Я буду с тобой, мусор

***

      Прошёл ещё месяц и Скуало честно пытался решиться на встречу с другом, он даже перебрал кучу информации о Беле, о его родителях, компании и даже Рассиэле. Последний тоже, как оказалось, также не обделён матушкой-природой и был не менее гениален, чем его брат, но работал немного в иной отрасли. Рассиэль являлся известным стилистом, пусть и не особо своим внешним видом походя на человека из сферы создателей образов. Так выглядел скорее Бел — небрежный в отношении одежды, но умудряющийся выглядеть всегда со вкусом, словно со страниц последнего выпуска глянцевого журнала. И какой из него врач? Врачи в представлении Суперби были аккуратными и педантичными, как Рассиэль, будто выглаженными и натянутыми по струнке ровно. Такие сверкающие своей идеальностью и безупречностью создания не с этой планеты. Нет, художник ни в коем случае не хотел сказать этим, что Рассиэль лучше, нет. Даже за ничтожный час общения с братом друга, парень мог заручиться, что второй наследник фирмы Каваллини был тем ещё склизким типом. Просто всё в этой семье для Ску было каким-то парадоксальным, запутанным до невозможности. Конченный раздолбай Бел со своей бардачной личностью — гениальный хирург с длинным послужным списком, а его брат чёртов педант и перфекционист с обсессивно-компульсивным расстройством — выдающийся стилист, создающий такое безобразие из людей, что никому и не снилось. Эти двое рушили всё представление парня о людях. Первое впечатление, конечно, бывает обманчивым, но чтобы целый образ жизни никак не состыковывался, противореча одно другому, к такому привычный уклад мысли Ску был не готов.       Самочувствие за этот месяц значительно ухудшилось: ноги стали подкашиваться чаще, температура в позднее время суток подымалась и сбить её становилось сложнее, а от головокружения начинало уже подташнивать. Но Суперби продолжал работать допоздна, приходя с работы к дверям Бела и стоя под ними по одному, а, порой, и паре часов, не решаясь постучать. Кисть и полотно тосковали по своему хозяину также, как и нормальная пища, которой Скуало стал всё чаще предпочитать дополнительную подработку или же прочтение новой статьи о семействе Каваллини, главы которой медленно, но верно шествовали в лапы костлявой в чёрном плаще. Художник прекрасно понимал, что ему нужно, как можно скорее, поговорить с другом, но что именно сказать в этой ситуации парень понятия не имел. Что может сказать подросток, не способный разобраться с собственными проблемами, которого силой вытеснили во взрослую жизнь, тому, кто сам ворвался в неё с блеском справляясь с огромным количеством трудностей, что подкидывает судьба? Ничего. Слишком уж большая пропасть между ними и дело было даже не в наличии денег и статусов, а в жизненном опыте. И если до этого Скуало наивно полагал, что у кого-кого, а уж у него-то этого опыта «взрослой жизни» побольше, чем у Бела, который умело создавал образ этакого «капризного принца, то сейчас осознание истинной постановки дел сильно било по гордости, что всегда, как говорилось прежде, оставалась победительницей в приоритетах по жизни Суперби. Но совесть тоже была не робкого десятка и больно вгрызалась в душу, не давая спать в выделенные скромные часы. Картина для выставки так и осталась девственно чистым полотном. Мысли путались, сбивая одну другой и вскоре Суперби понял, что так продолжаться не может и он обязан собрать все силы в кулак и найти слова для своего единственного друга.       В субботний вечер художник купил бутылку вина, заведомо зная, что Бел раскритикует её в пух и прах, и пришёл к знакомым дверям. Постучал, но спустя пару минут ему так никто и не открыл. И через десять минут. И пятнадцать. И даже двадцать. Скуало решил, что блондин просто решил прогуляться. Выходные же, не тухнуть же дома. Однако прийдя на четвёртый день, беспокойство накатило с новой силой. — Врооой, где его черти носят? — прорычал подросток, кидая тоненькую куртку на диван и устраиваясь на нём же. Старые пружинки жалостливо скрипнули под тяжестью тела. Тела, которому всё тяжелее и тяжелее давалось отодрать себя от горизонтальных поверностей утром. Тела, которое каждый новый день встречало, как новую изощрённую пытку. Тела, уставшего до мозга костей, как в физическом, так и в ментальном плане.

***

      Занзас последние несколько месяцев рвал и метал, конечно, а кто бы не разозлился, узнав, что управление компанией, которой он отдал всю свою жизнь, пусть и не такую длительную, как у его приемного отца, перейдёт какому-то жалкому сопляку, мусору, если будет угодно, Саваде Тсунаёши. И так после очередной попойки и битья стёкол в дуэте с парой десятков служащих в главном офисе, уже бывшего наследника «Vongola corp», но всё такого же любимого сына, «Девятый» отправил на отдых в тёплые страны.       «Наивный старикашка», — думал Занзас, устало плюхаясь на кровать в своей квартире, вернувшись из «отпуска». — «Отпуск», как же… чёртов старик, сослал меня в какую-то дорогостоящую жопу и думает, избавился… Пф. — Босс, может хотите принять ванну? — учтиво поинтересовался Леви, глядя с восхищением и, возможно, толикой фанатизма на мужчину, аура которого просто кричала о том, что её хозяин властен и силён не по годам. — Мусор, съебись отсюда, и передай всем, чтобы в ближайшую неделю я в радиусе километра не видел рядом подобных тебе, — в своей манере дал указание Занзас, не удосужившись даже взгляда бросить на своего служащего, не говоря уже о том, чтобы просто глаза открыть. Он устал и предательство отца в виде ссылки к чёрту на кулички, отнюдь, не прибавляло сил. Всё летело в тартарары. В его тридцать два от Занзаса успела уйти жена, брак с которой был для мужчины лишь выгодной сделкой. К счастью, мелких спиногрызов завести они не успели. Фирма, в которой его ждало кресло директора, внезапно перешла в руки какого-то мусора с глазами ребёнка и соответствующими повадками. В итоге, что мы имеем — проснувшуюся алкогольную зависимость и неуёмную жажду рвать, метать и убивать. — Будет выполнено, Босс, — поклонившись, сказал мужчина в строгом костюме. Леви был преданным секретарём Занзаса и ушёл из фирмы вслед за ним, не видя дальнейших перспектив оставаться там, где не смогли разглядеть настоящего главу самой крупной в стране корпорации. Леви действительно искренне недоумевал, как «Девятый» мог быть настолько слеп к умениям Занзаса управлять компанией и решать все проблемы, пусть и не без крови. Босс мог сделать всё, он находил выход даже из особо сложных ситуаций, когда всем вокруг, кажется, что это конец и даже идти ва-банк нет смысла. — Но Вы же помните, что Вам обязательно следует появиться на встрече с… Савадой. — Где? — как можно кратко поинтересовался брюнет, подавляя в себе пламя ярости, которое жгло изнутри. Уж Тсунаёши-то должен понимать, что лишние встречи ни к чему хорошему не приведут, как минимум к увечьям со стороны новоявленного «Десятого». — На выставке в марте по случаю вступления… — договорить Леви-А-тан не успел, так как его перебил Занзас, не желающий даже слышать об этом злосчастном дне. Дне, когда для него всё будет кончено. — Да-да, буду, а теперь вон отсюда, мусор! — рявкнул Занзас, снимая дорогие наручные часы и безо всякого сожаления бросая их в стену. — Хотя, стой, принеси мне сначала виски.

***

      Вот уже неделю Скуало приходил к Белу, но результата у этих визитов так и не предвиделось. Только позже по случайности парень увидел своего друга по телевизору, который должен был работать в кафе ради увеселения посетителей, но справлялся с этой функцией плохо. Бельфегор уже вторую неделю находился за границей, проходя очередную стажировку у какой-то особо важной шишки в области медицины. Суперби не стал особо вслушиваться в интервью той самой «важной шишки», беспокоясь ещё больше за своего друга. — К сожалению, Бельфегор Каваллини отказался давать интервью… — протараторила ведущая со смазливым личиком. «Когда это его Величество Бельфегор упускал возможность покрасоваться? Кто-кто, а уж Бел бы не стал отдавать свои полчаса славы какому-то врачу просто так», — снова забил внутри тревогу подросток, с усердием и даже некоторым остервенением протирая столы влажной тряпкой от крошек и прочих доказательств свинства посетителей. Внутри помимо беспокойства клокотала злость на весь мир, на его несправедливость и ложь, которыми окутано, как казалось всё вокруг, куда ни глянь. Усталость и стресс, которые копились внутри парня и давили своей тяжестью на хрупкие плечи подростка, выплеснулись и преобразовались в иную форму. Кажется, Скуало теперь знал, каков будет сюжет его картины на выставку.