scratch your name into my soul

— Так... Я думаю, это всё. — Ага... Это всё. Киллиан провел всё утро, наблюдая за тем, как мальчик пакует свои вещи. Их было не так много; в большинстве своем, одежда — оставшаяся после первой работы здесь и вещи из Праги. Кое-что Питер одолжил у него, потому что никогда не носил рубашки и боксеры в квартире Джонса (немного раздражающий, но возбуждающий факт). Мужчина пытался работать, в то время как Пэн кружил по квартире, ища, проклиная, болтая то с самим собой, то по телефону с мамой на своем торопливом чешском языке. Босой и обнаженный — на нем не было ничего, кроме боксеров. И Киллиан не мог сконцентрироваться. Зная, что Питер собирается уезжать, отпускать его в Нью-Йорк было сложнее, чем он представлял. Мужчина приостановил свою деятельность на две недели. (Подавленный работой, выпивкой, еблей). Все эти месяцы, до тех пор, пока он не осознал, что движется по краю — он не мог привыкнуть к другому человеку в своей жизни; к кому-то, кто требовал внимания, к кому-то, кто всегда находился рядом. К кому-то, кто мог обнаружить все потайные ходы. К кому-то, кто уже их обнаружил. Питер стоял перед ним. Одетый в синие джинсы и свитер, он смотрел на Киллиана, опершись на стол, а его волосы были зачесаны назад. Мужчина мог чувствовать запах фабричной ткани, геля для душа и аромат своего собственного одеколона. Он повернулся в кресле. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я подвез тебя? Улыбка Питера была немного удивленной и не печальной. — Ты уверен, что не хочешь трахнуть меня напоследок? Он ухмыльнулся, и Киллиан не смог сдержать смешок. — Уверен. Абсолютно. — Жаль... Мой отъезд займет много времени. — Верь или нет... Но я в порядке. И реакция Пэна — немного раздраженный вздох и небольшая улыбка — покорная и в то же время насмешливая — оттолкнула его от края стола. (Это заставило грудную клетку Джонса сжиматься. Вспышка боли; слишком короткая, чтобы быть полностью уверенным, что она самом деле имела место быть). С той ночи около двух недель назад, с той ночи, как Питер остался с ним... Каждая ночь становилась хуже, чем просто возбуждающей. С той ночи около двух недель назад они делали это снова, и снова, и снова. Это было слишком прекрасно и приносило слишком много удовольствия, так что было невероятно сложно сдерживаться. Киллиан никогда не творил ничего такого, что заставляло бы его чувствовать нечто неправильное правильное фатальное. У него никогда не было никого, кто отдавался бы ему настолько. Так открыто и откровенно. Мужчина никогда не чувствовал себя таким потерянным. Он внезапно стал открытой раной, и не мог перестать кровоточить. Питер — нож, сделанный из серебра и льда — умел вырезать глубокие и леденящие раны. И даже когда мальчик отступал, у Джонса не было времени для восстановления. Для исцеления. Потому что эта боль была такой потрясающей, а Киллиан чувствовал себя настолько живым, что жаждал еще одного пореза. Ему хотелось кровоточить. (И это ч у в с т в о было новым, странным, пугающим... Джонс пытался сопротивляться. Отрицать. Стереть его с лица земли. Оттолкнуть от себя мальчика. Отказать ему. Выкинуть из своей жизни). Так что для него стало огромным облегчением, что Питер наконец-таки переезжает, оставляя его. Это не было облегчением. Так что Джонс поднялся на ноги и прижался к мальчику. Поцеловал. Ему хотелось не делать этого. Но это лучше, чем просто позволить ему уйти. Киллиан не был святым. Он не был хорошим человеком. Он наслаждался тем, что они вытворяли. Без раскаяния. Без задней мысли. Любил это ощущение тела Питера на своем, эти стоны удовольствия, выражение блаженства на прекрасном лице. Когда Пэн улыбнулся в его губы, крепко держа руками и проскальзывая языком в рот, ощущение показалось до боли знакомым. Они были такие отчаянно голодные до друг друга. Но в отличие от Питера, мужчина не мог игнорировать или наслаждаться опасным прогрессирующим чувством саморазрушения внутри. Страх потерять себя — всё, с чем он так тяжело боролся и также всё, чего он хотел — каждый раз, когда был рядом с мальчиком. Питер заставлял его чувствовать, но не самым лучшим способом: неустойчиво и небезопасно. Заставлял его чувствовать себя слабым. Нуждающимся. Киллиан не мог вынести собственного поведения в присутствии Пэна. Не мог вынести то, насколько он прекрасно чувствовал себя рядом с ним. Таким наполненным, полноценным. Потому что в последний раз, когда Джонс понял, что всё пошло не так, он облажался и все разрушил. Потому что он не мог доверять Питеру. Мужчина не доверял даже самому себе. Последние две недели они были соединены телами и кровью. Самыми мягкими ласками и самыми болезненными укусами. Они были вместе и в одиночку. По отдельности и единым целым. Открытыми и наглыми, они старались защитить свои самые сокровенные тайны (шепча их в кожу, в открытые рты, во сны; в секунды между закатом и рассветом, в туманном состоянии за минуту до того, как провалиться в сон). Так что когда они, наконец, разъединились, не было ничего, кроме облегчения и легкого холодка. (Не слабый возбуждающий вкус продолжительного поцелуя, не воспоминания о пальцах в своих волосах. Не призрак тепла тела напротив его собственного). Молча, — они оба не знали, что сказать, — Киллиан наблюдал за тем, как мальчик возится с ключами, оставляя запасной на столе; обвел взглядом небольшой чемодан и еще меньший по размеру рюкзак, в которых уместились все вещи Питера. — Что насчет кошки? — Разворачивается мужчина. — А что с ней? — Как ты хочешь...? Ты не хочешь брать ее с собой. — Нет. — Брови едва заметно дергаются. (Эти дурацкие брови: они стали тоньше и изящнее, но мальчик по-прежнему выражает ими все свои эмоции лучше, чем каким-либо другим способом). — Как я могу забрать ее? Даже если у меня получится пройти с ней в самолет... Для начала я буду жить в дешевом хостеле, где мне придется делиться дешевой комнатой с другими людьми. — Значит, ты оставляешь ее мне? — Мужчина должен был догадаться. — Питер, это была твоя идея. Она твоя. Я был против нее с самого начала. Улыбка фальшивая и совершенно ничего не значащая — слишком сладкая, слишком сдержанная, полная вымышленного раскаяния. — Я вернусь и позабочусь о ней так скоро, как только смогу? — предлагает он. — Просто посмотри на нее... Тебе понравится с моей маленькой девочкой. Киллиан отрицательно качает головой, но со вздохом произносит: — Ладно... как будто есть другие варианты. По крайней мере, сейчас ухмылка Питера немного честнее. Удовлетворенная и самодовольная. Всё пошло так, как он и планировал. А затем Пэн целует его — награждая. Потому что настало время прощания. Это самый потрясающий и горько отчаянный их поцелуй. Без языка и зубов, только губы. Мягко и нежно. Медленно и небрежно. Но длительно, словно недели уныния; эмоционально полно, словно смерть и безнадежность. Так что Киллиан закрыл глаза. Чтобы чувствовать. Задержав дыхание, он в то же время дышал полной грудью. До тех пор, пока их тела не разъединяются. И когда мужчина открыл глаза, мальчика уже не было. Его квартира снова пустая. Совершенно пустая и голая, словно Питера никогда и не было. Закрыв за Пэном дверь, Киллиан сел за стол, принимаясь за работу. Потому что это — всё, что у него осталось. И позже, когда котенок запрыгивает на его колени, неуклюже, путая его с хозяином, он держит ее в руках в первый раз.

***

Следующее утро наступает слишком быстро, слишком ярко, слишком холодно. Его матрас пустует, в квартире тихо, простыни смяты в тех местах, где спал Питер. Киллиан смутно помнит держащие его руки, защищающие его, сдерживающие его ночные кошмары, — кожа к коже. Воспоминания сменяются: руки обернуты вокруг его тела, живот, талия и бедро, между бедер, гладят поддразнивающе промежность, член, так быстро и мимолетно, что он даже не уверен, было ли это реальностью или сном. Дыхание проскальзывает над грудью и плечом. Глаза выпивают каждый момент, каждую реакцию. Эти ощущения покидают его, как только он спускается по лестнице в гостиную. (Он никогда не чувствовал себя одиноким. Ему нравилось быть самому по себе. Он нуждался в одиночестве). Одиночество — это свобода. Питер — свобода. Питер — клетка, в которой Киллиан чувствует себя свободным. Включив кофеварку, он проверяет телефон, игнорируя три сообщения от ассистента, одно от брата, который приглашал его на семейный ужин в воскресенье, письмо от главного редактора, что благодарил его за работу, и наконец доходит до изображения, что Питер отослал ему. "Это твоя вина... Только твоя." Посмеиваясь, Джонс отставляет телефон. Задерживает дыхание. Идет в душ прежде, чем наконец ответить. Ответ приходит незамедлительно. "Мы уже отстаем от графика. Условия просто нелепы, и они относятся к нам, как к куску мяса. Я реально скучаю по работе с тобой." Они продолжают переписываться весь день. Сообщения Питера — постоянная смесь воображаемого и реалистичного, дразнящая и возбуждающая, полная избитого юмора и насмешек над модельным бизнесом в целом и в особенности над сегодняшним фотографом, у которого, по-видимому, совершено нет фантазии и воображения, чтобы успешно контролировать ход работы. И в перерывах... изображения и слова сексуальной поэмы. Кадры кожи и губ. Сожаления об ожидании, желания о том, чего он хочет, чтобы Киллиан сделал с ним. О том, что он сделает с мужчиной. Все они волнующие, и вскруживающие голову, и обжигающие, так что Джонс мечтает засунуть все мысли в задницу, сконцентрироваться на работе и прийти наконец в себя. (Потому что они лгут. Правдиво лгут. Но это не меняет самого факта, что они лгут. Слова, прекрасные слова, предназначенные обманывать, вводить в заблуждение. Притворство, что они не могут быть вместе. Что они слишком самовлюбленные, слишком независимые, слишком эгоистичные). Квартира погружена в мрак, освещаемая лишь тысячами мерцающих огней города за окном, красным пятнышком на кнопке включения телевизора и кофеварки. Кошка сонно моргает, не утруждая себя подняться с диванной подушки, чтобы поприветствовать, она лишь терпеливо ждет, когда он приготовит ей поесть. Изящная королева. (Не в первый раз мужчина любуется ее независимостью и безразличием). На кухонном столе записка от Авроры, уведомляющая его о том, что она оставляет работу до следующей среды и запечатанная следом ее мягких розовых губ. В холодильнике Киллиан находит огромную чашку фруктового салата и шоколадный пудинг (сделанный из соевого молока — девушка всегда хотела, чтобы он питался правильно). Выбрасывая кусок бумаги, он берет банку взбитых сливок и идет к дивану (он не питается правильно, так что и котенок тоже не будет). С ее приятным весом на грудной клетке, новостями по телевизору от канала BBC, мягкими вибрациями телефона в руке, он проваливается в сон. Киллиан просыпается, но холодные пальцы на его груди мгновенно отдергиваются, как только он шевелится. Питер выглядит охуенно взбешенным. И уставшим. Даже измученным. Глаза темнее обычного, испачканные мраком и блеском. Странный цвет волос добавляет зловещий и мрачный вид. — Сколько времени? — Уже поздно. Это был последний раз, когда я работал на этих ебаных ублюдков. Пять часов задержки! И мы обсудили только шесть дурацких фоток. Киллиан улыбается, слегка потягиваясь (кошка по-прежнему лежит, распластавшись на его животе, так что ему не хочется тревожить ее). Взбешенный Пэн — что-то новенькое. Это должно стать его постоянным состоянием. У Киллиана все еще есть все шансы соблазнить мальчика. Приподнятая бровь, сжатые губы. Питер резко откидывает голову назад. Словно птица. Строгая, но тут же и хрупкая линия бархатных скул, тени под острым подбородком. Тысячи оттенков кожи, покрывающие хрупкие косточки его лица. Это никогда не перестанет отнимать дыхание. Это никогда не перестанет заводить. Питер — это удовольствие, и страсть, и откровенные эмоции. Огонь. Жизнь. И всё, что между ними. Всё, чем он перестал быть. — Я помню, как ты постоянно на всё жаловался. То фотограф, то одежда, то еда... даже время тебя вечно не устраивало. — Я не жаловался на тебя. — О, еще как. (Да... именно. Еще как. Киллиан прекрасно помнит его шипения и возгласы недовольства. Первую драку и первый перепих после нее. Пальцы Пэна в своем горле и на грудной клетке. Влажные губы, жаркое дыхание в ухо, терпкие укусы в шею до тех пор, пока мальчик не остынет). Они разделяют взгляд. (Они оба помнят). — Не все люди — перфекционисты и нуждаются в работе для того, что чувствовать что-то, просыпаться из реальности-клетки, снов, страхов и потаеннейших желаний. — Особенность Пэна быть субъективным даже забавляла. И немного огорчала. — Но по крайней мере, ты знаешь, чего хочешь, и даже слышишь в свой адрес такие слова, как "пожалуйста" и "спасибо". — Тебе их определенно не хватает. Опуская взгляд, Киллиан наблюдает за пальцами Питера, которые скользят по его промежности и пробираются в боксеры. По ощущениям — не более чем прохладно и вязко из-за ранней холодной весны за окном, но вместе с тем — тепло, ненадежно, пугающе. — Было время, когда мне не нужно было говорить "пожалуйста", чтобы трогать тебя и когда ты настойчиво просил меня не останавливаться. — Розовый кончик языка облизывает губы, прежде чем обнажить долгожданную улыбку. — Каково было мое удивление, Киллиан, прийти домой после дерьмового дня на работе, и вместо того, чтобы увидеть тебя твердым и готовым для меня, я нахожу тебя заснувшим на диване, словно ты какой-то сраный старикашка. Он снимает ботинки, предоставляя себе больший доступ, а затем осторожно берет кошку и перемещает ее на пол, смеясь над ее явным недовольством и обиженным поведением за то, что ее прогоняют, даже не удостоив хоть капелькой внимания. — Не могу винить ее, но это мое место. — Он скидывает обувь и размещается между разведенных ног мужчины. Но Киллиан качает головой, приостанавливая его действия. — Блять, смой это... пожалуйста. Я ценю, что ты старался как можно быстрее оказаться здесь, но, боже, посмотри на себя — ты выглядишь, словно больной наркоман с этим макияжем. — Он проводит пальцами по тонкой коже под зелеными глазами, оставляя размазанное пятно. — И как я сказал, я хочу наслаждаться твоим вкусом. — Тогда тебе стоит сделать с этим что-нибудь. Это обещание; небольшой дразнящий поцелуй в уголок рта. Дьявол в зеленых глазах. Безжалостный и требовательный. Полный самодовольного ожидания. Руки приподнимают мальчика с лежачего состояния, заставляя затем проследовать в ванную. (Плотные бедра покачиваются — джинсы сползают, когда Питер снимает рубашку и скидывает ее на белые кафельные плитки). То, как он смотрит на него, сидя на краю ванной. Наблюдает. Почти полностью раздетый. С полуулыбкой на губах. Наполовину возбужденный. (Ему нравится быть главенствующим в их отношениях. Дразнить его. Заводить его лишь одним многозначительным взглядом). Так что Киллиан не делает ничего. Ничего, кроме как смывает макияж, удаляя слой за слоем. Черноту вокруг глаз, бледную пудру с щек, липкий блеск с губ. Кости Пэна ощущаются под пальцами, его пульс сильно стучит напротив его собственного. (Лицо становится чище с каждым движением). Мальчик раздвигает бедра так, чтобы между них можно было встать. Вялый и небрежный жест. Клетка — сделанная специально для Киллиана. Пальцами он поглаживает его спину. Когда Джонс заканчивает ласково протирать его лицо мягкой мочалкой, он наконец-таки делает последний шаг, убирая всякую дистанцию между ними. Он ждет, пока Питер усядется более вертикально, чтобы было удобно обоим. Прикосновения тают на его бедрах, животе и грудной клетке. Игриво и с сильным жгучим желанием. — Лучше? — Намного. — Тогда вперед. Смех Киллиана звучит слишком отчаянно и слишком потерянно, слишком по-влюбленному странно в его собственных ушах. Настолько отчаянно и потерянно, что он хочет заткнуть себя сам. С губами, с языком, с ложью, которая является такой ужасающей правдой, что никто из них не хочет говорить об этом. Вместо этого мужчина снимает свитер, стягивая рубашку над головой — чтобы добиться большего контакта. Незначительные поцелуи, покрывающие плечи, живот и промежность (отчаянный стон, когда мужчина касается его стояка). Медленно и влажно, он облизывает тело мальчика, намеренно избегая тех мест, где прикосновений хочется больше всего. Теплая слюна на коже холодит посредством прохладного воздуха. Почти неслышные вдохи, просящие о большем. Больше кожи. Больше вкуса. Больше Киллиана. (Мысль о том, что он делает для него так много, сколько вообще может). Пальцами, носом, губами, зубами мальчик пытается заставить Джонса коснуться его и не останавливаться, вызывая болезненное жжение в паху. И Киллиан скользит вниз, чтобы добиться большекоживкусапитера. (Зеленые глаза внимательно смотрят на него — выжидая. Жадно, требовательно, мягко, страстно). Он облизывает линию подбородка, целуя нижнюю губу и и царапая зубами кадык на горле — ощущая учащенное биение пульса на шее. Ароматы смешиваются в один — мыло, вода и пот. Пробуждающийся голод внутри него пугает и разрывает на части. И когда Питер наконец-таки встает, прижимаясь к нему телом — теплый, нежный, такой живой, такой реальный — всё, кажется, гаснет. Он чувствует себя пустым. Бледным. Обнаженным. Обнаженный во всех своих намерениях, всех возражениях. Во всех введенных в заблуждение чувств. Все плывет. Вялое спокойствие. Свет и легкость. Кончиками пальцев Киллиан проводит по синяку, оставшемуся с того дня, когда он укусил его — с удовлетворением отмечая, что он по-прежнему заметен — что по-прежнему есть доказательства этой их связи. — На тебе это выглядит так красиво. (Смех). Ты такой вкусный. (Язык). Не могу дождаться попробовать тебя везде. (Укус). Зубами Джонс проделывает пусть по коже мальчика, покрывая старые метки и оставляя новые и новые следы. Их прикосновения становятся все более спешными, грубыми, требовательными. Быстрее. Сильнее. Ближе. Поцелуи с языком, с зубами. Синяки и следы запаха. Возбужденный и сексуально неудовлетворенный вздох срывается с губ, когда Питер проскальзывает рукой в свои джинсы (висящие на талии до смешного низко, так что Киллиану постоянно хочется просто сорвать их с него одним рывком), а затем и в боксеры. Поглаживая тело мужчины, — теми же мимолетными ласками, что и утром, — облизывая губы, откидываясь назад и тем самым обнажая шею, зазывает Джонса укусить его, оставить отметку на теле. И это так заманчиво. Прекрасно. Волнующе. (После трех дней ожидания). Так что Киллиан любовно оставляет синяки, укусы и засосы. Засасывая теплую кожу, он пробует ее на вкус, и она словно солнце и карамель — сладкая, и острая, и такая Питера. Его живот практически рычит от голодапохотижадости, в то время как цепочкой поцелуев он спускается вниз, на его плечо. Нетерпеливые пальцы зарываются в волосах, хватая и оттягивая на себя для поцелуя — жесткого и грубого. — Я хочу тебя. Сейчас. На мне или во мне, плевать. Взъерошив его волосы и придерживая руками, мальчик встречается с ним глазами. — Лично я люблю чувствовать тебя в себе, ты так заполняешь меня, что я даже не трогаю себя, чтобы кончить. Но будет горячо, если ты сделаешь мне минет и возьмешь мой член так глубоко в глотку, как только можешь, и будешь смотреть на меня всё это время... Киллиан прикрывает глаза на несколько секунд, чувствуя, как его член твердеет от проносящихся перед глазами фантазий. — Заткнись, — дерзко улыбается он (вспоминая те времена, когда этот мальчик был на самом деле не более, чем просто мальчиком. Его английский, растворяющийся в угрозах или проклятьях был ужасно смешным, так что мужчине всегда приходилось затыкать его поцелуем или пальцами). Воспоминания заводят его так же сильно, как взрывается его сердце. Потому что того прежнего мальчика больше нет. Он превратился в молодого мужчину, похожего на свою маленькую копию так сильно, что это ранит каждый раз, когда Джонс полностью осознает — перед ним совершенно другой человек. Пальцы скользят вниз и стягивают джинсы, поджигая все нервные окончания. Питер бьет током даже тогда, когда чуть отступает назад. Каждая ностальгическая мысль тут же оказывается стертой; стертой из его мыслей настолько, что он даже не уверен, были ли они реальными. Потому что когда Пэн рядом — всё отходит на второй план, мешая сконцентрироваться. Он склоняется над раковиной, прогибаясь в спине и выпячивая задницу, показывая, как сильно нуждается (как он частенько делал раньше). Потому что он готов на всё, о чем бы мальчик, блять, ни попросил его (подготовить себя, пользуясь смазкой и презервативами, и н а к о н е ц оказаться внутри). Киллиан наблюдает за прогнувшейся обнаженной спиной, незаметными шрамами, торчащими лопатками, затем ведет взглядом вниз, останавливаясь на талии. Питер любит, когда к нему прикасаются, чуть надавливая на ямочки сверху большим пальцем. Он скользит глазами по грубым линиям позвоночника и вспоминает, как Пэн обычно прижимает его ближе к себе и царапает спину, заставляя войти еще глубже. Киллиан задыхается, и дрожь пробегает через их тела, когда его рука опускается на оголенную спину, он оставляет покрасневшие от шлепков следы на теле, и мальчик инстинктивно придвигается ближе. Всё в мужчине стремится наклониться вперед, достичь большего контакта, так что он проводит пальцами вдоль позвоночника, склоняясь ближеиближеиближе. Заметив слабо цветущие синяки, Киллиан улыбается и прижимается губами к худым плечам, оставляя яркие засосы (потому что Питер хотел, чтобы на нем были доказательства обладания, хотел, чтобы у него было хоть что-то). Его сердце бьется быстрее, пульсирующая боль распространяется в жилах и словно пытается вырваться. Еще одна ссадина на коже и неконтролируемый вдох. Джонс смотрит в зеркало, сталкиваясь с глазами мальчика, что омрачены похотью и наслаждением (благодаря Киллиану) и сияют так ясно и ярко. Мужчина следит за ним, за каждым вздохом, каждой реакцией. В отражении улыбка красивая и опасная. Откровенная и потерянная, такая чертовски манящая, потому что только ее можно разглядеть за маской. Киллиан вспоминает ощущение быть внутри, быть сжатым, касаться каждой части его тела. Жадные пальцы обхватывают его, цепляясь за тазовые кости и нетерпеливо толкаясь бедрами для б о л ь ш е г о. Приказной тон голоса говорит двигаться быстрее, жестче, глубже, так, чтобы кончить, нагнуть и выебать снова, заполнить его, трахать, до тех пор, пока они оба не выдохнутся. Нет ничего, чего бы он не сделал для Питера. Он похоронен в этом мальчике. Каждым дюймом, каждой частью тела, каждой клеточкой души. Чувствуя сокращения вокруг члена, он чувствует пальцы Пэна, сжимающие его так крепко и действительно больно (до хруста костей и потения рук), до тех самых пор, пока Питер полностью не изнемогает и прогибается под ним. Вместе с ним самим. Он целует каждый достижимый участок кожи. Шею. Предплечье. И место между ними. Выискивая зеленые глаза в отражении зеркала. А затем он выскальзывает из него. Неохотно. (Киллиан никогда не кончал в него. Потому что это ощущалось так, словно он терял что-то важное, терял свободу и отдавал самую сокровенную частичку души этому мальчику, когда ему приходилось выйти из его тела до того, как кончить, помочь себе своими же руками, кусать губы вместо поцелуя). Киллиан замечает, как Питер облизывает и прикусывает нижнюю губу (покрасневшую и опухшую), когда их тела разъединяются. Слышит почти незаметный недовольный стон. Видит глаза, прикрытые от острых ощущений, внезапной пустоты и холода. Внезапное осознание того, что они снова разделены. Он видитслышитчувствует — потому что знает всё это охренительно хорошо. Пэн поворачивается и тянется, прижимаясь к нему вязким животиком и голодными губами. Киллиан завязывает презерватив и выкидывает. — Это не было частью сделки. — Потные и ловкие пальцы лениво поглаживают его плечо. — Я хотел чувствовать тебя. Как ты кончишь на меня. Твой запах на своей коже. Эти слова заставляют мужчину снова почувствовать покалывание в паху — мягкое и умеренное, словно летний дождь. И даже если фантазии мальчика сладкие и возбуждающие, Джонс лишь усмехается, прижимаясь к его влажному телу. — Остановись. — Он целует его. Заманивает принять совместный душ и смыть оставшиеся следы пота и спермы. А затем завалиться на диван, отдохнуть и посмотреть какой-нибудь документальный фильм об Антарктиде и голубых льдах, выжидая, пока не пройдет ночь, пока не зайдет солнце, пока Питер будет рядом. Заснуть вместе с ним и видеть сны.