Чем опасны чужие проблемы

До пещеры Сэйн добрался аккурат к назначенному сроку, и поприветствовал вышедшую навстречу Эолу улыбкой и потонувшим в промозглом утреннем тумане восклицанием. Она казалась еще более жуткой, чем в полумраке Зала Мертвых – настоящая последовательница Намиры. В меру уродливая, и этим уродством гордая. - Готов? – спросила она, и Сэйн вместо ответа обнажил клинок, попутно разогревая в ладони огонек заклинания. – Я могу пойти с тобой. - Естественно, ты идешь со мной, - галантно пропустил даму вперед в пещеру Сэйн, - я ж нихрена не знаю, что делать с этим святилищем, когда его найду. Пещера оказалась небольшой, загаженной до невозможности, с низкими потолками и слизью на стенах. Святилище Намиры, залитое бурой, старой кровью стояло в комнате, заваленной хламом. Сэйн едва удерживался от того, чтобы прикрыть рукавом нос, и предпочел бы не продвигаться дальше по этому омерзительному месту. А Эола впорхнула в пещеру, огляделась и вдохновенно втянула вслед за собой Сэйна. - Великолепно, - сказала она, и Сэйн недоуменно скривился. – Мы приведем здесь все в порядок… Её единственный глаз мечтательно обшарил осклизлые потолок и стены, и неохотно снова уставился на Сэйна. - Ты оказал огромную услугу, - грязная рука Эолы легла Сэйну на плечо, и он ощутил, как она сжимает пальцы, видимо, чтобы выпачкать ему резные наплечные пластины посильнее. – Остался последний шаг. Последние шаги обычно были объемом не в шаг, а в стодневный переход. Сэйн поглядывал на алтарь Намиры, прикидывая, что это мерзкое божество может предоставить в дар своим последователям кроме бородавок, чирей и язв, и размышлял, стоит ли ради этого соглашаться на «последний шаг». - Приведи к нам жреца Аркея, - выдала Эола и призаткнулась, заметив неприкрытый скепсис, отразившийся на лице Сэйна. - Этого тощего мальчишку из Маркарта, что ли? – переспросил он. - Жрец зазнался, зажрался и охамел, - распалилась Эола. Сэйн с сомнением глядел на нее, вспоминая изможденного, усталого и явно заболевающего жреца, бывшего каких-то пару лет назад еще юношей. Если так выглядели зажравшиеся и охамевшие люди (тут Сайну вспомнилась еще его сбивчивая, переполненная извинениями речь), то его взгляд на мироздание претерпевал кардинальные изменения. - И чего вы с ним делать будете? – Отойдя и вытирая клинок, поинтересовался Сэйн. – Есть, что ли? - Да, - Эола упорно последовала за ним, подходя едва ли не вплотную. – И ты тоже будешь. Мы принесем его в жертву владычице Намире, и его плоть будет тебе посвящением. Круто, подумал Сэйн. Жрецов Аркея он еще не ел. Вопрос заключался в том, стоит ли вообще пробовать. - Он будет отказываться и ссылаться на что угодно, лишь бы не идти. – Эола смотрела взглядом, который явно должен был быть грозным, но Сэйну он показался просто противным и хмурым. – Но Аркей не сможет уберечь его. Найди любой способ. Мы будем ждать тебя через четыре дня, здесь, в святилище. К моменту прибытия в Маркарт Сэйн уже почти полностью решил, что вряд ли у Намиры найдется дар или иная ценность, ради которой можно сожрать человека. Тем более такого несчастного. Но оставлять горстку отчаянных пожирателей плоти (хотя в том, сколько было этих веселых едоков Сэйн сомневался, но почти точно, что не одна Эола) на свободе было опасно. В лучшем случае они вернутся обедать в Зал Мертвых, в худшем – продолжат сбор безмозглых и полоумных последователей, и по дорогам станет еще опаснее ходить ночами. Придти и вырезать их подчистую было самым приятным вариантом, заодно и святилище осквернить повторно – амулет Аркея на него привесить, например. Но вопрос был в количестве сторонников Эолы и в том, что Сэйн не очень желал делиться сведениями о своих делах с кем-то и кого-то нанимать. Оставалось надеяться, что в Скайриме не так много людей с мозгами набекрень, променявших оленину на человечину. И что жрец Аркея умеет пользоваться магией школы разрушения. Айкантар разговаривал с каким-то хреном из талморцев, и, увидев его воодушевление и счастливый блеск глаз, Сэйн решил даже не отвлекать его своим присутствием. Притупленная было Эолой с ее дурацкими идеями тоска снова вернулась, и Сэйн почувствовал себя старым, одиноким и глубоко несчастным. Мало того, что этот его объект воздыханий был другой расы (да еще какой – альтмер и человек, просто шутка какая-то), был мужчиной, так еще и носителем высоких истин целомудрия и страшно боялся людской молвы. Самому Сэйну было глубоко плевать на любое мнение, особенно, когда у него все внутри в тугие узлы скручивало от желания коснуться Айкантара или поцеловать его. И в итоге он имел возможность сделать это только ночами, спрятавшись и затаившись, и, не дай боги, не издавая ни звука лишнего, и дыша как можно тише. Уже на первый месяц знакомства Сэйн ощутил, что эта блажь для него так просто не пройдет: со свойственной ему удачей утопленника, он вляпался чувство, с которым раньше сталкивался только на уровне «ты мне нравишься». А Айкантар владел всеми его мыслями. И мир плотских желаний сузился только до этого тощего цветка подземелий, порабощенного тронувшимся умом дядей и трудящегося денно и нощно над перебиранием древних деталек. И уже полгода Сэйн бегал вокруг, как неудачливый ухажер вокруг жеманной девственницы, и умирал от счастья, если случалось урвать ночное свидание и несколько поцелуев. - Блядство, - сплюнул Сэйн, еще раз оборачиваясь, чтобы снова посмотреть на Айкантара. – Сколько женщин вокруг, а меня привалило альтмером. Верелий уже несколько часов блуждал по Залу Мертвых, едва не ополоумев от счастья. Прошло уже две ночи, а трупы были целы! Ну, относительно конечно. Новых увечий на них, по крайней мере, не появилось. Все гробы были заколочены, все на своих местах, Верелий раз за разом проверял все, и почти пританцовывал от восторга. Надо было, думал он, все же дать Довакину хоть сколько-нибудь денег. За такое-то счастье… И когда на закате этот самый Довакин оказался на пороге святилища Аркея, Верелий вынесся к нему навстречу стремительнее ветра и уже таща с собой кошель. - Вот! – Протянул плату он, и несколько смешался, когда заметил на лице Довакина замешательство и немой вопрос. – Все же возьмите деньги. - Да мне на жизнь хватает, спасибо, - мягко отстранил его руки с кошелем он и подергал за потертый ворот жреческую мантию Верелия. – О себе бы лучше подумал, а то смотреть на тебя жалко. И продолжил, не давая смутившемуся Верелию вставить слово. - Ты мне лучше помоги. Услуга за услугу, - и Довакин улыбнулся, а Верелий, нутром чуя некий непонятный подвох замер, приоткрыв губы. – Мне нужна компания жреца для одного…кхм…дела. - Вы уверены, что... – начал было Верелий, но Довакин почти нежным жестом коснулся его губ пальцами, заставляя примолкнуть удивленно. - Я уверен. Твои отговорки не сработают, все равно найду, чем тебя уломать. Не уговорами, так золотом. – Он позвенел монетами, запустив руку в висящую на поясе сумку. – Соглашайся, Верелий. Будет тебе новая мантия, сапоги, да хоть звезда с неба. Главное, пошли со мной. Его манеры были несколько…обескураживающими. Через несколько дней, когда утром, как условились, Довакин пришел за Верелием, они еще не успели выйти из города, а Верелию уже привалил неплохой посох, зачарованная мантия и великолепные перчатки. Довакин все говорил, смеялся, а Верелий никак не мог расслабиться. Чем дальше от города отъезжали, тем сильнее крепло странное ощущение опасности. Словно он чего-то не понимал. Словно шел, бездумно и послушно, в расставленные силки. Но Довакин был так беспечен и весел, и это действовало в какой-то мере успокаивающе. Волны страха накатывали, и скоро Верелий, очень захотевший сохранить прекрасный посох и теплую мантию при себе, с горем пополам убедил себя, что это просто опасения из-за того, что он очень давно не покидал городских стен. И ничего страшного впереди нет. Сэйн оглядывался на нервно озирающегося по сторонам и едва не стучащего зубами Верелия и все гадал, почему, если ему так страшно, жрец все еще не пустил коня галопом обратно. Страх сковывает, и когда в пещере придется драться, Сэйн надеялся, что у него хватит сил справиться и без помощи Верелия так, чтобы защитить этого несчастного козла отпущения. И чтобы самому успокоиться, Сэйн начал было думать об Айкантаре, но едва не застонал уже от того, что не знал, как теперь мирится с этим упрямым и мнительным мером. Разве что вырубить и обесчестить, чтобы потом, по давнему обычаю, заставили на нем жениться. Если этот обычай распространяется не только на обесчещенных женщин… Пещера выросла в сумерках, как дыра в обливион, не меньше. Черное жерло, освещенное по бокам двумя факелами, заставило Верелия вздрогнуть. Довакин слез с коня и протянул Верелию, как даме, руку, предлагая спуститься тоже. А ему не хотелось. Из тьмы веяло такой опасностью, запахом затхлым и мертвым, что Верелий весь похолодел. - Что там? – спросил он, все же пересилив себя и заглядывая в глаза ставшего серьезным Довакина. - Увидишь, - не глянув на него, Довакин уверенно и быстро пошел внутрь, утягивая Верелия за рукав мантии за собой. – Главное, держись рядом со мной. И не зевай. Верелий не зевал. Он был так напуган, что едва икать не начал. Тьма переходов, где он двигался едва ли не на ощупь (благо, Довакин вел его за собой, все так же держа за рукав), закончилась и вырос зал, полный людей, света жирно горящих факелов и запаха крови и тлеющей плоти. Люди сидели за столами, обильно залитыми кровью, словно на них разделывали туши, и их лица плыли, не различимые в жирном воздухе и чаде. Перед ним оказалась женщина с затянутым бельмом глазом, и ее голос, слов в котором Верелий не понимал, стал последним, что он помнил. Темнота накатила одной сплошной тяжелой волной, пальцы разжались и оброненный посох загремел по полу в повисшей тишине. Над ним нависали несколько хищно блестящих лезвий, острием указывая Верелию куда-то в грудь, и он вскрикнул и едва не вскинулся в сторону, заскользив на гладком камне, где лежал. - Ох, боги, - раздался сбоку знакомый спокойный голос и Довакин, стремительно выбросив вперед руку, с замахом саданул мечом по цепи, державшей лезвия. И откинул их, едва не упавшие на Верелия, в сторону. Перебитая цепь извивалась, похожая на извивающееся в смертных муках тело обезглавленной змеи. С запозданием до Верелия дошло, что он лежит, видимо на алтаре. Стараясь еще раз не заорать, он оперся руками о холодный камень, приподнимаясь, и саданулся обратно. Руки разъехались, и на ладонях влажно и знакомо блестела густая, уже начавшая сворачиваться кровь. Верелий захныкал, вспоминая, как вообще оказался здесь. Сверху, губами сжимая обрывок цепи, на него смотрела уродливая, вырезанная из камня едва ли женская морда. И имя этой морды, «украшавшей» алтарь, Верелий очень хорошо знал. Намира. Аркееееей, во что он ввязался?.. - Давай, поплачь, конечно, - ощутимо ткнул его жесткими пальцами в плечо Довакин, о вине которого в происходящем отчаявшийся Верелий почти забыл. – Наплачешься, а я пока подожду. Он тяжело поднялся с края алтаря, на котором сидел, и Верелий заметил, что его красивый дорогой доспех изрублен в лоскуты. Лицо пересекали несколько длинных, кровоточивших шрамов, грудь под висящими тряпками, оставшимися от нагрудника, была сплошь разодрана и окровавлена. Он едва держался на ногах и все трогал заплывший кровавой пеленой левый глаз. - Вставай давай, горемыка, - он протянул руку в окровавленной перчатке Верелию, забывшего человеческую речь при виде ужаса, ставшего с красивым и таким…целым доселе Довакином. – Будем возвращаться. На улице Довакин закутался в снятый с седла ожидавшего коня плащ, накинул капюшон, пряча в нем лицо, и, проследив за тем, как Верелий, бывший совершенно здоровым и целым влез на лошадь, погнал к Маркарту. - Что случилось? – Пытаясь перекричать шум ветра и топот копыт, не выдержал Верелий. – Давайте я вас полечу, вам станет лучше! Довакин захрипел, смеясь, и покачал укрытой капюшоном головой. - Раны протравлены, - отозвался он. - И вся твоя целительная магия мне до задницы, тут разве что чудо божье поможет. У самых ворот города Довакин все же поведал о культе пожирателей плоти Намиры, сдавшись под напором обозлившегося за отказ от помощи Верелия. Ему было тяжело говорить, он все чаще сплевывал кровью, поэтому высказался кратко, перемежая щедро слова с ругательствами, но этого Верелию хватило полностью. От одной мысли, что другой ради милости Намиры мог бы его, Верелия, убить, или даже просто отдать этим ублюдкам, побоявшись их мести, Верелия по коже продирало морозом и немели от ужаса руки. И на Довакина он смотрел с уважением и восхищением, вспоминая, сколько людей было в зале, и представляя, как он один, этот стройный, не похожий на воина изящным сложением человек, со всеми ними справился. Хотя и огреб, конечно, знатно. По городу Верелий тащил Довакина на себе, и едва доволок его, теряющего сознание, до храма. А там, после того, как с тела были стащены доспехи, оказалось, что все куда хуже. Располосованная шея при каждом вздохе и ударе сердца блестела струйками свежей крови. На груди раны были до того глубокими, что через несколькие Верелий с ужасом видел кости ребер. Да и на остальном теле подпалины, темные пятна обморожений, порезы, синяки и ссадины не оставили ни одного живого места. Смутно осознававший себя Довакин все касался пальцами заплывшего уже совсем кровавым бельмом глаза и старался дышать, хрипя от натекавшей в горло крови. У Верелия просто опускались руки. Магия школы восстановления действительно не помогала от слова нихрена, которым так любил пользоваться Довакин. Даже кровь не останавливалась. Глядя на распластанное перед ним на столе для погребения тело, еще живое, но уже таковым не выглядящее, Верелий чувствовал, как мелкое дрожание конечностей, начавшееся едва они переступили порог святилища, грозится перерасти в грандиозную истерику, чего с ним никогда не случалось.