Часть 3: Четверг
13 марта 2015 г., 17:45
Когда Киллиан открыл дверь и обнаружил мальчика, стоящего на пороге — одетого в пару изношенных и частично порванных джинс и не по размерам большую куртку — он был рад, что решил устроить съемки не в своем гостиничном номере.
Удивленный взгляд Елены, которым она одарила их, проходя мимо, приподнятые брови, насмешливый голос (позабавьтесь, милые), — этого было достаточно. Он даже не хотел представлять, что подумали бы работники отеля, если бы он привел этого мальчишку в свой номер.
Он почувствовал себя странно неловко, когда Питер прошел внутрь студии, блуждая взглядом с хорошо замаскированным любопытством на лице. Конечно, у мужчины не было причин чувствовать себя стесненным, ведь они планируют сделать всего лишь несколько примерных фотографий, чтобы посмотреть, как мальчик держится перед камерой. Всего несколько снимков, которые после нужно будет отправить редактору.
Но внезапно он почувствовал что-то... Неправильное. Правильное. Фатальное.
На протяжении всех лет работы он слышал тысячи затертых до дыр историй — модные сказки о Золушке, работающей на кухне в недорогом ресторане или просто идущей по дороге, когда она вдруг натыкается на известного модного фотографа, который тут же замечает ее потенциал и превращает ее в звезду.
Киллиан никогда не верил в это, и он до сих пор не верит.
В этом мире нет сказок.
Подготавливая камеру, мужчина наблюдал за тем, как Питер снимает куртку, оставаясь в обычной белой рубашке, которую Джонс попросил его надеть. Он кивнул головой и включил свет, устанавливая отраженный фон. Он был мастером своего дела и умел сосредоточиться, даже несмотря на иностранную студию и здешние материалы.
Он не нервничал.
Просто все было... п о - д р у г о м у, когда Питер остановился перед камерой, прищурив глаза от яркого света.
Но прежде чем Киллиан успел что-то сказать, мальчик открыл их и посмотрел прямо в объектив.
Он не улыбался ни губами, ни глазами. На лицо застыло испытывающее и смелое выражение. Немного холодное. Немного высокомерное. То же, что заставило Киллиана обратить внимание на него.
Подойдя ближе, Джонс жестом приказал повернуться боком, и мальчик подарил ему незначительную улыбку, которая, впрочем, быстро сменилась на неохотное подергивание в уголках рта.
Тем не менее, этого было достаточно. Киллиан увидел ее.
Он был захвачен.
И это было прекрасно.
Даже прекраснее короткой искры гнева в зеленых глазах, потому что эта была улыбка.
Он сделал обычные снимки для камп-карты (визитная карточка модели, — прим. переводчика): портрет, анфас, затем фото в полный рост и короткая серия из снимков крупным планом. Киллиан не планировал ничего такого. Это просто...
с л у ч и л о с ь.
Контраст бледной кожи с пепельными русыми волосами. Опущенные ресницы. Брови, скулы, линия подбородка. Кривая линия губ. (Гладкая бархатная кожа, темные синяки под глазами, острый изящный кадык).
Мальчик был словно осколки стекла: красивый и мерцающий, но острый, как бритва, и опасный.
Они не перекинулись даже парой слов, исключая редкие инструкции Киллиана, но мужчина любил тишину, эту особую атмосферу концентрации. (Ему нравилось, насколько все было просто. Как быстро Питер стал чувствовать себя уютно перед камерами. Как он, казалось, предугадывал намерения и планы Джонса). Единственными звуками были щелчки камеры, мягкий шелест ткани и глухой стук при смене линз для объектива.
Когда он обернулся к своей сумке, чтобы убрать камеру и сказать Пэну, что съемка окончена, он почти почувствовал странную неловкость, которую не мог понять, — это был словно взрыв сожаления.
Эти фотографии — всего лишь тестирование. Если его редактору понравится результат, понравится Питер... тогда, возможно, мужчине выпадет шанс поработать с ним снова.
Но в этом мире нет сказок.
И даже несмотря на эти несколько моментов, на эти несколько отснятых фото, Киллиан уже ощутил изменения.
Тогда послышались незаметные приближающиеся шаги позади. Не слишком близко. Быстрый взгляд. Пара старых кроссовок остановилась рядом с ним.
Ожидая, что мальчик хочет получить оплату, мужчина поднял взгляд. Киллиан уже сообщил ему, что не сможет платить много — однако этого будет достаточно на покупку чего-нибудь нужного и на компенсацию оплаты, потому что ему придется перейти в ночную смену.
Но вместо этого он встретился с вопросительно приподнятыми бровями и провоцирующей улыбкой, прежде чем вновь взглянуть на экран.
Не дожидаясь его, Питер схватил что-то с рабочего стола Елены и принял свою прежнюю позицию.
Киллиан застыл, продолжая быть возмущенным, но заинтересованным. Любопытный и удивленный, он снова снял крышку с объектива и стал наблюдать, как мальчик открывает банку с черной краской.
Разумеется, Джонс знал, что ему следует остановить его, хотя бы по трем причинам: скорее всего, Елена хотела бы использовать эту краску для собственной съемки; мужчина не должен запачкать съемочную студию, а Питер не должен пачкать свои руки, если ему хочется поработать снова.
Но Киллиан не остановил его.
Он стоял в абсолютной тишине, наблюдая, словно завороженный, как Питер обмакнул ладони в краску и обнял себя, обмазывая свою рубашку, руки и шею черным цветом.
Не противореча Пэну, он просто стоял и снимал фотографии за фотографиями.
Черные полосы, отпечатки пальцев на ткани, на коже.
Яркие глаза с рвением и настойчивостью.
Мальчик снял рубашку, прижимая руку к обнаженной грудной клетке. Впервые, — Киллиан был уверен, что это не продлится долго, - Питер неуверенный и задумчивый. Губы стали мягче, взгляд потерял свой огонь.
Притупленный свет заставлял мальчика выглядеть еще более болезненным. Темные тени заставляли его кости выглядеть еще более острыми.
(Он выглядел хрупким).
(Красивым и мерцающим, без резкости и болезненной силы).
(Потерянным и уязвимым).
Опять же, это продолжалось всего несколько секунд. Но Киллиан видел все.
Это было так совершенно. Так по-особенному.
Словно ему удалось украсть что-то, что Питер так яростно охранял. Мальчик изначально не хотел делиться ни с кем, но словно доверился Киллиану.
Мужчина облизывает губы, притворяясь, что ничего не заметил (не смея раздражать мальчика, злить и отталкивать его).
Они не разговаривали. Не обронили не единого слова.
Возможно, потому что английский Пэна был ужасным, а возможно, потому что им было просто нечего сказать. Возможно, потому что лишние слова испортили бы этот момент.
И возможно, это было причиной, по которой Киллиан не остановил мальчика, когда тот расстегнул джинсы и отбросил их, оставаясь в одних боксерах.
Джонс не смог. Его способность говорить вмиг исчезла.
Разумеется, он фотографировал обнаженных людей раньше. Обнаженных мужчин, обнаженных женщин.
Но это было... другое... (Это могло засадить его в тюрьму. Это было опасно).
Раздевшись, Питер остался перед ним нагим, без стеснения демонстрируя каждый дюйм своей кожи.
Он был сильным и независимым, но в то же время хрупким и одиноким.
(Позже Киллиан будет отрицать это, но он клялся, что слышал, как что-то внутри него раскололось. Как что-то внутри расплавилось).
Все эти годы работы модным фотографом... никогда не были чем-то значительнее просто работы. В чем-то он был действительно хорош, все остальное давалось ему предельно легко. Это удобно. Он любил красоту и красивых женщин. Он любил деньги и преимущества, которые они дают.
Но никогда прежде он не чувствовал себя так.
(Ему хотелось помочь Питеру, показать ему мир и его возможности, что-то редкое и прекрасное. Он хотел укрыть и защитить его. Удерживать мальчика подальше от всего, что заставляет его быть таким равнодушным. Сохранить его для себя.
И, скорее всего, это было причиной, по которой Киллиан не остановил Питера, когда тот взял одну из канатных веревок и обвязал ее вокруг своих запястий.
Он пролил еще несколько слоев краски, избавляясь от каждой маски на своем лице и отворачиваясь от надоедливых глаз камеры.
Это было изображение противоречия. Темноты и света. Чистоты и греха. Пальцы оставляли следы на каждом участке коже, где он касался ее. Импровизированные наручники рассказывали историю о запретах и сдержанности. О слабостях и невоздержании. О наказании и искуплении.
Каждая полоса черной краски на его теле была приглашением к прикосновениям, заставляя его собственные руки зудиться от желания. Совершить грех. Погасить последнюю каплю невинности. Очистить юное тело. Накрыть его своим и защитить от уничтожающих взглядов и мыслей. Почувствовать запах его доброты и уязвимости и испить его так, что он сможет стать сильным и честным.
И когда Питер съежился в ванной в соседней комнате, когда Киллиан сделал последний снимок с черной стекающей краской на его спине, исчезающей в водостоке, мужчина все еще чувствовал границу.
Каждая клеточка его тела словно была обожжена электричеством.
Никогда прежде он не чувствовал себя так.
И когда он положил камеру на пол, чтобы помочь мальчику отмыться, стереть тонкие линии на позвоночнике, промыть короткие волоски на шее — он чувствовал, что может взорваться.
Питер был мальчиком. Питер был соблазном.
(Прикасаться к нему было опасно).
Но эти несколько моментов (один или два часа) соединили их. Сотворили нечто прекрасное и особенное.
Они оба знали это. Они оба это чувствовали.
И когда Киллиан пропустил несколько крошечных черных пятен на подбородке и нижней губе... Когда вгляделся во все особенности его состояния — спокойный, уставший и самодовольный — он понял, что ему нравится иметь доказательство этой прекрасной и особенной химии между ними.
Оперевшись на стол, мужчина быстро набирал Елене сообщение, уведомляя ее о том, что они использовали всю краску и ему очень жаль по этому поводу, когда Питер подошел к нему, одетый в рубашку Киллиана, которая явно была ему широковата.
(Нечто типа б о л и было с левой стороны его грудной клетки, нечто, на что он постарался не обращать внимания).
Голос стал хриплым и сиплым после двух часов молчания, так что Киллиан прочистил горло.
— Слушай... Мне жаль, но я не могу ничего тебе обещать... — Он нащупал свой кошелек. Ощущение было странным как дерьмо — платить несовершеннолетнему мальчику, до сих пор одетому в его рубашку, на которой были следы того, что они наделали.
(Здесь было зеркало, но Питер убрал его).
Смех был чистым, детским и неподдельным.
И поцелуй, оставленный на его шее, был по-детски невинными и настоящим.
Но взгляд, когда Пэн отвернулся, не был ничем из всего этого.
— Забудь про деньги. Забери меня.
И Киллиан сделал это. Ответ его в ресторан, находившийся недалеко от студии, где Питер смог выбрать из меню самый дорогой стейк и красное вино, окрасившее его губы в алый цвет. И было плевать на косые взгляды людей. Они разговаривали об окончании школы и работы в ночную смену. О девчонках, бургерах и вечеринках. После Питер потащил его в маленький переполненный посетителями паб, где музыка была слишком громкой, чтобы разобрать хотя бы слово, где они пили пиво и играли в настольный футбол. Он взял его в клуб — в один из самых модных, который Киллиан не мог позволить себе. Спертый воздух и большое количество потных тел, танцующих под еще более громкую музыку. Где Питер закинулся тремя рюмками водки подряд, наклоняясь к мужчине и по-прежнему оставаясь трезвым. Он шептал что-то ему на ухо, и от него пахло вином, мылом и одеколоном Киллиана.
Было почти шесть утра, солнце начинало подниматься, вымощенный булыжниками тротуар стал мокнуть от капель дождя, когда Питер вошел через задний ход в ресторан. Он работал в первую смену.
Спустя три минуты он вернулся, держа бумажный пакет с кофе и шоколадными пончиками.
Еще десять секунд, и другой поцелуй — в губы, лишенный нежности и невинности — и Питер снова исчезает.
По-прежнему одетый в рубашку Киллиана, местами окрашенную в черную краску.
больше не может отрицать этого.
Но это не значит, что он может это принять.
Мальчик непостоянен, как ветер, и он любит свою свободу так же, как и он сам. Они оба ненавидят быть привязанными к одному месту.
(Это проще — содержать кошку, кормить ее, ласкать шелковую шерстку, чувствовать удовольствие от ее мурлыканья и сердцебиения, обеспечивать ей крышу над головой, чем нуждаться в тепле и признаться ему в этом).
Для них обоих.
Уничтожить.
Вырвать. Его. Из. Мыслей. Вен. Сердца.
— Ты говорил с ней? Совсем с ума сошел?
(Так он должен почувствовать на себе груз. И не должен почувствовать облегчение).
— Успокойся.
И тогда Питер делает шаг назад. Отступает. Не прикасается.
(Дыхание Киллиана останавливается, хотя должно было, наоборот, прийти в норму).
— Я просто сказал ей, что остаюсь здесь до субботы.
(Но это не так).
— Она невинная овечка. — Смешок, который следует за этими словами, почти также невинен.
(Но мужчина знает, что он опасен, настолько открытый, настоящий и реальный).
— Так скажи мне... Вы двое, у вас все серьезно?
Киллиан надеется, что Питер не обернулся и не смотрит на него сейчас. Он не лжец, но отвратителен в том, чтобы быть честным с самим собой.
— Нет... Я... Я не знаю.
Он не хочет думать об этом. Иногда, до того, как Пэн вернулся на несколько дней, он подумывал, что они могли бы быть... чем-то большим. Она классная. Прекрасна как снаружи, так и внутри. Умная, понимающая и добрая, мягкая и понимающая. Он даже не уверен, что заслуживает ее.
Нет.
Он уверен, что не заслуживает ее.
Она никогда ничего у него не просит. Ни слов, ни обещаний. Ни места в его квартире, ни уголка в его душе. Она с ним, когда он хочет ее, и уходит, когда он в ней не нуждается.
И, наверное, это причина, по которой он отдает ей так много. Выделяет столько места в своей квартире. Места в мыслях, во снах и в сердце.
— Может быть, — наконец признается Джонс. Тем не менее, это кажется ему ложью, и больше похоже на то, что он должен сказать, а не то, что хочет.
(Потому что не ее вина, что пряди ее волос не пепельного цвета. Ее глаза голубые, как и у Киллиана, они не зеленые, словно лишайник в туманном лесу, или как у кошки — тускло-зеленые. Ее губы тонкие, а ротик, когда она улыбается, в форме сердечка, и он не соблазнительный, не настолько, чтобы его желудок скручивало от поцелуев).
Руки оборачиваются вокруг его талии.
— Она не заслуживает тебя. — Шепот прямо в ухо. — И что еще хуже — ты не заслуживаешь ее.
Каждое слово, словно капля яда, обнажает правду, которую Киллиан так яростно отрицает.
Пальцы поднимаются выше, по-прежнему отделенные слоем ткани от оголенного тела.
— Ты не самая хорошая личность, Киллиан. Ты пытаешься. Но ты не такой. И впуская ее в свою жизнь, ты только доказываешь это.
— Я думал, ты не хочешь говорить о ней.
Объятия становятся крепче, и мальчик сильнее прижимает Джонса к себе. Голос звучит низко и угрожающе.
— Ты послал ее куда подальше, когда я приехал. Ты обидел ее. Наверное, не сказав ей, что у вас могли бы быть отношения... Ты нравишься ей. Она в тебя влюбилась. Она не знает, что ты все так же зажат между прошлым с женщиной, которая больше не может быть твоей, и будущим, когда ты наконец-таки примешь, что ты — центр самого себя, который любит быть свободным больше, чем кто-либо. Она не знает, что ты можешь быть только с тем человеком, который повернут на себе и эгоистичен так же, как и ты сам — с тем, кто любит быть независимым больше, чем все остальные.
Прикосновения сквозь рубашку. Железная хватка.
— Может быть... — Киллиану трудно дышать. — Может быть, я изменился? Может, я не тот человек, каким был, когда мы встретились.
Язык проходится по его уху (горячий, влажный и игривый). Запах алкоголя и мяты, и лака для волос, и одеколона. Нетерпеливый и резкий выдох.
И нежеланное шипение.
— Она не может дать тебе то, что могу дать я.
(Он наслаждается своей собственной фразой).
— Ох... Не волнуйся, она довольно хорошо работает своим ротиком.
(Его удовлетворение на открытом дисплее эмоций).
Объятия становится еще сильнее, надавливая на его легкие и заставляя его кровь вскипать, когда зубы касаются кожи.
Это больно.
Это, блять, очень больно.
Но каждая боль притупляется сильным трепетом перед мальчиком. Питер может быть безразличным и невозмутимым снаружи... но внутри он тлеет, и горит, и избивает себя болезненными эмоциями. Требовательный и собственнический, он должен пугать Киллиана, но это только заводит мужчину.
— Серьезно?
Воротник рубашки почти душит его.
— Серьезно!?
Ногти царапают грудь Джонса, живот и подбираются к промежности, и знание того, что только он может пробудить демона, скрывающегося внутри мальчика, что только он может заставить его потерять хладнокровие, зажигает огонь внутри Киллиана.
(Может заставить его хотеть и нуждаться).
Это увлекательно.
(Как вода. Как кислород. Как жизнь).
— Ты знаешь, это просто дешевый трюк, Киллиан.
Разумеется, он знает.
— И это сработало?
Но на самом деле он не хочет слышать ответ. Боли, которую он чувствует в тех местах, где Питер кусает его — оставляет метки — достаточно.
Так что мужчина просто наслаждается прикосновениями. Зубы и губы. Поцелуи, язык и укусы. Боль и удовольствие (больше удовольствие, чем боль, потому что ненасытное поведение ужасно возбуждает).
На сгибе шею и плеча появляется синяк — пульсирующее и теплое напоминание о том, что Питер уедет в субботу.
— Блять... — Ругательство вытягивается из его горла, и похоже больше на стон. — Я просто хотел бы трогать тебя руками везде, каждую косточку и пятно на твоем теле, прежде чем повторю это своими губами. Я буду целовать каждую часть твоего тела, избегая тех мест, где ты хочешь прикосновений больше всего. Небольшие короткие поцелуи с едва заметными касаниями языка — так же, как кошка слизывает сливки.
Мягко окрашенная картина, фантазия, расцениваемая как трюк или обещание.
— И когда я закончу, а ты будешь извиваться подо мной, я начну вылизывать тебя языком. Скользить по твоему телу, вдыхать запах и пробовать тебя на вкус. И я хотел бы украсть это и забрать с собой.
Эти слова заставляют член Киллиана подергиваться даже сильнее, чем прикосновения его рук (возможно, даже больше, чем быть плотно прижатым к нему).
— Боже... Киллиан... Я хочу сделать это прямо сейчас...
Голос медово-сладкий, и мужчина знает, что улыбка на губах мальчика идеально прекрасная. Он видел ее тысячу раз (и этого никогда не будет достаточно). Джонс знает каждую из них — потому что именно он — их причина. Выжженые на фотобумаге. Заблокированные для вечности.
— Жаль, но мы не можем.
И он хочет обернуться, увидеть, прикоснуться, почувствовать. Тело к телу. Поцелуй, улыбка, губы.
Но он в ловушке, обездвиженный, и старается хоть немного потереться бедрами, чтобы чувствовать больше. Вопрос, протест, раздражение, помутневшее разочарование, беспорядок в мыслях.
— Потому что ты пахнешь ей.
Резкий толчок в спину заставляет его наклониться вперед.
И Киллиан наконец освобожден из этой железной хватки, и первые пару секунд он так смущен, что не уверен, сердиться ему или смеяться.
— Мы обедали вместе.
— Я просил не видеться с ней.
— Нет. Ты сказал, что не хочешь делиться мной. Но я не помню, чтобы соглашался.
— Я не помню, чтобы ты не соглашался.
Левая бровь недовольно приподнимается — насмешливо и с сомнением.
— Вы обедали вместе, ты поцеловал ее, а потом отправил на эту тупую вечеринку, чтобы потом прийти домой и выебать меня?
И это простая правда. И это больно — что он делает все для нее. (Но они работали вместе еще до того, как начали встречаться. Она знала, кто он — знала его репутацию. И он никогда ничего не обещал ей).
Но Киллиан не может ничего изменить. Он не может держаться на расстоянии от Питера. И он не может с ним пререкаться.
Не может отказать себе в удовольствии касаться его, трахать его, быть с ним.
Он пытался.
Он правда пытался.
И с треском провалился.
— Ты лжец.
— Я не лжец. Просто не сказал ей. Если бы Аврора сейчас пришла или спросила меня, вижусь ли я с кем-нибудь еще, я бы рассказал ей.
Простая истина и, тем не менее, — худшее оправдание.
— Она не будет спрашивать, потому что доверяет тебе. И, как и каждая девчонка, она будет считать, что отличается от всех, с кем ты встречался раньше. Что ты изменился... ради нее. — Питер делает шаг вперед. Они стоят на расстоянии руки, но никто не пытается сблизиться еще больше. — Как глупо с ее стороны. Ты никогда не изменишься и всегда будешь любить свою свободу. Именно поэтому ты всегда будешь любить меня.
Киллиан задерживает дыхание.
Это правда.
— Потому что я — твоя свобода.
Поцелуй. Всего лишь один поцелуй. Без зубов и даже без языка: только губы. Один вкус на двоих, одно жгучее прикосновение.
(И в то же время все это сладко и нежно. Неуверенно и смущенно). Выпивая дыхание. Сердцебиение. Всего его.
И Киллиан сдается. Как и всегда это делает.
Потому что это — настоящее. Естественное. И кажется правильным.
Питер берет от него все. Берет как должное. (Дыхание. Слюна. Кровь).
Его мысли. Его чувства. Его душу.
И в то же время мальчик делает его свободным.
Его мысли. Его чувства. Его душу.
Они целуются. Они дышат.
До тех пор, пока Питер не берет его за руку (с той же естественностью) и отводит от рабочего стола к четырем полотнам, прислоненным к стене, где останавливается.
— Скажи мне... Она знает, что эти фотографии — твои кошмары по ночам, запрещенные для публикации?
Мальчик наклоняется к Киллиану, держа его руку прижатой к теплому животу (отрицая каждое сказанное до этого слово). Питер не смотрит на него. Ему не нужно наблюдать, чтобы знать, что мужчина никогда ему не врет.
— Нет.
— Она знает, что каждую ночь твои сны — это темнота, кровь и боль?
— Нет.
(Он не мог сказать ей. Ни того, что он едва в состоянии спать из-за этих снов, ни того, что иногда он бодрствует всю ночь, напиваясь и работая до тех пор, пока обессиленно не сваливается на диван в своей студии. А еще он боится засыпать, потому что кричит во сне, и Аврора может услышать и начать расспрашивать).
— Значит, она не лежала рядом с тобой и не охраняла тебя от этих снов, чтобы ты наконец мог уснуть?
— Нет.
Часть его, которая знает, что мальчик прав, хочет увидеть его улыбку — довольную и удовлетворенную. Но другая его часть выигрывает, та, которой до сих пор больно от этой уродливой правды. От лжи, которую он не говорил никогда, но которая продолжает жить. И поэтому он рад, когда Питер не оборачивается в его сторону.
— Они для твоей следующей выставки?
— Если она будет... то да.
— Но рецензии были превосходные... почему ее должно не быть?
— Может, потому, что никто не хочет платить за мои кошмары?
— Тогда все они просто глупые. — Строгий и холодный голос — полный презрения. — Потому что они не могут понять. Не могут увидеть красоту в таких эмоциях, как боль, душевные страдания и уныние. Это лучшие из твоих снимков... Даже лучше тех, что со мной.
Наконец Питер оборачивается, но на его губах не довольная и удовлетворенная улыбка, а едва заметная и почти унылая. (Киллиан всегда любил такие улыбки. Они реже и ценнее. И, как правило, только для него, потому что только он способен вызвать их).
— Я никак не могу понять, зачем ты продолжаешь вертеться в моде. Ты слишком хорош для такой тривиальной работы.
Мужчина пожимает плечами.
— Это оплачивает арендную плату и пищу. А еще корм для твоей кошки.
Делая шаг назад, чтобы взять баночки с черной краской, Киллиан вытирает подтеки грязной тряпкой. Он чувствует на себе задумчивый и непостижимый взгляд, так что вновь поднимает голову.
— И мне нравится. Я бы не смог заниматься чем-то другим. И тебя бы здесь не было, если бы не моя тривиальная работа. Ты бы по-прежнему работал в ресторане быстрого питания, вытирая столы, разнося бургеры и возвращаясь домой поздней ночью. И от тебя бы пахло картофельным жиром и хлоркой.
Улыбка Питера из задумчивой сменилась на смелую и даже самодовольную.
— Ты не можешь на самом деле верить, что я бы так и работал там, если бы не ты.
Нет, разумеется, нет, но возможность поиграть с настроением мальчика слишком хороша, чтобы упускать ее. Держись подальше от тем и эмоций, которые он не хочет обсуждать.
— Нет... Скорее всего, ты бы нашел какую-нибудь богатую одинокую даму и ублажал ее, пока ее муж в командировке. Признай, это лучший вариант.
— Если бы это портило меня, ты бы никогда не обратил на меня внимания.
Еще одна правда, — хоть и менее болезненная, — но еще более роковая.
Пальцы танцуют на его рабочем столе, по рулонам бумаги, по карандашам, собирая серую пыль, оставляя следы на холстах и избегая глянцевой и гладкой бумаги. И наконец опускаются на его руку.
Черные пыльные отпечатки Питера опускаются на его кожу.
Взгляды встречаются, и Киллиан может видеть не самые хорошие намерения в этих глазах.
— Интересно.
Но прежде чем кончики пальцев опускаются в черный порошок, мужчина хватает его запястье.
— Нет.
— Подумай о тех прекрасных метках, которыми ты можешь покрыть мое тело... А на завтрашних съемках я снова буду выглядеть безупречно. Поверь мне.
Переходя на тихий шепот, Питер скользит ладонями вверх по его спине.
— Нет.
— Представь, как черная краска будет выглядеть на моей обнаженной коже. Как удивительно, и скользко, и грязно ты будешь чувствовать себя надо мной... Как ты всегда хотел...
Руки поднимаются выше и щекочут его левое плечо, тепло и волнующе. Оставляя темные следы. Бархатные прикосновения. Сухие и светопоглощающие.
— По-прежнему не заинтересован.
Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Наблюдая. Выжидая. Успокаиваясь.
Слышится легкий смешок.
— Я не верю тебе.
— Поверь мне. Я не заинтересован покрывать твою кожу еще какой-то херней, кроме моих губ, языка и зубов.
Снова смешок (скрытый).
— Тогда тебе придется ждать до завтра.
Пальцы продолжают двигаться вверх, вырисовывая небольшие круги на его плече.
Киллиан улыбается. Медленные поглаживания выбивают его из колеи. Утешительно и только немного возбуждающе.
— Я дождусь.
Большим пальцем мужчина скользит по выпяченной губе, задерживаясь в уголке рта. Он целует его.
— А я нет. И я хочу, чтобы ты трахнул меня сегодня. Как ты думаешь, почему я ушел с вечеринки так рано? Разумеется, не для того, чтобы поговорить о твоей сучке или о работе.
Киллиан любит это. Требовательный не умоляющий голос. Крепкая хватка рук. Дерзкая искра в зеленых глазах. (Невероятно мягкая, нежная, грустная улыбка, демонстрирующая истинные эмоции и опровергающая все произнесенные слова).
Питер продолжает смотреть на четыре черно-белые фотографии, хватая грязную тряпку, чтобы вытереть руки... в то время как Киллиан убирает все свои инструменты и ноутбук.
Мальчик проводит кончиками пальцев по снимкам, лежащим на столе, затем выключает верхний свет и поднимает куртку с пола.
Он осторожно передвигается в тусклом зеленом свете аварийных выходов, петляя между кабелями. Мальчик знает это место почти так же хорошо, как и Киллиан.
Засовывает руки в карманы своей кожаной куртки. Шепчет грязные словечки ему в ухо, прежде чем сесть в такси — а затем мгновенно кладет голову ему на колени и поднимает взгляд.
В блеклом свете его лицо мерцает секундами тьмы. Глаза выглядят уставшими от недосыпа, но улыбка прекрасная и самодовольная, дьявольская и грустная. Нечитаемая.
(Слова невнятные и размытые, но он говорит водителю ехать в объезд Вестминстера и Цирка Пикадилли).
Губы образуют беззвучные звуки.
(Больше желаний, больше обещаний, больше лжи — Киллиану было плевать).
Кожа на кончиках пальцев теплая и безупречная, и они режут, словно осколки стекла, сверкающие и острые.
(Режут его на части, прокалывая плоть — тысячами серебряных нитей. Они слишком крохотные, чтобы причинить боль. Слишком крохотные, но заставляют внутренности кровоточить, когда, наконец, достигают его сердца).
***
— Анабель устраивает вечеринку. Ты идешь? — Нет, — Киллиан качает головой. Разумеется, он был приглашен туда, но срать ему хотелось на эти вечеринки. И Питер знает об этом. — Я должен закончить работу, которую следовало закончить еще вчера. Пока ты не отвлек меня. — Может, ты все-таки подвалишь туда позже? — Ты в курсе, я ненавижу это дерьмо. — Я хочу потанцевать с тобой... Мальчик ставит кружку на стол, обнажая прекрасную и опасную улыбку. Вызывая воспоминания трехлетней давности, когда он встретил Пэна в первый раз. Киллиан уже готов начать заниматься своим делом, собирая все нужные вещи в гостиной. Кошка сидит в центре квартиры между обеденным столом и кухней — наблюдает за обоими и остается озадаченной по поводу того, что они снова вместе здесь. Что Питер здесь. (Словно она никогда и не участвовала в его жизни). — Сомневаюсь... Ты просто хочешь соблазнить меня и трахнуться в туалете. — Он подходит к стойке и останавливается напротив Пэна. — Прямо как в старые дни. Пальцы тянутся к нему, щекоча кожу над губами и короткую щетину. — Я скучаю по тем дням. Пальцы оборачиваются вокруг его подбородка, так же, как кошка сворачивается клубком у его ног. Мягкая шерстка мягко трется об его голень. Девочка просит внимания. — Я нет. И Киллиан правда не скучает. Питер холодный и неприступный. Непостоянный, как порыв ветра. Быстрый, и поражает, словно молния. Вызывает грозу эмоций. Появляется, устраивает беспорядок. Уходит. Он наклоняется, чтобы погладить кошку по голове. Ее влажный язычок облизывает его палец, теплый и шершавый, как наждачная бумага. Она тихо мурлычет и вытягивает шею, позволяя Киллиану ласкать ее под подбородком. Глубокие зеленые глаза смотрят на него в ожидании еды. — Покорми кошку перед уходом. — Ты действительно любишь ее, да? Разговариваешь с ней, позволяешь сидеть у тебя на коленях, спать вместе с тобой... Ты заботишься о ней. Питер встает с табуретки. Взяв под руки свою любимицу, он подходит к Джонсу и прижимается к нему. — Она неплохая... Но я больше люблю собак. — Киллиан пожимает плечами. В конце концов, Питер самостоятельно принял решение завести кошку. Как и переехать сюда вместе с ней. — Получается, если я возьму ее с собой в Нью-Йорк... Ты не будешь скучать? — Не знаю, может, немного... Но ты можешь забрать ее. Это твоя кошка. Киллиан достает кружку, подозрительным взглядом наблюдая за тем, как Пэн кладет животное на стол. Она кидает на него заинтересованный взгляд, прежде чем начинает грациозно обходить тарелки, кружки и его блокнот. — Она моя. И я заберу ее. — Глаза Питера бледно-зеленые, но смотрят на него с той же заинтересованностью, что и глаза кошки. — Но это моя комната, моя квартира, и это мои сливки она лижет с твоей тарелки. Когда она будет с тобой, она не сможет делать все, что ей захочется. Смех, полный веселья и наслаждения. — О Боже, почему так резко? Киллиан ощутил жгучее тепло и крепкую грудь позади себя. Дыхание шепотом осело на раковине его уха. Решительный язык, словно горячая карамель — нежный и сладкий. Мужчина хочет отскочить, отвернуться, выскользнуть из крепко сжимающих его талию запястий, блуждающих в направлении паха, страстно прижимающихся к нему. (Он на самом деле хочет, — ему нужно работать. Не отвлекаться. Он не хочет еще раз с головой окунаться в мальчика). — Тебе реально не нравится, что я увезу ее... не так ли? Качать головой — это одно... Откидываться назад, желая большего контакта — совсем другое. — Потому что маленькая часть тебя знает, что пока моя кошка здесь — я буду возвращаться. Вот почему ты не хочешь терять ее. Ты боишься, что я больше не приеду, и ты никогда не увидишь меня снова. Разумеется, Питер прав. Киллиан***
Когда Питер звонит в дверь, уже очень поздно. Киллиан видел, как его телефон уведомляет его о новых сообщениях. Когда были входящие звонки, он не брал трубку. С внезапным чувством тихой тревоги мужчина берет свою тряпку и идет к двери, нажимая на кнопку домофона локтем. В темноте коридора лицо Питера странно освещается светом из студии, а глаза горят от алкоголя и наслаждения жизнью в полной ее мере. — Ты игнорировал мои звонки... — Наполовину пьяный, наполовину любопытный хмурый взгляд исчезает, когда Пэн замечает запачканные руки в карманах джинс. — Ты красил? — Очевидно, да. — И... это занятие важнее меня? — он хихикает, так по-детски. — Очевидно, да. Питер проходит мимо него (даже не прикасаясь) вялой и небрежной походкой, немного покачивая бедрами, снимает свою куртку и бросает на пол. Глаза блуждают по знакомой обстановке, а на губах растягивается улыбка: и все это говорит о том, что мальчик наслаждается собой. — Ты пьян? — Может быть. — Вечеринка уже закончилась? Удивительно. Я думал, вообще не увижу тебя сегодня ночью. Киллиан опирается на рабочий стол, не отрывая взгляда от Питера, который медленно и осторожно ходит по студии, стараясь не наступать на кабели и другое оборудование. Мальчик бросает быстрый взгляд в сторону темной маленькой комнаты — и морщит нос от запаха химических веществ. Смотрит на проявляющиеся фотографии, скрепленные прищепкой, а затем поворачивается. — Там было скучно. Жаль, тебя не было... Я хотел появиться вместе с тобой. — Ну... Я думаю, поскольку мы не вместе, в этом нет смысла. — Да... Наверное. — Голос Питера мягкий и более вдумчивый, чем должен быть. Мягче и вдумчивее, чем нравится Киллиану. — Ты сделал снимки этой темной комнаты. — Да. Сложив руки на груди, Киллиан почти пожимает плечами. (Он не смущенобиженранен). У него есть права на это. Если он даже рад тому факту, что Пэн согласен с ним). — Ты фотографировал темноту. Ты фотографировал без света? — Да. Когда Питер подходит ближе, чтобы посмотреть на текущие работы мужчины, Киллиан немного поворачивается, только чтобы держать мальчика в поле зрения. — Это души... Ты разрушаешь собственные снимки. Он ничего не говорит. Там ничего нет. Питер смотрит на огромное черное изображение на глянцевой поверхности, посыпанное серовато-белыми точками, мазками и пузырями — химическая реакция бумаги и жидкости. Оно украшено царапинами и следами пальцев, добавляя к фотографии — лабиринту темноты — еще один слой. Горизонтальные и вертикальные линии плиток; призраки, появляющиеся в негативном режиме; бесконечные ряды полос с бесконечно разными изображениями. А затем краска — тонкие линии кричащего красного — ядовитого бордо. И черный. Густой черный. Питер ничего не говорит. Там ничего нет. Вяло он подходит к рабочему столу. — Угадай, кого я встретил на вечеринке? Его рука останавливается на бедре. Взгляды сталкиваются. (Киллиан хочет отступить). — Угадай, с кем я разговаривал о тебе. Голос по-прежнему остается безразличным — и это больше смешно, чем раздражающе. Невнятное произношение слов — доказательство того, что мальчик на самом деле немного пьян — не оправдывает его эмоции, потому что он даже не думает скрыть их. - И угадай, кто был не в курсе, что я сейчас живу с тобой? (Всей своей силой воли Киллиан заставляет себя не отодвигаться). — Да, это была Аврора. Дыхание Пэна — это лайм, и мята, и удовольствие, когда он наклоняется ближе. — Но не волнуйся, теперь она в курсе. Голос звучит настолько приятно, что мужчина хочет оттолкнуть его. Он не может вынести тепло его тела. (Этого слишком много. Питер везде — кожа, вены, мысли, сны. Он превращает независимость Джонса во что-то темное, порочное и болезненное). Есть моменты, когда Киллиан ненавидит этого мальчика так сильно, что жалеет о том, что сделал для него за эти три года. Ему хочется схватить его за шиворот и встряхнуть, сделать ему больно. Никогда не видеть его снова. Никогда не думать о нем. Стереть.
