мальчишку, с которым ты минутой назад разговаривал, забирают в Эту комнату, только внутри что-то рвётся и дребезжит. В мыслях каждого, словно мантра, повторяется фраза: «Не страшно-не страшно-не страшно». Они уже поняли, что обречены и никто не сможет миновать участи перейти «Тот самый» порог. Ужас заключается в том, что в действительности страх сковал их всех. Всех до единого. Они храбрятся, они уповают на неизбежность, но трепещут. Боятся, что больше не увидят своих родных. Боятся, даже того, что просто не проснутся в этом богом забытом месте. Боятся, что этот или следующий день будет последним. Глотку сдавливает снедающее чувство несправедливости, что не видать им свободы и взрослой жизни. За что? Мир оказался глух, холоден и сер к этим детям.

— Я… Я не знал, — запинаясь и останавливаясь, говорил Тсунаёши, пытаясь справиться с мерзкой дрожью, охватившей тело. Бросало то в жар, то в холод. Бил озноб. Мармон часами ранее занёс информацию с подробностями о том, что произошло с «грузом», который передала Вонгола восемнадцать лет назад. Каждая строчка выворачивала наизнанку Саваду, выжимая по полной программе. До фотографий дело не дошло, что уж говорить о видео. Тсуна медленно подошёл к Мукуро и опустился перед ним на колени. Тонкие пальцы практически по-девчачьи маленьких рук невесомо коснули бледной щеки. Рокудо прикрыл глаза, не желая, чтобы Савада видел. Боль и уродство — прекраснее сочетания не найти, ими всегда аппелируют, желая сыграть, как можно лучше, на чувствах людей. Оно заставляет с жалостью сострадать и нервно отплёвываться в брезгливости; завороженно глядеть и морщиться от отвращения. Яркий контраст. — Больно? — абсолютно бессмысленный вопрос задал Тсунаёши и тотчас осёкся, осознав. Руку словно укололо, и он её хотел отдёрнуть, но чужие узловатые пальцы не дали этого сделать. — О чём ты, глупый Тсунаёши-кун? Сколько лет уже прошло… Ку-фу-фу, — улыбнулся и тихо засмеялся Мукуро, так и не открыв глаз. Савада ощутил наконец, что по подбородку стекает несколько горячих капель. Он зажал себе рот ладонью другой руки и затрясся в тихой истерике со слезами. Всхлипы рвались наружу, но Тсуна старался удержать их всеми силами. От смеха и улыбки Рокудо было почти физически больно. Перед Савадой предстали яркие кадры, созданные воображением, где Мукуро… совсем мальчишкой. Казалось, словно Тсуна не только видит наяву, но и чувствует каждую иглу загоняемую под мертвецки бледную кожу с выступающими прожилками вен. Во мраке помещения создавалось впечатление, что у Савады есть какая-то оболочка, аура, если угодно. Светлая и тёплая, как её обладатель. Сейчас она медленно окутывает тёмную и мрачную, что окружала Мукуро. Рокудо смотрел завороженно, как его вязкая, словно грязь, перекидывается и пачкает, пачкает, пачкает. Тсунаёши не ненавидел его. Тсунаёши не презирал и не винил. Он был таким Тсунаёши. До мозга костей. До звенящего хруста в пальцах. — Я буду рядом, — вкрадчиво срывается с губ Савады. Легко, но от этого не менее решительно. — Буду, ты меня слышишь, Мукуро? — Я — калека, Тсунаёши-кун. Урод. Тебе не… — Заткнись! Не смей… — Не смей жалеть меня! Мне это не нужно, — срывается в ответ Рокудо, отворачиваясь в сторону и закрывая глаза чёлкой. — Я не жалею… — Жалеешь. Жалеешь и винишь себя в том, что произошло. Не надо этого! Я выжил и пережил это! Сам! Слова хлестнули. Винит. Винит и ненавидит себя за свою слабость, за то, что ничего не может сделать. Иррациональное чувство презрения и собственной никчёмности из-за того, что родился поздно, стал Боссом не в то время, не смог, не сберёг, выжигает изнутри где-то в области рёбер, поднимаясь к горлу жгучей обидой. - ...не могу оставить тебя! Я… Это мой эгоизм и ничего более! Не жалость, не сострадание. Хочу, чтобы ты был рядом! Мукуро плотно сжимает губы. Он не хотел, чтобы дошло до этого. Не хотел заставлять говорить подобное, но вынудил. Савада, милый и добрый Савада. Готов выставить себя полным ублюдком и подлецом, желая вытащить, помочь и спасти Рокудо от призраков прошлого. Мукуро — не дурак, и он это понимает. Не дорос ещё Тсунаёши, чтобы дурачить столь очевидными махинациями. — Дурак, ку-фу-фу-фу, — разносится по комнате смех Рокудо, когда его заключают в объятия.

***

Скуало чувствовал себя не в своей тарелке. Вечер оказался на удивление… спокойным? Босс вёл себя адекватно. Они поговорили о грядущих действиях, обсудили деловые встречи главы Варии и построили практически до самого конца его расписание на ближайшую неделю. Казалось бы, что в этом необычного? Просто рабочий день. Один из многих. Но что-то явно изменилось. Что-то в них самих. Внутри. Сейчас, когда они сидели, как в тот самый день, на полу перед большими окнами с двумя стаканами виски, в голове пролетал сегодняшний день. Скуало умаялся перед встречей с Занзасом, не зная, чего ожидать и к чему готовиться, а прошло всё вполне хорошо, пусть и довольно необычно. — Спасибо за вечер, чёртов Босс, — решил вдруг поблагодарить Суперби, стараясь не думать о том, как неловко это выглядит. — Но в следующий раз, если решишь устроить свидание, давай, обойдёмся без всех этих ресторанных замут… слишком уж это вычурно. — И что мы, по-твоему, должны делать? — серьёзно спросил Занзас, не допуская, кажется, и мысли о том, насколько двусмысленна его фраза. Он не представлял себе в действительности, что делать и как вести себя со своим подопечным. С девушками всё было ясно. Подарок, ресторан, постель — шаблон, не предающий многие годы. — Врооой, а чем тебя не устраивает обычные посиделки, как сейчас? — Пусть будет так, — сказал мужчина, внутри выдыхая с облегчением. Пока всё просто и без заёбов. Находиться друг с другом после раскрытия всех недомолвок стало легче, если не сказать необходимее. Оставался ещё неприятный осадок от предыдущих «отношений», но он, скорее, больше выражался в понимании, что это второй шанс, что попытка уже была и она была настолько провальной, что многим и вовсе после такой хотелось бы не видеть друг друга вплоть до следующей жизни, а они, как два одиноких скитальца, решили попробовать построить на пепелище свою обитель. И этот шаг был более значимым. Он потребовал куда больше сил и храбрости. Ни Занзас, ни Скуало не торопились говорить слова любви. Между ними было нечто крепче, нечто весомее и реальнее. Клятва преданности.