Я буду с тобой, мусор

Просчитать все возможные варианты, предугадать шаги врага и удержать в голове все детали. Реборн никогда не любил заниматься этим, слишком уж трудозатратно, но доверить кому-то ещё не было возможности. Много стоит на кону. Помощь одной умненькой скряги сейчас была бы кстати, но она палец о палец не ударит в сторону лишней работы. Своё она сделала и сделала с блеском, как и всегда. Знал бы годами ранее Тимотео, что из несуразного мелкого информатора вырастет такое… ни за что бы не упустил из виду. Как жаль, как жаль. Быть может, и жизнь самого Реборна была бы иной? Предаваться мечтам нет времени, нужно как можно быстрее проверить и утвердить план действий и избавиться от врага и растущего с невероятной скоростью соперника. Вария окажет помощь - и можно её убрать, великоват риск дать им подняться с колен. — Того глядишь, и у меня будет шанс вернуть её… — с усмешкой бросил Реборн, думая вслух. Всё решат правильно разыгранные карты. Осталось подобрать нужный момент. — Колонелло, у меня есть работёнка для тебя, — коротко отчеканил Реборн после долгих гудков в телефоне. — Надеюсь ничего грязного, кора? — спокойно, но с нотками беспокойства ответили на другом конце. Ощутилась сталь. — Лар вот-вот должна родить, проблемы мне ни к чему, даже по твоей просьбе. — Ничего такого. Все детали потом. Жду тебя. Реборн давненько подумывал об отставке своего старого друга и его жены. Не хотелось бы, чтобы с ними произошло что-то. Им обоим и без того пришлось многое повидать. Бывшие военные. Бывшие наёмники. Убийцы по призванию. Но ведь и они заслуживают спокойной жизни в каком-нибудь милом домике, скажем, в Ницце? Улыбка тронула губы Реборна, когда его воображение живо подкинуло то, сколько будет возмущений от этой парочки. Лар будет в ярости. — А где же моя спокойная жизнь в Ницце? — тихо пробормотал Реборн, вздыхая и в мыслях представляя отдохнувшую, посвежевшую и… такую счастливую Мармон рядом.

***

Кладбище было западного типа. Расположенное вдали от городской суеты, оно было обнесено высоким витиеватым забором из чёрного чугуна, который местами может и был слегка погнут, но не терял величественности и толики устрашения. Вся территория была тщательно прибрана, так что надоедливые заросли травы и сорняков отсутствовали. Старые могилы немного осели, а памятники, поставленные «в память тому-то», покрылись слоем пыли. Тихий ветер стонал, словно запутавшись в ветвях деревьев, создавая впечатление, что это души мёртвых поют свою вечную песнь, полную тоски по былым временам. Кладбище — это отдельный мир с отдельными правилами и своей атмосферой. Время здесь течёт иначе, замирая, словно испугавшись безумного потока. Это место полно ярких воспоминаний, что ныне приносят либо тупую, ноющую боль, либо грустную улыбку за вуалью безысходности. Именно это место служит напоминанием бесконечной глупости понятия «вечность». Сложный химический процесс превращает некогда живую личность лишь в дурнопахнущую жидкость и груду костей, будто насмехаясь. Хаято не любил это место. Просто не мог принять даже спустя годы, что костлявая забрала Его. Ведь, казалось бы, только недавно они ругались, как в школьные и студенческие годы. Казалось бы, недавно сам Гокудера относил Ури к Нему, уезжая в очередную командировку с Джудайме. Казалось бы, недавно челюсть Хаято сводило от злобы при виде этой придурковатой улыбки, что вносила в его жизнь нечто светлое и красочное. — О, и Вы здесь, — тихо подал голос Гокудера, видя знакомые вихры. Удлинённые тонкие пряди развевались на ветру, словно атласные ленты, привязанные к шестам на фестивалях, что раньше так любил сам Десятый. — Гокудера, — как-то потеряно сказал Савада, глядя на то, как Хаято опускается на колени и кладёт пышный букет лилий. С бархата белоснежных лепестков стекали маленькие капельки воды, ударяясь о светлую обёрточную бумагу. Тсунаёши частенько встречался в этом месте с Гокудерой. Их тянуло сюда, как магнитом. Поразительная сила мёртвых приводила живых, будто тем самым желая показать свою влиятельность даже в мире, где властвует отнюдь не она. — Что-то случилось? — поднося увесистую зажигалку со сверкающим стальным гербом Вонголы к сигарете, спустя некоторое время спрашивает Хаято. Он давно заметил, что его Босса гложит какая-то проблема. Въедливая и болезненная. Печально, конечно, что Десятый не решился поговорить о ней со своим советником, правой рукой, да и просто лучшим другом, но в этом ведь весь Тсуна? Добрый, заботливый и не желающий приносить окружающим и малейших неудобств. Когда-нибудь всё это станет его последним гвоздём в крышку гроба, и Гокудера страшится этого больше всего. Потери Джудайме он явно не перенесёт. Савада молчал, глядя на выбитые на плите годы жизни Такеши. Так мало. Так ничтожно мало. На душе с новой силой заскреблись кошки, звонко и плачуще завывая. — Тсуна, — звук собственного имени вырвал из холодящего оцепенения. Гокудера редко позволял себе называть своего Босса по имени. В хриплом низком голосе мягко звучало беспокойство. Друг не давил, лишь мягко подталкивал высказаться наконец, поведать, что же гложет последние месяцы. — Я… как ты думаешь, Ямамото простил меня? — выдал мучающий годами вопрос, который так хотел, но так боялся Савада. Внутри что-то с треском ослабило хватку и не сдавливало больше до судорог. Но Тсуна не был бы самими собой, если бы не спохватился. — Хиии! Прости! Я не должен был… Не у тебя… — Тсуна… — одним только словом прекратил весь этот поток извинений Гокудера на выдохе. Едкий дым привычно обжигал горло и клубьями скользил между сухих губ. И вдруг, положив руку на плечо Савады, громко сказал: «Эй, бейсбольный придурок! Сколько времени прошло, а я почему-то чертовски уверен, что ты всё также идиотски улыбаешься где-то там! Небось играешь целыми днями в этот свой бейсбол…» — Гокудера… — вырвалось у Тсуны. Он с удивлением и какой-то щемящей радостью наблюдал за тем, как его друг, словно и нет проблем, словно им не пришлось пройти через многое… говорит. — Ямамото, не волнуйся за нас, и смотри, как мы станем счастливыми! И… надеюсь, когда мы встретимся там, ты проведёшь нам экскурсию и мы вновь будем гулять все вместе… ну, помнишь, как тогда в школе… — голос становился тише, а в уголках глаз можно было заметить маленькие капельки влаги. Савада никогда прежде не видел такого Гокудеру. Он был сдержан, когда узнал об авиакатастрофе. Был сдержан, когда искали обломки и… тела. Был сдержан, организуя похороны. Был сдержан в проливной дождь, глядя на то, как гроб засыпают землёй. Промокший до нитки, единственный среди пришедших без зонта. Только едва заметное движение скул выдавало то, сколько сил ему требуется приложить, чтобы не упасть на колени и не разреветься, как маленькому. По-детски открыто — взахлёб. Сейчас же он искренне улыбался, грустно, но искренне, словно тем самым отпуская наконец того, кого… любил. Тсунаёши и сам не заметил, когда по его щекам начали катиться слёзы. Гокудера показал, напомнил, что кто-кто, а уж Ямамото никогда не стал бы винить никого, он бы… улыбнулся так, как может только он.