В Нью-Йорке все спокойно

Романова просыпается от громкого звука. Подлетает на постели, хватаясь за пистолет под соседней подушкой. Кошкой бесшумно проскальзывает по коридору, заглядывает в кухню. Леша чистит картошку, стоя над раковиной и складывая очищенное в миску рядом. Она всматривается до рези в глазах и ничего, ничегошеньки не понимает. Шостаков выглядит как обычно: нос с горбинкой, прямой подбородок, едва заметная седина на затылке. На мертвом уже полвека затылке. — Глазки не забывай вырезать, — зачем-то произносит она, чувствуя, как в висках начинает ломить. Шостаков улыбается, вытирает руки полотенцем и разворачивается к ней. — Специально для тебя оставил, — он улыбается, и его улыбка… … безумна. Чем она ему насолила, Наташа не знает. Все, что она знает — это то, что убивать ее будут медленно и долго. Она захлебывается собственной кровью, чувствуя, как та стекает ей в глотку, давится при попытках вдохнуть и выдохнуть, а сердце стучит так громко, что тишина в собственной квартире, куда каким-то волшебным образом пробрался этот ублюдок… … такая непривычная, как и утро, начинающееся с картофельных драников и чая, черного и слишком сладкого, вместо кофе и тостов. С разговоров вместо кипы отчетов. С объятий вместо холода тренировочного отсека. — Эй, вернись с небес на земли, Наташа, — у Леши во взгляде слишком много тепла, а в голосе нежности, и Романову топит, как волной. Она кладет свою ладонь поверх его, видя, как муж переплетает их пальцы, и утыкается лбом ему в плечо, чувствуя, как бесконечное напряжение всех этих лет наконец-то медленно уходит прочь… …Клинт чувствует, как тело Романовой обмякает в его руках, видит, как откидывается лежавшая на его плече голова. Огненные кудряшки рассыпаются в воздухе искрами, гаснущими, как датчики на всех тех приборах, которые не успели ее спасти. На простынях слишком много крови, а в теле Наташи слишком мало жизни. Они борются до последнего, зная, что уже опоздали. — Я опоздаю, — Наташа выныривает из его объятий, но ее возвращают в них снова. — Леша, я опоздаю на работу. — Сегодня суббота, тебе не нужно никуда идти, — взъерошенный Шостаков похож на нахохлившегося воробья, Романова смотрит на него, чувствуя, как все внутри щемит от бесконечной нежности. Он укрывает ее одеялом, тяжелым, ватным, с красными розами, вышитыми по всей поверхности, и целует в лоб. За окном огромными хлопьями валит снег, собираясь в высокие сугробы, укрывая дома и дороги белым, воздушным покрывалом, и, кажется, можно не выходить из дома аж до самой весны. Бартон целует ее в белый, словно восковой, лоб на прощание и закрывает глаза, чтобы не видеть, как опускается крышка гроба. 2 сентября 2015 г.