Изменить все

<апрель 1125 года. Комната Вани.> — И там еще убери! – повелительно ткнул пальцем куда-то в угол Евлампий. Взмыленный Аристарх уже было кинулся выполнять, как дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалился Иван. Не обращая внимания на присутствующих, он прошествовал до лавки и, с глухим стуком рухнув на нее, уставился в доски потолка ничего не выражающим взглядом. Пока нечистики на пару оторопело хлопали глазенками, в комнату вальяжно прошествовал изрядно подросший и заматеревший Барсик. Он целенаправленно двинулся к своей цели и вскоре уже довольно урчал, лежа на ваниной груди и тыкая его лапкой в подбородок. Иван же не обращал на такие вольности никакого внимания, что было очень нетипично: обычно наглое создание спихивалось на пол, а то и под протестующее мяуканье выдворялось из комнаты. — Ванюш, что с тобой? Захворал что ли? – наконец решил прояснить ситуацию домовой. Иван медленно повернул голову в сторону говорившего и стал пялиться уже на него. От пристального взгляда Евлампий поежился. Наконец Ваня разлепил губы и изрек: — Они меня достали. Это было сказано сухим безэмоциональным голосом. Просто констатация факта. И от этого бедный Лампа заволновался еще больше. — Так, Арик, дуй за медовухой! Вижу, тут нужна тяжелая артиллерия! – приказным тоном скомандовал он, и лешика как ветром сдуло. Тем временем сам домовик присел рядом с Иваном и тихим и ласковым голосом спросил: — А что случилось-то? — Да понимаешь, им говори – не говори, все одно, бестолку. Как об стенку горох. Покивают, согласятся, и все равно по-своему сделают. Евлампий понимающе кивнул, ведь сестры у Вани были действительно не подарок. — Да ведь и раньше они тебя тоже не слушались. Кот притих и повел ухом, тоже прислушиваясь к разговору. — Ну да, — Ваня кивнул, — бывало. А вот теперь конкретно достало. Господи, как же с ними тяжело! Постепенно слова Вани приобрели эмоциональную окраску, и Евлампий с облегчением подумал, что все теперь будет легче: самое тяжелое позади. — Так бы и прибил бы их! – развил тем временем мысль Иван. Домовой ошарашено застыл: уж такого поворота от доброго и заботливого братика он никак не ожидал. Что же это такое натворили его сестры на этот раз, что Ваня так просто разбрасывается такими словами? — А что! – уже оживленно продолжил Ванечка. — Нет человека – нет проблемы! Красота! — Ва-ань… — неуверенно протянул домовой, недоверчиво посматривая на него. — Но как же так, это же твоя родня, и потом, вот так запросто перебить столько народу… Иван задумался. Домовой ждал. — Нет, – наконец вынес вердикт Иван, — все-таки прибить — это чересчур радикально. А вот поучить уму-разуму – стоит. Лампа с облегчением выдохнул: у него было много родни в Беларуси и Украине, и не хотелось вот так одним махом ее лишиться. Так что он усиленно закивал, стараясь закрепить Ивана в этой правильной мысли. — Ага, в зубы там дать, в ухо пару раз съездить, ну и под дых, чтобы они гарантированно все поняли, — продолжил вошедший в раж Ванечка. Воображение у Лампы было богатое, так что он сразу нарисовал себе следующую картину: две маленькие, беззащитные девочки отшатываются от садиста-брата, который одним ударом выбивает из одной из них дух, от чего бедняжка как подкошенная падает на пол. Но на этом он не останавливается, поворачивается ко второй, и с размаху дает ей в зубы… — А если они вдруг сдачи давать полезут, я их еще и дрыном припечатаю, трубы-то у меня пока нет! – сожалеюще закончил Иван. В воображении домового Беларусь, как более крепкая, пошатываясь, попыталась подняться, но подскочивший к ней Иван со всей силы огрел ее здоровенной оглоблей. На том месте, как Ваня, раскинув руки, залился зловещим хохотом, воображение отказалось работать, и Лампа тряхнул головой, отгоняя получившуюся картинку. — А все-таки, что, собственно случилось? — тихо поинтересовался Евлампий. — Да-а, это все из-за того, что дед умер! — неопределенно, но досадливо махнул рукой Иван и замолчал, уверенный что этим объяснил все. Евлампий, как ни старался, никак не мог увязать в причинно-следственную связь смерть князя Владимира и девочек, до этого ни разу в жизни не видевших его, и потому пристально уставился на Ивана, ожидая продолжения. Тот нахмурился, но пояснил: — Ну, Гос-споди! Чего тут непонятного? Мстислав ведь в Киев уехал. И теперь что? А теперь – бардак! Того и гляди, вообще все развалится. Бедный Лампа окончательно задумался. Князь Мстислав, что, за сестренками присматривал, что ли? Иван, видя затруднения нечистя, вздохнул, и, наконец, обрисовал логическую цепочку целиком: — Ну сам посмотри: раз дед умер, то Мстислав, разумеется, в Киев едет, и, понятное дело, все сразу разваливается! А чего еще ожидать, если он это так по-хамски обставил! Да еще заявил, что теперь нам к нему в Киев ехать придется! Дверь открылась, и в комнату влетел Аристарх, тащивший на подносе медовуху и пару кружек. — Ваня, а можно еще попонятнее? – взмолился домовик. — А то я-то ладно, а вот Аристарх молодой совсем, он точно ничего не поймет. Иван и кот с одинаковым скепсисом посмотрели на Лампу, давая понять, что его уловка перевести стрелки шита белыми нитками. — Ладно, еще раз… Итак, после смерти Мономаха Киевский престол по праву перешел Мстиславу, как его старшему сыну. Из-за этого он срочно отбыл в Киев, власть утвердить. Мы как раз очередной съезд княжеский проводили, как весть пришла, а он, вместо извинений, еще и сказал, мол, теперь он сам точно вырваться из города не скоро сможет, так что в следующий раз там и встретимся. И уехал. Разумеется, остальные обиделись и разъехались по домам, так ничего и не решив. И теперь в Киев никто из них точно не поедет, из-за того, что, не сделав так, лицо потеряет, а Мстислав, даже если и захочет, не приедет к нам, по той же причине. Вот и получается, что три месяца переговоров пошли псу под хвост! Ну, теперь все ясно растолковал? Евлампий мялся-мялся, но все-таки спросил: — Ванюш, ты только не ругайся, а… твои сестры тут причем? Наступила звенящая тишина, во время которой Иван пытался вникнуть в суть вопроса. — Сестры? А что с ними? Я как-то в последнее время и не так часто с ними виделся. Сам понимаешь, вопросы ведь очень важные решаем, не до игр. Домовой молча наполнил медовухой кружку и так же, не проронив ни слова, передал ее Ване. Тот присел, скинув-таки задремавшего и не ожидавшего подлянки Барсика, и залпом выпил. — И ведь самое обидное знаешь что? — после непродолжительного молчания продолжил он. Лампа и Аристарх синхронно замотали головами. — А то, что я совсем один. И никто не поможет. Только придут и еще проблем добавят, с легкой руки. Евлампий отвел взгляд. Такой тоской веяло от слов Ивана, что он невольно посчитал и себя в какой-то мере виноватым. Рядом, потупившись, переминался с ноги на ногу лешик. — Ну, ладно, я спать пожалуй, – он снова принял лежачее положение. — А то завтра с утра у нас с батей планерка: будем разбирать итоги съезда. А чего тут разбирать? И так ясно, что все запороли. – горько закончил Иван и устало закрыл глаза. Нечистики тихо скрылись за дверью. <Сентябрь 1237 года. Начало монголо-татарского нашествия.> Ваня, спотыкаясь, медленно брел по полю. Еще вчера оно радовало глаз тугими спелыми колосьями золотистой пшеницы, а сейчас было потоптано копытами вражеских лошадей и изуродовано лежащими тут и там телами. Монголы ушли, продолжая собирать свою кровавую жатву, оставив позади разоренные и горящие дома и покойников. Эта саранча пожирала все: угоняла скотину, женщин, детей и молодых мужчин, забирала скарб. Все остальное сжигалось. Едкий дым забивался в ноздри, выбивал слезу из глаз, сорванное горло саднило, сил не было. Как и все, Ваня сражался, сопротивляясь захватчикам, но исход сражения был предрешен. У русичей не было единого командования, плана сражения, каждый был сам за себя. Иван видел, как погиб Олег, внук Мстислава, того самого киевского князя, из-за отъезда которого проект объединения русских земель окончательно развалился. Князья так и не преодолели обиды, а потом набеги половцев и постоянные свары не давали им встретиться. Иван, как мог, мотался по стране, уговаривая, разъясняя, и вот, когда все уже на мази, возникает какое-то новое обстоятельство, которое рушит планы. Конечно, Ваня должен был просто силой взять власть в свои руки, скажете вы, и будете абсолютно правы, Ваня и сам это понимал. Но понимать и сделать – вещи совершенно разные. Убить родного человека, пусть и из-за очень важного дела, но того, кто не желает тебе зла, не ждет удара в спину… Иван так и не переступил через себя. А результат-то, вот он, перед глазами, и каждый убитый русский – кровоточащая рана на сердце. «Все точь-в-точь как тогда!» — мелькнула в голове пораженческая мысль. «И стоило так надрываться, перехватывать власть в черниговском и муромско-рязанском княжествах, если от этого ничего не изменилось. И впереди века ига, периодические налеты половцев, крестовые походы немцев». Раздавшееся карканье ворона вывело Ивана из охватившего его морального оцепенения. Он прекратил бессмысленное движение вперед. Волна ярости, до этого тлевшей маленьким угольком в дальних закромах души, лавиной накрыла Россию. На его лице проступала решимость идти до конца, не смотря ни на что, и хотя бы отомстить, если уж прогнать врага не удастся. Постепенно ускоряясь, Ваня понесся вперед, благо монголы ушли еще не так далеко. Вот уже впереди виднеется клуб пыли, отмечающей движение ордынской кавалерии. Нечеловеческий рев вырвался из глотки Ивана. В нем смешалось все: и боль из-за потери своих людей, и ярость и ненависть к захватчикам, и какой-то бешеный, отчаянно лихой задор, охвативший Брагинского за несколько минут до столкновения с армией. Усталости как не бывало, осталось только отчаянное желание убивать, расквитаться…