Я буду с тобой, мусор

Суперби чувствовал себя отвратительно, он бегал с этажа на этаж, раздавая указания якобы Босса и забирая документы для кого? Правильно, для «якобы Босса». Всю бухгалтерию со всеми его бездельниками, к счастью, взял на себя Мармон. Уж информатор быстро научил их считать, лишив премиальных и пары сотен долларов с зарплаты. Леви тоже не просиживал штаны, а разгребал завалы личных дел сотрудников, костеря на все лады Скуало за полную перестройку охранного отдела. Луссурия же, не сумевший привести опровержение на слова Суперби: «Я буду работать, но и ты не останешься без дела» и волоком затащенный в офис «НЕмилашечкой Ску», отвечал на звонки в качестве секретаря и иногда помогал по мелочи. Помощь варийцев пришлась как нельзя кстати и заметно поубавила количество трудовых часов, но всё же не настолько, чтобы можно было назвать график обычным. Изнуряющим — вот это очень даже подходящее определение. — Врооой, чёрт возьми, как меня заебали эти старикашки! Всего взглядом облизали пока я отчёт зачитывал, — вломился разъярённый парень, ослабляя узел простенького чёрного галстука. Купленные на службу три недорогих костюма служили и по сей день, сумев пережить все возмущения негодующего модельера. — Ску, не ругайся, просто инвесторам любопытно, — кладя в сумку мобильный телефон, успокаивал Луссурия. Видеть его в офисной одежде было довольно необычно. Впрочем, всю строгость наряда сбивали различные цветные шарфики с брошками, меняющиеся по двадцать раз на дню. — Пойдём, лучше пообедаем. — Я сейчас поеду в больницу. Хочу зайти к врачу и заодно проверить охрану. — Тебе нужно поесть, ты сегодня с шести утра в офисе, наверняка, не завтракал, — возмутился «мамочка всея Варии», скорчив недовольную рожицу и встав так, как обычно встают разозлённые на непутёвых детей матери — уперев руки в бока, вес распределяя на одну ногу, вторую отставляя в сторону. — Я и не ужинал, — с досадой подметил Скуало себе, но осёкся, поняв, что произнёс вслух. Ой, что сейчас будет… — Не ужинал?! — яростно раздалось из кабинета, стоило только Суперби быстро выскочить за дверь. Юный трудоголик пообещал мысленно, что обязательно перекусит по дороге в больницу, или уже в офис, или вечером, идя домой, или… потом. Точно потом.

***

— Лягушонок, как ты смотришь на то, чтобы жить с принцем? — внезапно подал голос Бельфегор. — Мне уже одного ряженного Вас достаточно, семпай, — пожав плечами, отмахнулся юноша, стараясь скрыть внутреннее напряжение. Он понимал, к чему может привести этот разговор, и чем он был, собственно говоря, вызван. Это не нравилось. Заставляло мысленно хмуриться в надежде, что сказанное Каваллини только шутка. — Лягух, будущие короли не повторяются, — раздражение рысью скользнуло во фразе. Бел не терпел отказов, а уж на те предложения, которые он делает впервые — тем более. — И славно, Вы тоже не повторяйтесь. — Лягушка. — Семпай, — вздохнул Фран и, через минуты молчания наткнувшись на задумчивое выражение лица (его половины) Бельфегора, решил пояснить сразу. — Меня не интересуют отношения. Совсем. Мне не нравятся ни девушки, ни парни. Люди для меня лишь объекты наблюдения: некоторые вызывают интерес, некоторые нет. Интерес, но ничего более. — То есть, ты хочешь сказать, что ты воспользовался принцем, как подопытным кроликом? — шипение сорвалось с губ тут же, выплеснув тем самым лишь 0,001 из всего раздражения и злости, что клокотали внутри ураганом. Титанические усилия потребовались Белу, чтобы сдержаться и не потерять свой королевский облик, но взамен чувству раздражения пришло непонимание. Как принцу можно было отказать? Да фиг с ним с принцем, — Рассиэлю, например, можно, — как он мог сказать «нет» самому Белу? Предыдущие партнёры готовы были свою душу продать, приложив к этому ещё парочку чужих, лишь бы остаться в покоях особы королевских кровей хотя бы до утра. Каваллини никто никогда не отказывает. Не отказывал. — Вы слишком серьёзны, семпай, — покачивая головой, произнёс психолог. По его лицу Бел сразу понял, что зря завёл этот разговор. Но эта тема действительно волновала принца. Ему не хватало определённости, устойчивости и стабильности в чувствах. Блондин не мог с уверенностью сказать, в каких отношениях они находятся. Как же просто всё было в детстве, целуешься с кем-то — и вот тебе, уже встречаетесь, а тут… живёшь с этим человеком, трахаешься, а что между вами происходит, не знаешь. — Прошу заметить, мы никогда не говорили о том, во что это должно вылиться, — голос Франа отдавал ужасающим холодом и безразличием. Ни единой нотки сожаления или сомнения. Только усталость. — Простите, семпай, но об отношениях речи не шло. Я и подумать не мог о подобном, Вы, всё же, не похожи на человека, который с одним/одной на всю жизнь или что-то в этом духе. Я ошибаюсь? — Не ошибаешься, — Каваллини впервые пожалел о своём разгульном прошлом — очень уж хотелось разбить эту ледяную корку опровержением. — Полагаю, вопрос исчерпан, — буднично продолжил Фран, словно они до этого разговаривали о погоде. — Мне нужно к учителю. До вечера, семпай.

***

Разговор с лечащим врачом ничего не дал, кроме новых опасений и безысходности, грузом осевшей на плечи парнишки, попавшему не в то место и не в то время, а может, и в то, но сейчас его положение совершенно не приносило радости. Супербри шагал по освещённому длинному коридору, который сопровождался большими окнами с правой стороны и рядом палат с левой. День радовал своей солнечностью и теплом. На голубом небосводе медленно плыли белые пуховые подушечки облаков самых причудливых форм. Пёстрые и не очень птицы вовсю счастливо щебетали о чём-то ведомом лишь им. Жизнь шла своим чередом, даже и не думая остановиться хотя бы на миг и дать передышку завертевшемуся в её бесконечных лабиринтах событий Скуало. Уже стоя напротив знакомой двери, на тонкой табличке которой было выведено имя, и по сей день терзающее душу, Суперби вздохнул. Заходить не хотелось. В палате удивительным образом царила пугающая своей умиротворённостью атмосфера, словно окутанный в десятки проводов уже… даже думать не хотелось. — Здравствуй, чёртов Босс, — непривычно тихо и приглушённо раздался голос после глухого хлопка закрывающейся за спиной двери. — Не стух тут ещё совсем, валяясь целый день? Тишина, взявшая на себя бразды правления на несколько минут, нарушалась только противным мерным писком приборов со множеством экранчиков, кнопок и рычажков. Пора бы уже свыкнуться с этим, но Скуало с каждым днём всё больше впадал в уныние. Прошёл месяц. Грёбанные тридцать дней, и ничего не менялось. Молодой человек приходил во время обеденных перерывов, если таковые устраивались, и вечером после работы. Первые три дня приходить не возникало ни малейшего желания. Последующую неделю Суперби приходил побеседовать с врачом, лишь на пару минут заглядывая в палату с молчаливым кивком головы, словно отмечаясь скорее перед палатой, нежели Занзасом. Позже Скуало начал зачитывать отчёты, как делал это месяцами ранее до своего увольнения и этого трагического случая, будто надеялся, что Босс откроет глаза и начнёт крыть матом на тему того, что ему неинтересны все эти выкладки. Последние несколько вечерних визитов Суперби приносил с собой небольшой альбом и рисовал, возмущаясь на проделки сотрудников. Художник в эти дни подолгу засиживался, вплоть до того, что его просто выгоняли из палаты со словами: «Гостевое время закончено. Больному нужен покой…» Да какой нахер покой, не слишком ли его много у человека, который не приходит в сознание уже месяц?! Суперби шипел раздражённо, но уходил, стараясь не думать о том, почему не хочет покидать больничные стены. Слова Луссурии заковали душу тяжёлыми цепями вины. Скуало начальником охраны был как-никак, а Босса уберечь не смог, и от этого в груди не ёкает, но появляется сосущее чувство пустоты. Не спас. Не сделал. Бесполезный, самонадеянный глупец. Чёртов юнец, посчитавший свою работу безупречной и нелепо ощетинившийся, когда грубо указали на дверь, не нуждаясь более в его услугах. Молодой человек скрежетал зубами от злости и обиды, обещая, что исправит, приложит ещё больше усилий, но устранит последствия своей ошибки. Сейчас Суперби, как никто другой, не имеет права на слабость. Не имеет, и во чтобы то ни стало не проявит. Он вгрызётся острыми зубами в глотку своей жизни и выжмет из неё все соки, чтобы Занзасу было куда возвращаться, ведь он вернётся. Вернётся же? — Вроой, сколько можно прохлаждаться?! Тут такой бедлам, Лусс и я еле отбиваемся от встреч с партнёрами, а уж многочисленные твои любовницы-то как соскучились… — колко, с вкраплениями сарказма прервал тишину Скуало, который сейчас с удовольствием бы вытаскивал Занзаса из отеля или дома очередной пассии. Лучше видеть удовлетворённую рожу Босса, чем это непривычно бледное каменное изваяние. — Леви заколебал своим нытьём, придурок — апельсины тебе таскает, как будто ты их можешь съесть… зато мед. персонал скоро оранжевым весь станет, ну, хоть цинга им не грозит, — негодующе и устало-насмешливо. В сознании Босс бы уже засунул эти цитрусовые Леви в одно мягкое… чудная была бы картина. — Мармон сегодня прислал квитанции из больницы, ты с этим мелким прохвостом не рассчитаешься, — пауза и снова губы кривятся в слабой кривой ухмылке. — И со мной, между прочим, тоже. — Луссурия переживает, носит гербарии тебе три раза в неделю, — сухая констатация факта, но отчего-то не менее болезненная. — А мне их убирать приходится… такие маленькие цветочки, а мусора как от целого дерева. — Бел пару раз приходил сюда, шипит на меня, говорит, что нужно принимать меры, ведь ты можешь и не очнуться…, но это ведь не так? Врой, давай, выебнись в очередной раз, покажи, какой ты крутой, а все вокруг мусор, — голос стихает и становится хриплым, скатываясь по наклонной в отчаянное требование. — Не смей подохнуть, Занзас.