Изменить все

<И снова апрель 1125 года. Комната Вани.> — Ура-а-а!!! – страшный вопль сотряс стены терема. Ваня, с бешено колотящимся сердцем, лежал на лавке и ошарашено оглядывал свою комнату. А где татаро-монголы? Что вообще тут происходит?! За дверью послышались все нарастающие шаги, и вскоре она стала сотрясаться от сильных ударов. Казалось, кто-то серьезно задался целью ее высадить. Ваня поежился. В его воспоминаниях этим любила заниматься Беларусь, и ей-богу, он был готов скорее еще раз встретиться с ордой, чем с решительно настроенной Орловской. — Братик, ты там в порядке? – послышался снаружи ее обеспокоенный голос. Иван просто взвился в воздух и развил бурную деятельность. Мигом лавка, стол, ларь и стойка с оружием были придвинуты к двери, свет в комнате потушен, а сам Иван предусмотрительно занял место в самом темном углу и съежился, понимая, что такая хлипкая преграда точно не остановит его горячо любимую младшую сестричку. — Ванечка, что с тобой? Почему ты кричал? Тебя там обижают? Открой же, Ванечка! – продолжала причитать Беларусь. — Ни за что! – хриплым, но решительным голосом припечатал Иван. — Это почему? – послышался удивленный голос мамы. – Иван Юрьевич, это чем это ты там занимаешься?! — Э-э? – вот и все, чего растерянный Ваня смог из себя выдавить. — Ну, Ванюш, открой, а то мне за тебя страшно-о, — заплакала за дверью Наташа. Такого Ваня уже выдержать не мог, а потому выбросил белый флаг и начал разбирать баррикады. Наконец все было убрано, и дверь открылась. Внутрь тут же влетели обеспокоенные сестрички и мама, причем в руках последней был кувшинчик с валерьянкой, тазик (ну, на самом деле деревянная бадейка, но кого интересуют подробности), а на шее – белоснежное полотенце. Беларусь сходу повисла на Ване, продолжая реветь, причем отцепить ее не было никакой возможности. Украина, подумав, присоединилась к сестре. Мама обеспокоенно воззрилась на бледного и дрожащего сына: — Так, Ваня, что же случилось. Почему ты кричал? Что-то болит? Лекаря вызвать? Тазик подать? – и протянула ему названный предмет. Иван, облепленный девочками, маневра был лишен, а потому, с тоской посмотрев на дверь (ага, сбежишь тут, как же), ответил: — Да мамуль, все со мной в порядке! Это просто сон был плохой, вот и все. А вы тут бардак какой-то развели… — А по-моему, бардак тут как раз ты и развел, — укоризненно глядя на валяющиеся на полу стол, простыни и прочее барахло, венчала которые перевернутая лавка, заявил Евлампий, пользуясь тем, что кроме Вани больше его никто услышать не мог. Россия же, осознавая справедливость упрека, тем более что нечистики как раз вчера у него полный порядок навели, слегка покраснел. Вдруг куча зашевелилась. Наташа, мигом перестав реветь, резко обернулась и уставилась на нее. Ольга тоже притихла. — Ага!!! – грозно закричала Наташа. – Так вот это кто моего Ванечку напугал. Вот я его сейчас! Как по волшебству в руках у девочки оказались два острых ножа, и с ними на изготовку она неспешно приблизилась к шевелящемуся. Но тут Украина, на этот раз опередившая ее, нагнулась и со всей силы ткнула в это нечто вытащенной из кучи же палкой. Нечто взвыло диким голосом, и на глазах у наблюдающих за происходящим с огромным интересом людей, из-под лавки вылетел бедный Барсик и, ища убежища от мелких хулиганок, забрался по маминой юбке в тазик, который та так и держала в руках. Причем, судя по голосу, убежища он искал не зря, ибо Оля метко попала ему прямо по жизненно важным регионам. Ваня сочувственно посмотрел на животное и философски изрек: — Мда, что не убивает, то делает нас сильнее. Вниманием девочек снова завладела куча, потому что Украина резонно сказала, что, так как Барсик не мог напугать Ванечку, то злоумышленник, скорее всего, еще там. А не двигается потому, что разоблачения боится. Так что теперь сестрички методично раскидывали вещи по комнате под аккомпанемент из жалобных охов и стонов Лампы и Аристарха. Барсик тоже отвлекся от своих переживаний. Внимательный читатель сразу догадается почему. Правильно, валерьянка! Как только котик прочухался, его обоняния достиг изумительный аромат. И верно проследив взаимосвязь пузырек – рука мамы – мама, он принялся объяснять хозяйке, как он ее любит в принципе и, особенно, в данный конкретный момент. Мама же мурчания и тыканья мордочкой котика не просто не оценила, а даже и не заметила, пытаясь заставить сына полечиться. Затея не удалась, но тазик, так и вместе с котом, все же был поставлен рядом с лавкой, так, на всякий случай. Сама же она, пожелав приятных снов (от этой фразы бедный Ваня содрогнулся) вышла из комнаты. Барсик оторопел, когда его бесцеремонно поставили на пол. И пока он хлопал глазами, возмущаясь несправедливости, кувшинчик уплыл из его поля зрения. Тогда он подхватился и кинулся было в погоню, но довершая список несчастий, выпавших сегодня ночью ему на голову, дверь закрылась прямо перед его носом, чудом не прищемив усы. Кот, немного оглушенный громким хлопком, сел и потряс головой. Затем, видно решив поделиться наболевшим, критически оглядел присутствующих на предмет достойного собеседника. В комнате же были только Россия с сестрами, и обиженный, тяжко вздохнув, направился в тот самый угол, где еще недавно прятался Иван, и стал вылизываться с оскорбленным видом.

***

Выпроводив, наконец, сестер, которые разобрали кучу до мельчайших составляющих и убедились, что в ней никого нет, Иван все же постарался заснуть. Но как только он закрывал глаза, перед ним вставали картины из последнего сна. Так что забылся беспокойным сном несчастный только под утро, и неудивительно, что в дворового петуха, с рассветом затянувшего свои рулады, полетел снаряд, брошенный нервным Ваней, который был выведен из себя уже на первой минуте концерта. Петух поперхнулся на середине слова и ошарашено уставился на метательный топорик, торчащий из земли прямо перед ним. Причем только что его тут точно не было. И что бы мы не говорили об умственных способностях домашней птицы, именно этот представитель пернатых дураком не был, а потому намек понял, приткнулся и тихонько, бочком-бочком свалил с опасного места, во избежание… К завтраку Ваня выполз совершенно разбитым, несчастным и с полным отсутствием аппетита. Он вяло ковырялся в тарелке с кашей и поглядывал на отца, который выглядел ничуть не лучше, чем он. Юрий сидел, хмуро глядя на кашу, как будто она была его личным врагом, и напряженно о чем-то размышлял. Вот он, наконец, зачерпнул полную ложку, поднес ее к лицу, и все так же насупив брови, медленно, но равномерно распределил ее содержимое по бороде, промазав мимо рта. Ложка застыла, завершив движение, застыл и князь, так и не заметив оплошности. Иван, глядя на это, сокрушался, думая, до чего отца довели эти переговоры. Грохнув по столу кулаком, отец веско изрек: — Нет, Ваня, так не пойдет! — Конечно, — покладисто согласился тот, жалея папу и потому решив хотя бы сейчас постараться с ним не спорить. — Нам надо снова собраться! И на этот раз все точно решить! — Ага, только как ты себе это представляешь? Нам всех силком в Киев волочить, или Мстислава, как невесту из аула, из его новой резиденции выкрадывать? – так и не смог сдержать издевки Иван, ломавший именно над этим вопросом голову на протяжении половины ночи. Юрий насупился.

***

В тот день так ничего решить не удалось, впрочем как и на следующий, и на третий, да и за всю неделю. Каждый вечер Иван шел спать как на Голгофу, потому что когда он засыпал, призраки прошлого выводили его из душевного равновесия. Он заново переживал период феодальной раздробленности, времена господства Золотой Орды, гражданскую войну, мировые войны… Словом, ночи у Вани были бурные. Иван издергался, злился и смотрел на всех волком: когда он решил залечить проблемы испытанным способом, его нашла мама и с боем отобрала стратегические запасы горячительного. А неделю спустя все неожиданно прекратилось. Как отрезало. Ваня, вымотанный кошмарами, заснул как убитый, и даже злополучный петух, который, к слову, кукарекал теперь с некоторой опаской, и даже как-то неуверенно, не смог вырвать Ивана из объятий Морфея. *небольшое лирическое отступление (к прочтению не обязательно)* Первые лучи рассветного солнца позолотили молодую травку, пробивающуюся на прогалинах, заиграли бликами на остатках старого снега, осветили просыпающийся городок. Вот зашумел пекарь, спеша испечь свежие караваи к завтраку, мужики во дворе застучали топорами, девушки, весело переговариваясь, поспешили задать корма скоту. Но... чего-то не хватало. — Ку? – раздался откуда-то робкий и тихий звук. — Кукаре-е? – спустя какое-то время повторил тот же голос несколько громче. Из-за плетня показался красный гребешок, белая макушка и один круглый любопытный глаз, который с тревогой осмотрел диспозицию. Вроде ничего ему не угрожало. Еще не веря в свою фортуну, петух высунул голову целиком и, прочистив горло, подал голос снова: — Кукаре!.. И опасливо вжал голову в плечи, ожидая расплаты. Ваня спал, а потому ее не последовало. Тогда певец встрепенулся, приосанился, неспешно взлетел на плетень и там уже, набрав в легкие столько воздуха, сколько смог, на всю округу возвестил, наконец, начало нового дня: — КУ-КА-РЕ-КУ!!! КУ-КА-РЕ-КУ!!!.. Чувствовалось, что птица отрывается за неделю молчания, ее крик все лился и лился, и повторялся до тех пор, пока один из мужиков не выдержал и, запустив в нее лапоть, положил конец концерту: петух, оскорбленный в лучших чувствах, удалился. *конец небольшого лирического отступления* Впрочем, как позже выяснил Ваня, спустившийся на кухню к двенадцати, проспал завтрак не он один: на лавке уже сидел отец и с треском наворачивал огромный бутерброд с окороком. — Едут! – послышался истошный крик с улицы. Ваня, которого вопль застал в тот момент, когда он собирался откусить от брата-близнеца отцовского завтрака, поморщился, но не сдался, а повторил попытку. Словно этого дожидаясь, голос с удвоенной силой и еще более пронзительно повторил: — Едут!! Ваня отложил еду и высунулся в окно. Но как он ни вглядывался, ничего интересного разглядеть он так и не смог. Вздохнув, он решил все же вернуться к бутерброду. — Едут!!! — Да кто едут-то?! – не выдержав, рявкнул Иван. Голос ойкнул и пришибленно затих, так и не ответив на вопрос. Но этого и не требовалось, так как отворились ворота, и во дворик въехали богато изукрашенные сани, в которых сидело несколько человек. За ними последовали вторые, третьи, четвертые…