Изменить все

<30 декабря 1111 года> Первое, что ощутил Иван, когда пришел в себя – несвободу. Это ощущение не было для него новым, но от одного только ужасного предположения его сердце забилось пойманной птицей, а тело само пришло в движение. Но вместо брани он почему-то смог лишь выдавить слабый писк. “Опоили”, заполошно подумал Иван, лихорадочно оглядываясь и пытаясь разобраться в ситуации. “Боже, это надо так попасть – только родиться – и в плен к татарам. Хотя постойте,” пронзила его внезапная догадка, “это получается, что я своим появлением изменил весь ход истории, и теперь не ясно, что же дальше произойдет.” Новая мысль заставила его задергаться еще сильнее. “Сестры! Я же теперь даже не знаю: живы ли они. А что, если нет? Господи, пожалуйста, пусть только Оленька и Наташа будут живы и здоровы! А уж я как-нибудь…”. Вдруг над ним появилось огромное лицо. Иван окончательно перестал понимать ситуацию: если его поймали татары, то почему сейчас он видит не Ахмата Джучи, а типичного русича. Его прямое и открытое лицо просто бальзамом легло на истерзанную последними событиями душу России. Губы сами дрогнули в ответ на скупую улыбку мужчины. — Сын, наследник родился! – прочувствованно проговорил он, и Иван ощутил, как его поднимает в воздух. — Юрочка! — в комнату влетела молодая женщина. Судя по тому, как потеплело у Ивана на сердце, его мать. “Да неужели,” скептически подумал он. “Поздравляю вас, товарищ! Случаи, когда у человека, предположительно, было два отца, еще случались, но чтобы при одном отце две матери…” Тем временем мать подлетела к ним и, нежно перехватив ребенка, продолжила: — Гонец приехал, с весточкой от Владимира Всеволодовича. Я не уверена, но, вроде, Шарукань взяли. Отец быстрым шагом вышел из горницы. “Так вот значит как!” Мысли Ивана приняли новое направление. “ Владимир Всеволодович – это, скорее всего, Мономах. Тогда папа – Юрий Долгорукий. Шарукань – это где-то около 1110-х лет… Только не говорите, что меня будут звать Андреем*,” пронеслось в голове, “я уже как-то со своим именем сроднился.” Мать стала играть с ним чем-то, что при большой натяжке можно назвать погремушкой, приговаривая: — У, какой у нас красивый носик, какие красные щечки, какие большие глазки. Глаз Ивана нервно задергался. Только сейчас начала спадать эйфория от осознания того, что он не в плену, а до татаро-монгольского ига еще далеко, и на смену этим приятным мыслям пришли другие, менее радужные. Теперь стало понятно, почему он почти не мог пошевелиться: просто он был младенцем, и его спеленали. Стоп! Я кто? Ивану стало не по себе. Еще никогда он не был таким слабым и беспомощным. И это притом, что сейчас ему нельзя расслабляться, ведь на носу татарские нашествия: до них чуть более сотни лет. А надо еще избежать феодальной раздробленности, объединить страну и, пока он даже не представлял как, донести до своих будущих подданных мысль, что их правитель останется таковым на отдаленную перспективу в несколько столетий. — Дуня, забери его, — тихо проговорила мать. – Кажется, он засыпает: почти не шевелится и смотри, как осоловело глазками хлопает. — Сейчас, Катерина Аеповна, — послышался звонкий молодой голос. — Пожалуй, пойду к мужу, вдруг гонец привез что-то важное. А Ваню через пару часов надо будет покормить. — Конечно, не беспокойтесь, все сделаю! Последней мыслью проваливающегося в сон Ивана было: ну хоть тут повезло – имя мне мое оставили.

* * *

Бедному Ване многое пришлось пережить такого, о чем впоследствии он не мог вспоминать без содрогания. Например, процесс питания. Впрочем, назвать ту сладковатую, теплую, противную субстанцию, которой его пытали (иначе и не скажешь), "молоком" лично у него язык не повернется. Также попытки говорить первое время приводили его то в бешенство, то в отчаяние. Язык был словно вареный и не желал помогать своему хозяину ничем, губы тоже слушались плохо, и, поэтому, вместо привычных звуков Иван издавал широкого спектра мычание, шипение, чмоканье и гудение. Хорошо получались только гласные. Ване было очень скучно. Целый день лежать, ничего не делая, он не мог, а ходить, или хотя бы ползать, пока не получалось. Вдруг ему на ум пришла сценка одного русского юмориста. Тот пел песню Аллы Пугачевой “миллион алых роз”, но как он ее пел: просто проговаривая одни гласные. А чем я хуже, подумал Иван и громко и старательно затянул: -Ы Ы У ОИ АИ! ОИ ИЕ И ОЫ!! С каждой получившейся фразой его энтузиазм рос, и, соответственно, громкость тоже увеличивалась. — О О АИ У ЮИ! У О ЮИ А Э Ы!! Впервые за долгое время Ване было весело. Он лежал, размахивая ручками и глядя в потолок, и самозабвенно тянул а капеллу. Вдруг со стороны двери послышались быстрые шаги, грохот и взволнованные голоса. Дверь распахнулась и в комнату влетели мама и нянечка. Но Ваня не обратил на них никакого внимания: он самозабвенно предавался искусству. Ровно до тех пор, пока его бесцеремонно не сграбастали на руки, и встревоженная мать не поинтересовалась: — Солнышко, маленький, где у тебя болит? Ваня недоуменно моргнул. Насколько он ощущал, сейчас у него ничего не болело. Но его молчание еще больше встревожило маму. — Смотри, Дуня, он теперь совсем молчит, — расстроено запричитала она. — Наверное ему очень плохо. Срочно беги за князем, скажи – его сыночка помирает. Служанка кивнула и опрометью кинулась выполнять распоряжение, а до Вани дошло, что весь переполох вызван его замечательным пением. Он стал медленно надуваться от такой несправедливости, ведь он знал, что у него очень красивый голос, да и пел он хорошо. Забывшись, он начал тянуть свое привычное “кол-кол-кол”, но не учел свое теперешнее состояние: — о о о! – отрывисто и возмущенно проговорил ребенок. — Ой ей ей! – заголосила несчастная мать, крепче прижимая к себе сына и баюкая его. – Маленький мой, потерпи – сейчас папочка вернется и что-нибудь обязательно придумает! — больше себе, чем сыну пообещала она. У Ивана уже кружилась голова от той тряски, которую ему устроила встревоженная родительница. Стало подташнивать, а лицо постепенно приобретало салатовый оттенок. Что еще сильнее пугало мать, и она качала его еще активнее. Поэтому прибытие отца он воспринял, как избавление. Вообще отца он видел не часто. После той памятной первой встречи он за эти несколько месяцев лишь пару раз заходил в его комнату, стоял недолго у колыбели и вскоре снова шел заниматься делами. Но в этот раз на обычно бесстрастном лице читалась нешуточная тревога. Он взял сына немного дрожащими руками и облегченно выдохнул. — Ну и кто поднял эту бучу? – преувеличенно грозно вопросил он, хитро поглядывая на жену. — Насколько я вижу – мой сын полностью здоров. — Но как же? – пролепетала растерянная мать. – Он сначала стонал, потом замер и не шевелился, затем вообще начал зеленеть… — А как именно он стонал? – с интересом глядя на смутившегося Ивана , поинтересовался князь. Мать нахмурилась, подбирая слова, и ответила: — Да так… музыкально. Будто песнь поет. Князь облегченно рассмеялся. Обняв Ваню в последний раз, он опустил его в кроватку и повернулся к женщинам. — Слушайте команду: если он опять будет “стонать” – не мешайте ему, а тихонько позовите меня. Ясно? — те в ответ усиленно закивали. Ваня продержался недолго. Уже на следующий день он то и дело ловил себя на желании попеть, но присутствие посторонних несколько напрягало. Через два дня он наплевал и на это и запел. Прибежавший отец молча прослушал песню про страдания бедного художника и, хотя не понял ни слова, громко объявил, что у его сына определенно талант. Вскоре Ване наскучила эта песня, и он расширил репертуар за счет “Айсберга”, “Дороги” и “В землянке”. Кроме того, теперь, когда испуг у матери спал, она тоже прислушалась и отметила музыкальный слух сына. И теперь частенько можно было услышать, как из окошка горницы доносится звучание двух женских голосов, поющих “Во поле береза стояла” и детский голосок, старательно подпевающий им.

* * *

Вскоре горизонты Вани расширились. Случилось долгожданное событие: он начал ходить. И, по этому, смог свободно передвигаться по всему дому. В связи с этим у его домашних сразу выросла куча проблем. Как не дать шустрому пацаненку влезть на стол и стащить окорок? Словить его уже на выходе из сеней? Если он все же выскользнул на улицу – выдернуть из-под копыт лошади? Отобрать у сопротивляющегося чадушки меч, копье, кочергу, ухват, скалку, нож и импровизированную дубинку из палки? Причем ребенок мало того, что сверлит тебя очень злобными фиолетовыми глазенками, так еще и тихонько повторяет: кол-кол-кол-кол. Вообще отец только умилялся тяге ребенка к оружию. Поэтому, уже после первых попыток Вани им разжиться, стал забирать сына на прогулку, во время которой ему выдавился охотничий нож в кожаных ножнах, который Иван не выпускал из рук до того момента, когда его передавали матери или нянечке. Ваня не знал почему, но без оружия всегда ощущал жуткий дискомфорт, от которого нельзя было никак избавиться. Причем он осознавал, что, например, в случае нападения этот ножик его никак не спасет, а все таки. Говорить Ваня начал довольно быстро. Наверно сказались вокальные упражнения. И, как нетрудно догадаться, первыми же словами, произнесенными маленьким ротиком ангелочка были: -Кол-кол-кол-кол! – возмущенно завел привычную лавочку Иван, хмуро поглядывая на мать. В этот момент было ясно, как он активно ее не любит. Хотя Россию тоже можно понять: путем хитрых манипуляций скатертью ему удалось разжиться мясом, о чем он мечтал всю свою новую жизнь. И тут, в тот самый момент, когда счастливый Иван уже почти вонзил челюсти в сочный, обалденно пахнущий шмат, это самое мясо исчезло. Ваня недоуменно поднял глаза и столкнулся с укоризненным взором матери. Та покачала головой. — Нет, Ваня, нельзя. Мясо – для взрослых, а хорошие маленькие мальчики будут кушать кашку. В тот момент Ване что-то застлало глаза, а когда он пришел в себя, счастливую маму обнимал отец, и она восклицала: — Ах, ты только подумай! Наш мальчик совсем большой. Я, конечно, надеялась, что его первым словом будет мама… Кстати, – она посмотрела в глаза мужа. — А что бы это могло быть: кол-кол-кол, а? _____________________________________________________________________ *Второй сын Юрия Владимировича Долгорукого, Андрей Боголюбский, родился примерно в 1111 году.