Ветер

- Куда это ты в красной юбке собралась? – спросила дора Леонор, когда Пресьоса выходила. - Мама, я сегодня должна встретиться с сыном соберано. - Ну конечно, красавица… Понимаю, хочешь встретиться с кем-то из мальчишек, но врать-то зачем? Девушка, пожалуй, расплакалась бы из-за того, что мать ей не верит… Но ведь за стеной её ждал Росио! Её синеглазый соберанито. Её Ветер. Он, весь в чёрном, с гитарой за спиной, стоял, лениво облокотившись на стену, и держал на поводу коня. Марикьярке хватило одного взгляда, чтобы понять: перед ней чистокровный мориск, вороной в загаре. Очень дорогой. Очень быстрый и выносливый. И наверняка с опасным характером. - Нам недалеко, - улыбнулся Росио, - Айрэ довезёт нас обоих. Надеюсь, тебя не смутит, что поедем без дамского седла. - Соберанито, простите… - девушка покраснела, - Я довольно плохо езжу верхом. Мул – совсем другое, он спит на ходу… - Со мной ты не упадёшь, но за седло лучше держись, - заверил парень, помогая Пресьосе забраться на коня, поправил пристёгнутую к седлу большую сумку и вскочил за ней. Ну а с Ветром кто станет спорить, решится Ветру перечить?... Айрэ шёл лёгкой рысью, и девушке стало стыдно за свою слабость и за то, что она усомнилась в Росио. Парень держал поводья в правой руке, а левой придерживал её за талию. Вначале Пресьоса действительно боялась упасть. Потом догадалась, что Росио её просто страхует. А потом она поняла и то, что это нравится ему, наверное, ещё больше, чем ей. Они остановились у мрачной эсператистской часовни, в свете луны выглядящей зловеще. На Марикьяре, в отличие от Кэналлоа, таких осталось немало, хотя сами островитяне не чтят Создателя, а в портовом городе есть и олларианская церковь, и эсператистская часовня. Многие же из тех часовен, что во времена Раканов строили вдоль дорог, разобраны на камни, а те, что уцелели, заброшены, стенные росписи в них потускнели до неузнаваемости, а стёкла давно выпали. В этой же даже сохранилось три тусклых витража из которых Росио узнал только один – святую Октавию. - Зачем мы приехали сюда? – спросила Пресьоса, в очередной раз вспомнив страшные истории, которые нередко рассказывали марикьярские подростки тёмными зимними вечерами, сбившись в кружок у костерка. - Ты же не эсператистка, Пресьоса, так неужели ты думаешь, что я поведу тебя молиться? В часовне нам никто не помешает, - улыбнулся Росио и с ужасным скрипом открыл рассохшуюся донельзя дверь. В очередной раз укорив себя за трусость, девушка последовала за ним. Эсператисты строить умели – несмотря на душный вечер после жаркого дня, в часовне было прохладно и свежо. Правда, запах стоял далеко не приличествовавший церкви – в последнюю сотню лет эту обитель населяли не ангелы, а летучие мыши. - Думаю, память этих святых не почитали со времён Франциска, - сказал Росио, на ощупь доставая из сумки огниво и свечи. Огонёк тонкой тёмно-жёлтой свечи выхватил из мрака фреску с коленопреклонённой женщиной в сером – а может, это был какой-то другой цвет, но время не пощадило краску. Вторую свечу Росио поставил с другой стороны – перед святым, лица и имени которого было уже не различить: кусок штукатурки давным-давно отвалился. - Это что, правда свечи из эсператистской церкви? – удивилась марикьярка. - Нет, они из морисской лавки. Пусть лучше пахнет сандалом, чем мышами. И да, пол тоже усыпан не рассветными розами, - сказал он и расстелил шерстяное одеяло – вот почему, оказывается, он ехал с такой большой сумкой. Ну, ещё и из-за того, что на дне сумки была спрятана тяжёлая бутылка. Они устроились на одеяле, и Пресьоса даже не подумала, что Росио здесь не в первый раз. Парень открыл бутылку, отхлебнул прямо из горла и передал девушке. Марикьярка за всю свою жизнь пробовала только одно вино – молодое домашнее, а о кэналлийском знала только понаслышке. - Такое горькое… Неужто это «Дурная кровь»? - Я решил, что негоже пить с тобой «Девичьи слёзы», - усмехнулся Росио, - но нет, это всего лишь савьер лечуза позапрошлого года. До «Дурной крови» ему – примерно как моему первому пони до Айрэ. - Оно дорогое? - Только гоганы думают о деньгах больше, чем о том, что на них куплено. А ты, сдаётся мне, далеко не гоганни, - он обнял её за талию. – Думаю, гоганская вера запрещает разводить свиней, чтобы не путать их с жёнами. - Мама меня худышкой называет… - смутилась девушка. - Зря называет, - со знанием дела сказал Росио и обнял её крепче. Пресьоса не отстранилась, как обычно бывало, когда с ней пытались заигрывать соседские мальчишки. Напротив, она осмелела настолько, что обняла Росио в ответ. Вина было выпито совсем немного – и целой бутылки для двоих южан было бы мало, а они успели сделать только пару глотков, - но девушке было уже жарко, несмотря на прохладу эсператистской часовни. Наверное, Росио посетили такие же мысли, и он отпил ещё и снова передал бутылку девушке. А потом Росио играл на гитаре – Пресьоса не запомнила, что он пел, но, кажется, это было что-то о любви и смерти. Кэналлийцы всегда поют о любви и смерти. А потом парень отложил гитару в сторону и посадил девушку к себе на колени. Кажется, в бутылке ещё оставалось вино, но Пресьоса думала, что уже выпила лишнего. Вот только огонёк свечи почему-то не двоился в глазах. Отпусти меня в поле, мама, Зелены витражи в часовне, Чтоб с востока в душистых травах Мой жених пришёл невесомый. Мой жених под луною зелёною Сердце возьмёт в ладони. Бубенцы рассыплются звоном В семи широких подолах... - Чего ты сейчас хочешь? – спросил он. Глупый и нелепый вопрос. Особенно учитывая, где в этот момент были пальцы Росио. Вопреки рассказам соседских девчонок, никто никого не раздевал. Просто когда кэналлиец сбросил рубашку, Пресьоса сделала так же. А пышные юбки ему вовсе даже и не мешали. - Ты, главное, не бойся, - он почему-то говорил шёпотом. Пресьоса боялась, и очень. И даже прикрыла глаза и закусила губу – вдруг это будет слишком больно? Она бы не хотела, чтобы соберанито видел слёзы. Слёз и не было. Но было очень горячо, когда соберанито протиснулся, дал ей несколько мгновений привыкнуть… А дальше с каждым движением было горячее, и оба юных сердца бились чаще, ещё чаще, и дышали они оба всё громче, пока выдохи не превратились в стоны. Вдруг Пресьоса дёрнулась, как ужаленная, – она услышала, что кто-то едет мимо их укрытия. Припозднившийся путник, похоже, никуда не спешил – лошадь шла шагом, - и вдруг он послал коня в галоп и умчался. Вслед раздалось ржание Айрэ. - Вот так… рождаются легенды… об эсператистских призраках, - парень и не думал останавливаться; права была она, права, маркиз Алвасете не может и дышать без ехидства! – Да успокойся ты… тебе ведь хорошо… - Да… - марикьярка в такой момент вряд ли могла бы сказать что-то более осмысленное, но Росио был прав – она как будто оттаяла. Догорела свеча. Через пару мгновений погасла и вторая, и они остались в полной темноте, не считая, конечно, лунных лучей, пробивающихся в узкие окна. И эта темнота, и эта тишина были наполнены громкими вздохами. А потом был долгий, протяжный стон, и всё закончилось. Они лежали в темноте лицом к лицу, восстанавливая сбитое дыхание. - Ну что, Пресьоса… Тебе понравилось? - Конечно, мой Ветер! – выпалила она и только потом сообразила, как это, наверное, глупо прозвучало. Но соберанито, кажется, тоже понравилось. Он сел и нашарил руками бутылку вина. В ней осталось совсем немного – по глотку обоим. - Собираемся. Тебе пора возвращаться, Пресьоса. - Да, мой Ветер, - сказала девушка, понимая, что теперь будет называть его только так. – Когда мы сможем встретиться ещё?