Изменить все

<1125 год> "аже оумреть смерд, то задница* князю, аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будуть за мужем, то не даяти части им." Ваня уже полчаса тупо пялился в текст. Смысл предложения ускользал от него. Он совершено не понимал, зачем учить этот, с позволения сказать, документ. Ведь сведения там противоречивы и не систематизированы. Да и вообще, вот стану правителем — сразу напишу свой свод законов, получше этого, подумал Иван. Тяжко вздохнув, он снова уставился на ту же злосчастную фразу. Если Ваня думал, что когда он подрастет, ему станет легче, то он сильно ошибся. Казалось, отец задался целью если не сделать из Ивана самого образованного по тому времени человека, так хотя бы занять все его свободное время. И вот бедный Ванечка в шесть утра бежит кросс, затем быстро завтракает, занимается с лучшими мечниками из дружины до обеда, после него вместе с отцом разбирается с делами управления вотчины (ну, или точнее смотрит, как это делает князь), а вечером – “различные премудрости”, как обтекаемо выразился упертый родитель. Эта канитель началась сразу после его восьмого дня рождения, так что Россия уже успел втянуться и теперь это не вызывало у него большого беспокойства. Ну почти… За исключением права. Как Иван ни бился, запомнить Русскую Правду было выше его сил. Даже не смотря на то, как настаивал на этом отец, напирая на такие аргументы, как “Ее написал твой собственный дедушка” и “Стыдно не знать законов земли твоей, так неучем и помрешь”. Последнее утверждение вообще спорно, ведь он уже был образованнее чем его отец, тем более не говоря о большинстве его соратников, которые даже если и умели писать, то с трудом. Ваня недоуменно моргнул. Вот ведь: опять задумался. Ладно, вернемся к нашим баранам. Так что там с этим тупым смердом, так его растак! — Ну и о чем ты сейчас думаешь? — внезапно послышался грозный голос отца из-за плеча. — О задницах, – честно ответил Иван.

* * *

— Ну как ты там, — через какое-то время его снова отвлек голос из-за двери. Только на этот раз это был старший брат. С Ростиславом он познакомился на десятый год своей жизни. До этого он даже не подозревал о том, что у его отца помимо него есть дети, пусть и от другой женщины. Как-то раз, возвращаясь с тренировки, он услышал звуки громкого спора. Причем если голос отца он сразу распознал, то вот второй был ему не знаком. Завернув за угол, он вышел как раз перед спорщиками. — А я тебе говорю, Ростислав, — повышая голос, все больше распалялся князь, — коли супротив воли отца пошел – не видать тебе отцова наследства! — Да батя, — ровно гудел басом дюжий высокий молодец лет двадцати пяти, — я ведь говорил тебе: другое дело мне любо. Мне бы коня доброго, да друга верного. А все эти ваши премудрости оставь — ну не под них мой ум, верно, заточен. Тут он повернулся на звук шагов и увидел Ивана. Лицо Ростислава расплылось в донельзя довольной улыбке. Раскинув руки и глядя на стоящего столбом Ваню, он двинулся в его направлении и, сграбастав в стальные объятия, прошептал ему в макушку: — Здорово, братишка! Как я рад, что свидеться довелось. Я давно уж приехать хотел, да все случая не было. Отстранив Ваню от себя, пристально оглядел. Затем кивнул каким-то своим мыслям и повернулся к отцу, снова расплывшись в улыбке: — Так, зачем же ты, батя, серчаешь, коли у тебя такой добрый молодец дома растет? Из него, вижу, знатный княже выйдет. Сейчас чувствовалось, что отец был доволен и оценкой второго сына, и тем, что первый домой вернулся. Но он все же снова нахмурился: — Серчаю? Да потому, что мой старший сын – балбес, каких мало, и неслух знатный! Явился он, – снова завелся князь, но уже, скорее, просто для виду. — Спустя десять лет, вспомнил о родителях! Братец у него растет смышленый! Да чему ты его путному научишь, увалень? Ростислав нахмурился и склонил голову, подыгрывая отцу: — За то, что дом родной покинул, вопреки запрету вашему, прошу простить сына своего родного, батюшка. А что до навыков полезных, так я тренировался изрядно, и теперь могу моего братишку малого, – тут он умиленно посмотрел на низенького Ивана и потрепал его по белым волосам. Ваня мысленно достал любимую трубу, которой у него сейчас, увы, не было, и успокоил своего нового братика с его внезапно открывшимися родственными чувствами. — …обучить тому, чего сам умею, – закончил фразу даже не подозревающий о серьезных душевных терзаниях предмета разговора Ростислав. — Эх, в колхоз бы вас сослать… — мечтательно прошептал добрый и тактичный Ванечка. Дальше он продолжил, уже молча: а уж чему бы я мог тебя научить! Этому “старшему” брату где-то лет двадцать пять, а мне под тысячу, учитывая воспоминания. Да я такое повидал, чего тебе и не снилось. Тут Ваня представил Ростислава и себя на пиру (вопрос кто кого перепьет даже не стоял). Он мысленно научил братишку играть в карты, материться, курить, борьбе самбо, да и просто дворовому стилю типа “помоги себе сам” или “а вот я вас вот этим табуретиком”. С каждой новой перспективой его лицо все прояснялось и прояснялось. — Ваня, пошли, я тебя биться учить буду! Прямо сейчас, – веско и решительно произнес тем временем брат, вернув Ивана к окружающей действительности. Но самовнушение уже подействовало, и Ваня спокойно и, главное, молча пошел за ним к тренировочной площадке.

* * *

Раньше, когда Англия говорил со своими невидимыми друзьями, Россия только посмеивался, вместе с другими странами. Теперь он уже не был бы так категоричен: еще бы, ведь у него самого дома живет домовой. Это был низенький плотный бородатый мужиченка, в красной рубахе, подвязанной куском бечевы. Домовик был на редкость вредным, въедливым и прижимистым. Ване, как растущему организму, вечно хотелось есть, но стоило ему между завтраком, обедом или ужином просто появиться на кухне, как перед ним возникал Лампа (именно так звали Ваниного Немезиду) и воинственно выставив перед собой всколоченную бороденку, грозно и непреклонно заявлял: — Не дам! В первый раз Ваня сильно удивился и решил уточнить: — Чего не дашь? — Ничего не дам! – гордо пояснил довольный своей находчивостью домовой. – Знаю я вас: ходют тут всякие, а потом продукты пропадают! -Но ведь это мой дом, — опешил Иван. — Положим не твой, а наш, — веско уточнил нечисть в ответ. — Меня, кстати, Евлампием величают. — Приятно познакомиться, Иван, — оторопело кивнул Россия в ответ. – Так вот, вернемся к проблеме: дом – мой, и еда в доме моя. — Ага! – радостно воскликнул домовой. — А нету никакой еды! — Как это “нету”? – недоуменно протянул Ваня, глядя на забитые снедью полки. — А это что? — А вот так! Это, – он указал на окорока и сыры, – для обедов припасено, каша и каравай – на завтрак, остальное для вечерней трапезы. Это ежели каждый будет беспрестанно ходить – никакой еды на вас, проглотов, не напасешься! Так что считай, что ее и нет “как бы”, – решительно подвел Ваню к логическому выводу домовой. У Вани от таких рассуждений еще сильнее засосало в животе. Послышалось тихое бурчание. Обеспокоенный перспективой голодной смерти, Ванюша решился на психологическую атаку, и, состроив самое печальное личико, что, впрочем, в его положении не составило труда, жалобно произнес: — Ясно… А я вот только что с тренировки. До ужина еще четыре часа, а так кушать хочется, – он покосился на уже менее уверенного нечистика. – Точно не дашь? Даже хлебушка? — Не могу я, — с мукой в голосе, жалобно произнес домовой. — Ведь сегодня хлебушка, затем кашки, а там и до пяти порций дело скоро докатится. Так что хоть режь меня – не дам! — И что мне теперь делать? – после небольшой паузы уже нормальным голосом спросил Иван. Домовой хитро покосился на него и вкрадчиво предложил: — А ты к кому-нибудь в гости сходи. Там и покушаешь. — Ага, — печально протянул Иван. — А там такая же “лампа” сидит и есть не даст. — Евлампий! – вскинулся домовик. – И потом, как это не даст: ты же Гость! – последнее слово нечисть выделил так, словно говорил как минимум о императоре. — И что? – не понял Ваня. — Как это “и что”? — опешил от такого заявления домовой. – Да для домового не накормить гостя – позор первейший! Да если он тебя угостить не сможет, его все соседи засмеют и будут вслед до скончания веков пальцами тыкать. — Так, значит не кормить хозяина можно, а гостя нельзя? – попытался разобраться в причудливых вывертах психики неожиданного квартиранта Ваня. — Точно! – обрадовался, что его поняли, домовой. – Так пойдешь? — Не могу, – отрицательно мотнул головой Ванюша. – Я ведь сын князя, мне надо марку держать. -Ну, тогда до ужина жди, — неизвестно чему обрадовался Лампа. Впрочем, он сразу же пояснил причину своей радости: — А то расстраиваюсь я знатно, когда я вижу, что ты не по времени ешь. Ваня застыл столбом. Ему в голову пришел План, и главное было не спугнуть возникшую идею. Он глубоко вздохнул и произнес как можно более не заинтересовано: — Так ты был бы против, если бы я ел у тебя на глазах? — Ну, мне бы это не понравилось. Перебивать аппетит – последнее дело, — важно кивнул домовенок. – И, тем более, не люблю, когда продукты уничтожают. — А, я как погляжу, у тебя много забот, — переменил тему Иван. — Порядочно, – степенно согласился Лампа. — Терем большой, и пригляду он требует соответствующего. — Наверное, к вечеру устаешь, да и ночью еще во дворе шумят. Не высыпаешься? – сочувственно спросил Ваня. Домовик, тронутый заботой, поспешил его успокоить: — Да нет, сплю я крепко: хоть пожар разгорись – не добудишься. Зато встаю с петухами – работы-то непочатый край. — Ясно, — кивнул довольный Иван, и одобрил. — Хорошее качество, полезное. С той поры завелась у русских еще одна традиция: тайная ночная трапеза. И хотя приезжие иностранцы уже много лет спустя удивлялись и гадали о причинах ее появления, Ваня точно знал, что причина – один маленький, вредный, въедливый и прижимистый домовик!

* * *

- Ваня, Иван! – послышался голос мамы. Ваня, пытающий сонно клюющего носом брата чтением латинской книги в оригинале, поднял голову. Просто так мама никогда бы его не потревожила в те часы, которые были отведены под занятия “умственными науками”. Поэтому он нехотя отложил книгу и встал. Не то, чтобы ему были интересны пространные рассуждения автора о бытии, просто уж очень весело было наблюдать, как Ростислав мучается, пытаясь показать, как ему нравится слушать братика (ну или хотя бы не храпеть). В свое время, после очередного урока фехтования, Ваня, состроив умильную мордочку, позвал: — Слава! — Да, Ванюша? — с готовностью отозвался души не чающий в младшем братике Ростислав. — А я сейчас пойду языкам иностранным учиться, – тоскливо вздохнул маленький хитрец. — Э-э, — неопределенно промычал богатырь, не зная как реагировать на эту сентенцию. Ваня продолжил: — Может, послушаешь, как я читаю, а? А то мне просто так очень скучно, а если я буду читать тебе, я буду это делать с гораздо большим старанием. Отказать своему любимцу Ростиславу духа не хватило, и вот уже на протяжении месяца каждый день, кроме воскресения, в семь часов ровно они шли в библиотеку, как гордо именовал комнатку с тремя шкафами с книгами, лавкой и столом отец. Впрочем, ему было чем гордиться. Ведь эти книги были собраны целиком и полностью им одним. Каждый раз, когда время близилось к часу икс, лицо Ростислава становилось все задумчивее и задумчивее, а как только он садился на лавку в библиотеке, глаза начинали закрываться сами собой. Сначала он еще пытался избежать экзекуции, ища себе срочные дела на это время, но отец, узнавший о совместных занятиях, на радостях отдал распоряжение, чтобы никто не тревожил “его сорванцов”. А Ростиславу прямо сказал, как он рад этим урокам, и что теперь, возможно, из него все же получится что-нибудь путное. Выйдя за дверь, он нос к носу столкнулся с расстроенной родительницей. Та, недовольно поджав губы, окинула сына хмурым взглядом. — Там “Эта” приехала, — нехотя проговорила она. — Иди, поздоровайся! Как я ни говорила, что у тебя уроки, ей на это наплевать. Правильно, пусть мальчик неучем вырастет! Ваня молча прошел мимо нее, даже не попытавшись что-либо ответить. Он по предыдущему опыту знал, что стоит только как-то прореагировать, и последует пространная лекция на полчаса о том, кто ему настоящие родители, какие самозванцы тут выискались и тому подобное. Вздохнув, он открыл дверь в комнату. Начинался второй акт абсурдной пьесы. Она как всегда стояла у дальнего окна, глядя на реку, плавно и величаво несущую свои воды, на виднеющийся вдалеке бор, чьи кроны слегка колыхались под ветром, на распаханные поля, уже слегка отливающие золотом. На звук открывшейся двери она даже не повернулась. Только чуть наклонила голову, отчего ее светло-русые волосы, забранные в тугие, тяжелые косы, лежащие на плечах, чуть покачнулись. — Ну, здравствуй, Ванечка! – глубокий, чуть насмешливый, но очень усталый голос разбил вдребезги звенящую тишину. Подойдя, Ваня обнял ее и тоже взглянул на улицу. Собирались чернильные тучи, душный воздух предвещал грозу. — Я соскучился, — простая констатация факта. – Ты надолго? — А твоя “мама” это выдержит? – наконец повернув голову в сторону сына, ехидно спросила Киевская Русь. – Мне почему-то кажется, что она меня не сильно жалует. — Ее можно понять, — пожал плечами Иван. Ему совсем не нравилось, что его матери на ножах, но ничего поделать с этим он не мог. Три года назад Ваня вживую увидел своего знаменитого деда: Владимир Мономах почтил своего сына визитом, прогостив у него пару дней. Все домашние восприняли это с большим энтузиазмом, но у Вани был еще один, куда больший, повод для радости: в свите деда приехала его мать. Конечно, отцу и маме этого знать не полагалось, но что-то они все же почувствовали. И если Юрий никак не отреагировал, то между мамой и матерью началась холодная война (чтобы как-то разобраться, Ваня мысленно называл маму-человека мамой, а страну – матерью). Теперь хотя бы раз в полгода Русь навещала своего сына. Как подозревал Иван, по прошлой жизни не помнящий подобного проявления любви с ее стороны: для того, чтобы он не забывал о ней, да и просто держать руку на пульсе. На это время мама становилась очень тихой, раздраженной и обидчивой. Киевская Русь гостила пару дней, засыпая сына подарками, наставлениями и нежностью, и уезжала к себе. После этого к маме возвращалось привычное хорошее настроение, и она начинала баловать сына с удвоенной силой: то пряников ему напечет, то после проказы какой от гнева отца отмажет. И эта идиллия продолжается до следующего наезда матери. — Кстати, тебе Оля передает привет, — напомнила о себе последняя. – Говорит, как бы ей хотелось увидеть братика. Не поедешь к ней? — Да какое там, — помотал головой Ваня. — Отец теперь не отпустит. Боится, как бы, по примеру Ростислава, из дому не убег. Но, признаюсь, от такой заботы, иногда и вправду хочется… — Я вот до сих пор не понимаю, — нахмурилась мать, — как это тебя так угораздило? Ведь все страны, как страны, и только у меня сын такой… — она замялась, не в силах подобрать достойный эпитет. – И вот что теперь будет? – продолжила она со вздохом – Так и будешь расти, состаришься и умрешь? Боже, Ванечка, маленький, как же я боюсь за тебя! – Она больными глазами посмотрела на сына. Ваня же, которого и самого терзали иногда похожие мысли, застыл. Впервые при разговоре с ним, мать проявила столько чувств. Теперь стало понятным ее поведение. — Знаешь, мам, — тихо проговорил он, стараясь подобрать правильные слова, — просто верь в меня. И все образуется. _______________________________________________________ * Задница — наследство, имущество, оставшееся после смерти человека. – Из пространной редакции Русской правды (По Троицкому списку второй половины XV в.). Когда я, в поисках быта древнерусского человека, наткнулся на этот выдающийся правовой документ, я просто не смог оставить его в стороне. И потому, отдавая ему дань уважения, именно с дословной цитаты одной из наиболее ярких статей начинается моя вторая глава.