Я буду с тобой, мусор

Это началось. Снова. Душераздирающие крики вперемешку с всхлипами. Привычно нашарить оставленные рядом с кроватью тапочки, отворить дверь в соседнюю комнату и быстрыми шагами рвануть к чужой постели с балдахином. Он уже не боялся, как это было в первый раз. Он уже не ощущал, как по телу пробегает липкий холодок страха при виде фигуры, скрючившейся в непонятной ломанной позе, и глаз… Безумных, утопающих в слезах, что крупными градинками стекают по щекам, очерчивая дорожку влажным следом за собой. Ночь была единственным временем, когда мальчишка, да и вообще хоть кто-то, мог разглядеть их. Но Франа это открытие совершенно не радовало. Со стороны всё выглядело в лучших традициях обыкновенного дурдома. Медбрат со скучающим выражением лица, ибо это далеко не единичный случай, подходит к больному в момент приступа особого буйства, от которого с непривычки у неокрепшей психики мог случиться похожий срыв, и хватает за руки. Вот только медбрат маловат и буйный вполне адекватный гениальный хирург. Днём. А ночью, будто по мановению волшебной палочки, съехавший с катушек псих, напрочь забывающий с восходом солнца о том, что происходило ранее. — Убил. Они мертвы, — крики сходят на нет, превращаясь в жуткий шёпот. Слабое тепло прижавшегося маленького тельца действует успокаивающе, но не настолько, чтобы забыться. Забыться в нём и освежающем аромате яблок. Фантомный, мерзкий, стальной запах продолжает свою борьбу за доминирование, но неотвратимо отступает, как и дрожь, бьющая изнутри. — Всюду их кровь. И я в крови. Она расползается и змейками проникает под кожу… Прекрасная. Ты же видишь это? — Вижу, семпай, — это был единственный пациент в практике психолога, которому подыгрывать было тяжело. Ему встречались разные случаи: аварии, пожары — где оставался в живых всего один; изнасилования, жуткие обряды каких-то чудиков — где жертвы с трудом осознавали, что всё ещё в этом мире. Бывали даже люди, на глазах которых совершали самоубийство близкие. Врачи тоже имели место быть, конечно, пусть и не имеющие столь прекрасную карьеру и родословную — обычные, но, как правило, они не затягивали. Один-два визита, и они снова окунались в тяжёлую атмосферу бесконечной надежды, огромной ответственности и удушающего бессилия. Психолог даже назвал бы их «железными», если бы сам воочию не наблюдал то, как, порой, они мучаются. Несколько раз Фран уже успел проклясть себя за решение в один злополучный день остаться ночевать у Бела. Увиденная картина и чувства, обуревавшие его в тот момент, до сих пор предстают перед глазами яркими вспышками. С того дня он не мог оставлять блондина наедине с его же сумасшествием.

***

С увольнения Скуало прошло чуть меньше месяца. Занзас с ужасом понял, насколько гармонично мечник вписался в канву его повседневности. Тишина звенящей сукой мстительно забивалась в уши Босса, который, в свою очередь, начинал медленно сходить с ума. Казалось, вот-вот раздастся по коридору громогласное и ставшее таким родным «Врооой» и начнутся крики на тему того, что «какого хуя, никто в этом долбанном офисе не работает?!». Через несколько минут должна открыться дверь с ноги, и Босса Варии начнут пилить и отчитывать, время от времени напоминая о встречах, назначенных на сегодня-завтра, о которых мужчина тут же забудет. Да и зачем ему помнить, если есть Суперби. Был. Рядом лопочет себе под нос какую-то муть найденный Луссурией парнишка-секретарь. Тридцать четвёртый по счёту. Кто-то сбегал сам, кого-то увольняли. Кто-то ушёл целым, а кому-то повезло меньше. Иногда намного. — Твою ж мать, Луссурия, забери этого бесполезного уёбка! И где ты их только берёшь?! — яростно взревел Занзас на только-только вошедшего после стука мужчину. Как же они его раздражали. Бесполезные нытики, не умеющие вести дела. Мусор. Другого слова и не подобрать. Босс просил семь минут назад бутылку виски, и что они ему принесли? Ни-че-го. Суперби бы уже давно схлопотал за это пару стаканов в голову, хотя нет. Скуало бы даже не допустил такого. — Ну, уж точно не караулю их в подворотнях, Занзи, — Луссурия по-прежнему не мог прекратить злиться на Босса за случившееся, не переставая плеваться ядом, порой, пусть и сам того не желая. Мало того, что он уволил весьма ценного сотрудника и хорошего, по мнению модельера, «милашечку Ску», так ещё и заставил найти ему замену. Нет, замену можно найти кому угодно: секретарю, начальнику охраны, главам отделов, кадровику, но не тому, кто всех их объединяет, а уж тем более, когда к этому «кому-то» неровно дышит сам Босс. — Если тебя все так не устраивают, верни, наконец, Скуало! — Отъебись, Лусс, — вкрадчиво бросил Занзас, злобно зыркнув исподлобья на модельера. Ему уже порядком надоела эта тема с возвращением. Он старался не думать о наглом художнике, а тут ещё эти настырные мудаки: Луссурия, главы отделов и даже, виски упаси, Леви и Мармон. Информатор ссылался на то, что «такого преданного работе придурка, готового пахать круглыми сутками и терпеть постоянную тиранию, больше нет», а Леви взвыл от количества неожиданно навалившейся на него документации. Мужчина разгребал горы чужих отчётов и составлял их сам, искренне недоумевая, как раньше это делал молодой парнишка, умудряясь при этом хорошо учиться и сопровождать Занзаса. Леви готов был даже, скрепя сердце, мысленно причислить Суперби к лику святых. — Лучше принеси мне виски и найди другого. — Тц, — цыкнул Луссурия и поставил внушительных размеров бутылку на стол. Знал же. — Скоро в городе не останется ни одного агенства, готового предоставить тебе помощника. Сколько можно-то? Может, хотя бы разъяснишь, в чём дело? В голове Босса всплыл вечер, испорченный стариком. Занзас задумался и не заметил, как модельер ещё раз фыркнул и ушёл, хлопнув дверью.

*flashback* — Ты же понимаешь, что, встав во главе фирмы, ты не сможешь так легко распоряжаться своей личной жизнью? — Тимотео спокойно излагал мысли, глядя на приемного сына с той же заботой, что и несколько лет тому назад. — Этот парнишка, Суперби Скуало, очень интересный молодой человек. Талантливый. Возможно, через несколько лет его картины будут стоить миллионы. — Я не понимаю, о чём ты, маразматичный старикашка, — злее обычного прорычал Занзас, выпивая стакан янтарной жидкости залпом. Горло обожгло. — В чьих-чьих, а в твоих советах я совершенно не нуждаюсь. — Тебе-то действительно абсолютно всё равно, какова будет твоя репутация, а о мальчишке-то ты подумал? Ему же едва перевалило семнадцать. Ты же старше него на пятнадцать лет! Одумайся. О вас неминуемо поползут слухи, полетят в печать скандальные статьи, и хорошо если он сможет нормально закончить институт, а что дальше? Ты наиграешься и бросишь, а он что будет делать с покорёженной судьбой? Как художника его будут поливать грязью за связь с тобой, уличая в том, что всё куплено, а сам он ничего не стоит. Хорошо, допустим, он станет простым работягой, и ты хочешь, чтобы он так и сдох, сгубив свой талант? *end*

Занзас никогда не думал о том, о чём говорил старик. Он просто брал то, что так сильно хотел. Как и в тот вечер. Босс Варии был ослеплён яростью после разговора с Тимотео, и сам не заметил, как в мыслях судорожно стучало: «Мой! Он мой!». Утром, разумеется, совершённое ночью не казалось такой хорошей идеей, но как же упоительно сладко было держать в руках горячее и гибкое тело. Строптивый, непоколебимый и только ЕГО. Мужчина не переставал грызть себя и совершенно бы не удивился, отправь ему Суперби после всего заявление на увольнение почтой, не соизволив встретиться лично. Однако художник в очередной раз показал клыки, как и всегда, огорошив своим поведением. Ни злобы, ни криков — исключительно вежливое игнорирование, в то время как в глазах язычками пламени играет ярость. Создавалось впечатление, словно Занзаса не хило припечатали книгой «Субординация для чайников». И, когда неудавшийся Босс Вонголы успокоился, прикидывая, как загладить свою вину, началось. Скуало заметно осунулся, взвалил на себя всю работу, до которой мог дотянуться, синяки под его глазами стали устрашающими, даже лёгкие пошатывания не укрылись от главы Варии. Он медленно, но верно превращался в того, кем был до встречи с Занзасом. Это повергло в тихий ужас. Занзасу пришлось с трудом признаться себе, что его беспокоит состояние мечника. Это стало спусковым крючком. Занзас сломал много жизней и не хотел портить ещё и Скуало. Особенно его. Это не могло больше продолжаться. Не такую жизнь хотел показать мужчина парнишке. Тяжело пришло осознание того, что всё кончено. Не будет больше криков, которые кажутся сейчас до нелепости заботливыми. Не будет пронзительных взглядов глаз цвета стали. Не будет грубых тычков под рёбра за неуместно сказанную фразу во время деловой встречи. Не будет ворчания по утрам на то, что Суперби пришлось ехать за «чёртовым Боссом чёрт знает куда». Не будет больше злостных нецензурных шипений за то, что Занзас слишком сильно тянет за длинные волосы, настолько увлекательно серебрящиеся задорными зайчиками на солнце, невольно заставляя вспомнить детство с лупой и муравьями. Все эти «не» вызывали на душе невыносимую тоску. Хотелось выть, кричать и ломать. Но он принял решение сам. Усталость Суперби стала лишь поводом среди множества причин. И увольнение — это не простой порыв смазливо-сопливой «нежности», это результат долгого взвешивания всех «за» и «против». И только в нижнем ящике стола покоились две стопки небольших визиток, напечатанных несколько месяцев назад, которые так хотелось торжественно вручить Скуало. Мужчина обязательно выбросит их, как представится случай. Позже. Обязательно. Да, Занзас прост: решил за двоих, ничего не объяснил, взял и уволил к чертям. Он был ублюдком и сволочью для многих, так какая разница — одним больше, одним меньше? Вот только сдерживаемый до зубного скрежета вой добивает. Для Скуало не хотелось быть ублюдком и сволочью. Ни капли.