Я буду с тобой, мусор

Савада знает, что он вовсе никакой не особенный. Он меркнет, словно маленький зачёркнутый шрифт в большом и ярком объявлении, на фоне тех, кто его окружает. Однако юному Боссу Вонголы ни капельки не обидно и даже не завидно, как ни странно. Он просто смотрит на своих друзей и где-то глубоко-глубоко в сердце благодарит судьбу за то, что всё сложилось так, а не иначе. Да, он может ныть и плакаться Реборну, как и прежде, о том, что его это достало, что он не хочет такой ответственности, что ему претят все эти уловки и заговоры. Но сам понимает, что ничего не изменится, что жребий брошен, а колесо жизни продолжает набирать обороты. Савада Тсунаёши — самый молодой Босс за всю историю «Vongola corp» и единственный, кто был принуждён к этому. Его не спрашивали, желает ли он встать во главе огромнейшего конгломерата, и он не вырос, как большая часть начальства, с золотой ложкой во рту. Просто однажды в один прекрасный солнечный день его жизнь изменилась. Раньше он думал, что так бывает только в фильмах: приходит некий подозрительный тип в деловом костюме-тройке и шляпе с оранжевой лентой в придачу, и бам! На бедного, некогда заурядного старшеклассника, коего именуют «Никчёмным Тсуной», валится целая вереница невероятных в своём проявлении событий, в которой он находит тех, за кого сейчас готов, не задумываясь, отдать жизнь. Хотя, если так подумать, он уже отдал, размашисто подписав своей маленькой рукой контракт с Вонголой, выступающей здесь в лице Дьявола, где жизнь — есть душа. Они умело лавируют по рынку, играя драгоценными бумагами, ставя под удар не один филиал с сотнями сотрудников, у которых семья, маленькие дети, больные родные и т.д. Конкуренция растёт, компании-соперники становятся сильнее, а партнёры, порой, уходят или, что хуже, предают. Но они выпутываются, они — Вонгола, потому крепко держат в своих руках лидерство. Савада вздыхает — вроде бы, ему не о чём жалеть. Рядом с ним его друзья, он помог уже множеству хороших людей, воспользовавшись своим влиянием. Вот только отчего с каждым шагом, с каждым подписанным документом кажется, будто невидимая золотая петля на его шее затягивается? Тсунаёши знает, что ещё не раз ему придётся перекраивать себя ради близких. Спасибо уважаемым Тимотео и Реборну. Савада допоздна засиживается в кабинете, стараясь унять очередной приступ истерики, прочитав письмо от уволенного впоследствии реструктуризации анонима. Юный Босс в немом ужасе зажимает узкой ладошкой рот, боясь то ли взвыть, то ли засмеяться. Ещё одна сломанная под натиском повседневности жизнь. Ничего нового — многодетная семья и глава семейства, проработавший в Вонголе одиннадцать лет и уволенный в силу замены его молодым специалистом. Слова ненависти, ворох проклятий, а как итог — прощальная записка с подозрительными тёмно-красными пятнышками в уголке. Тсунаёши холодно, словно призраки всех, кто пострадал по его и не его вине, собрались вместе и окутывают его облаком своего морозного дыхания. Дыхания смерти. — Тсунаёши, — обеспокоенный хриплый голос и выглядывающая из-за двери знакомая макушка-ананас. - Оя, значит, я не все успел забрать… Мукуро не нужно спрашивать, что произошло. Он знает. Его нанимали, чтобы он помогал справиться с этим, помогал стать юному Вонголе жёстче. Сильнее. Вместо этого Рокудо лишь «нянчится», по словам Реборна, который и обещает уволить никчёмного психолога. Блеф, но внушительный. — Я хочу тебе помочь, Тсунаёши, — повторяет Мукуро, но шатен не верит и продолжает стеклянными глазами смотреть в пустоту. Психолог лишь усмехается с горчинкой и, вздыхая, садится на крепкий дубовый стол перед креслом Савады. Он всё прекрасно понимает. Понимает, что сделал плохого столько, что доверять ему — несусветная глупость. Рокудо говорит и говорит, обволакивая своим бархатным голосом и ворохом метафор, олицетворений, да и попросту волшебных выражений, и Тсуна отдаётся этому словесному туману иллюзий. Закрывая глаза, юный Босс Вонголы внимает каждой букве, каждому знаку препинания, всего лишь на один вечер, на один короткий вечер сдавая позиции. Завтрашнее утро встретит таким же отчаянным неверием, а сейчас он только расслабляется. Мукуро рассказывает какие-то нелепые сказки о том, что они выберутся и всё непременно будет хорошо. И за эту ложь, сказанную до одури приятным голосом, Савада готов платить любые деньги, готов прощать любую фальшь и даже сквозь пальцы глядеть на то, как этот треклятый Рокудо предаёт. Обладать таким голосом — преступление, не иначе.

***

В тёмном коридоре главного здания «Vongola corp» тишина пробирает до мозга костей и выстукиваемый мерный ритм каблуками строгой обуви становится оглушающим несмотря на лёгкую походку обладателя классических кожаных туфель. В обоих концах коридора горит тусклый свет охранного пункта, расположенного на каждом этаже высотки и офиса Босса. Рокудо нужно всё тщательно обдумать, взвесить, но только Бог знает, как ему не хочется, а ведь анализ некогда был его любимым занятием. — Ку-фу-фу, кого я вижу… Кёя, до сих пор батрачишь? — невзначай, вновь натягивая привычную улыбку-ухмылку, спросил психолог, подходя ближе и останавливаясь рядом с молодым человеком. Высокий рост, крепкое, но не перекаченное телосложение, длинные ровные ноги и… «смазливая мордашка» — подначивал всегда этого занятного парня с суровым выражением лица Рокудо. — Вижу, вышел на перекур? Зря ты так, знаешь ли, курение убивает…, а с твоими-то слабенькими нервами ты, наверное, не меньше пачки употребляешь… — Опять пудрил мозги Саваде, — не вопрос — утверждение, и тон такой, что не возникает сомнений, что этот разговор Хибари ненавистен и омерзителен. Мукуро привык, и его даже забавляет это. Кёя не плюётся ядом, не считает нужным опускаться до сарказма, не лебезит и не играет. Он серьёзен и прям, как лом. В школьные и университетские годы психолог списывал это на молодость, но сейчас он мог с толикой восхищения выдохнуть. Это не юношеский максимализм, это его принцип. И этот принцип был выточен в нечто холодное, но прекрасное в своей морозной отчуждённости. — Всё такое же мерзкое травоядное. Слизняк. Мукуро готов был поклясться, что не будь безупречных манер у Хибари, он бы сплюнул, едва вымолвив эти слова. Слишком грязно. Слишком для этих тонких бескровных губ, чётко очерченных так, словно Кёя — не человек, а произведение искусства. Они никогда не были друзьями, даже проучившись вместе больше восьми лет. Этакая мини-бесконечность, наполненная злым безразличием и холодной ненавистью. Рокудо не выказывал открыто, но чувства Хибари были обоюдны. Психолог саркастично насмехался над «наивным-мальчиком-Кё», в мыслях разбивая собственные кулаки в кровь об это до жути идеальное лицо, стирая за алой пеленой мужественные, но не лишённые изящества черты. Только в мыслях. В действительности Мукуро продолжал скалиться и отпускать шуточки. Не хватало ему ещё сорваться и перейти к грубому насилию, а Хибари бы и рад разбить «наглому-мерзкому-травоядному» нос, не забыв оставить памятный фингал под одним из разноцветных глаз. Нет, Рокудо не предоставит такой радости, не даст увидеть свою слабость в момент падения проверенной временем маски, когда абсолютно точно сорвёт все тормоза и тёмным пламенем разгорится вся гниль, таящаяся внутри. — Зверёк тебе доверяет, хотя это и опрометчиво, но если ты его предашь… — Что? Убьёшь меня, милый Кёя? — хмыкнув, произнёс Мукуро, ощущая, как этот едва начавшийся разговор начинает надоедать, вставая поперёк, словно кость в горле. — Зачем об тебя марать руки? Своё наказание ты приведёшь в исполнение сам, а зверёк — он сильный, выкарабкается.

***

Белоснежный кабинет встречал своей идеальностью цвета: ни малейшего пятнышка, только бесконечно белые стены с едва-едва выделяющимися линиями углов. Солнечные лучи лишь усиливали всё это буйство яркости белого и отсутствия контрастов. В кожаном кресле сидел мужчина, отправляющий в рот тонкими изящными пальцами, один из которых был окольцован крылатым аксессуаром с внушительным камешком посередине, воздушные подушечки маршмеллоу. — Наши люди готовы к выходу. Объект прибудет в назначенное место, — отчеканил молодой парнишка с причудливой даже в таком месте стрижкой под горшок. Ровная чёлка прикрывала высокий лоб, а глаза, полные уверенности и преданности делу, горели решимостью с тонким налётом страха. — Вы уверены, что в этот раз план окончится успехом? — Разумеется, — пронзительный довольный взгляд фиалковых глаз, обрамлённых пушистыми светлыми, кажущимися невидимыми, ресницами, прошёлся по подчинённому изучающе. — Ты же играл в шахматы, Лео? — Да, но не совсем понимаю, как это относится к… — Подумай, как отразится на короле уход королевы с шахматной доски? — прервал тягучий, словно сладкая патока, голос подчинённого. — Полагаю, не самым лучшим образом, но нельзя забывать и о других фигурах. Несомненно, королева сильна, но опасностью со стороны других пренебрегать опрометчиво. — А что, если король, с тоской на сердце, сам предал свою королеву, отстранив от дел? — тонкие бескровные губы тронула улыбка чеширского кота. Ход сделан, и неожиданно для чёрных и белых в игру вступает третья сторона.