Bittersweet

Глупо размахивать перед носом посторонних людей грязным бельём, если не хочешь, чтобы семейные проблемы оказались вынесены доброхотами на всеобщее рассмотрение. Глупо затаскивать ворох этого самого белья в квартиру, начиная период совместного проживания с невысказанных обид, недосказанности и прочего бреда, нереально отравляющего жизнь. Каждую минуту её, а то и секунду. День рождения оправдал ожидания, возложенные на него. В определённом смысле, даже переплюнул установленную планку, потому что с самого начала всё пошло не так и не совсем туда, куда следовало. Вместо вечера, наполненного романтически-эротическими элементами, получилась трагикомедия с вкраплениями личной драмы, в постановке которой приняли участие три человека. Примроуз вряд ли понимала, какую роль сыграла в этом мини-спектакле, а, узнав, вряд ли бы начала мучиться угрызениями совести. Напротив, ей импонировало подобное стечение обстоятельств. И хотя о сути отношений между своими коллегами она ничего точно не знала, подозрения явно имели место быть. Ромуальд видел это в её глазах, когда она произносила имя Илайи, с неким отторжением и в то же время с презрением, замечая, как он прошёл мимо них и даже не соизволил попрощаться. Ей не нравилось подобное отношение к своей персоне. Ей хотелось поклонения не только со стороны зрителей, нашедших её героиню очаровательной, но и со стороны других участников актёрского состава. Мужчин, разумеется. Это было приятнее женского поклонения. Но мужчины на неё практически не смотрели, хотя она за не слишком большой промежуток времени успела применить немалое количество уловок, ей известных. Они себя не оправдали. Ромуальд, как никто другой понимал, что тащить в дом недомолвки и ложиться в одну постель, делая вид, что всё нормально и игнорируя доводы разума, с его стороны будет достаточно нелепо. Такими методами он не опровергнет, а лишь подтвердит теорию, согласно которой не испытывает особых чувств, только пользуется доступным телом, периодически практикуясь на нём, пока не найдёт подходящее и более желанное. Ему не хотелось, чтобы Илайя строил в мыслях такую теорию. Не хотелось, чтобы их отношения со стороны выглядели поверхностными, не несущими в себе вообще ничего, не имеющими иной основы, кроме желания, ставшего в своё время чем-то вроде катализатора, методично разрушившего хрупкий карточный домик, в стенах коего Ромуальд прятался на протяжении длительного времени. Чтобы обозначить приоритеты и расставить все точки над соответствующими буквами, следовало потратить не один час из жизни, выбрав для переговоров нейтральную территорию. Они договорились, что не переступят порог квартиры до тех пор, пока не придут к пониманию, что все недомолвки остались в прошлом, а над отношениями не довлеет призрак прошлых неприглядных поступков, что со стороны одного, что со стороны другого. Быть может, они позабыли об этом временно, но теперь следовало пробудить в себе все неприятные воспоминания, разобраться с ними и оставить в прошлом. Если получится это сделать. Илайя по привычке думал о дне рождения, и о том, что ему традиционным сценарием предписывалось веселиться, ну, или хотя бы улыбнуться. Но праздничного настроения не было, собственная реакция на разговор Ромуальда с коллегой заставляла чувствовать себя крайне неловко. Однако ему действительно осточертела Прим со своими попытками добиться внимания со стороны Ромуальда. Илайя помнил отлично, что в самом начале знакомства, когда актёров знакомили между собой, а о графике репетиций разговоров не заходило, он вполне мило общался с Примроуз. Она пару раз ему улыбнулась, вполне очевидно флиртовала. Очевидно, но ненавязчиво. Теперь же она именно навязывалась, а не мягко привлекала к себе внимание. Или он начал иначе воспринимать и характеризовать поведение окружающих людей, видя иные стороны, скрытые от взгляда прежде. Не имея заинтересованности в личности Ромуальда, он и сейчас выпускал бы их общение из вида. Но ловя на себе взгляды партнёра по сцене, вспоминая всё время, проведённое вместе, он с грустью понимал, что это не так уж мало в его жизни. И на первых порах отказаться от сложившегося порядка будет сложно. А работать в проекте, глядя на зарождение новых отношений между коллегами, одного из которых любишь – практически нереально. Мазохизм в чистом виде. Вот чего Илайя не хотел, так это становиться одним из тех истеричных типов, что, прячась за кулисами, глотают украдкой слёзы, а потом оправдывают красные глаза нежданно нагрянувшей аллергией на пыльцу, если сезон подходящий, или на пыль, если других аллергенов в пределах досягаемости нет. Они сидели за самым дальним столиком, скрытым от посторонних глаз. Перед каждым стояло по чашке кофе. К напитку никто не прикасался. Ромуальд крутил в пальцах упаковку с сахаром, Илайя – ложечку. Тем и ограничивались. – Наверное, мы начали не с того, – произнёс Ромуальд, понимая, что они, в принципе, могут здесь просидеть до самого утра, ничего толком не решив. – Например? – Например, когда разговаривали в парке. Знаешь, я часто об этом думал и продолжаю думать. О наших отношениях, о том, как они начинались и во что перешли. Мне не нравится многое из моих поступков, хотя, наверное, сложно догадаться, что это так. Мне не хочется вспоминать о том, что я делал тогда. По сути, всё было не так давно, но кажется, будто в прошлой жизни. Старательное лоббирование собственных интересов, отказ прислушиваться к чужому мнению и невероятное сожаление о своей несчастной судьбе. Не знаю, могу ли сейчас утверждать, что значительно повзрослел, но, кажется, что за последние полгода я сумел приблизиться к исполнению мечты Челси. – А своей? – поинтересовался Илайя, усмехнувшись. Одного жеста оказалось достаточно, чтобы понять, в каком настроении он сейчас находится, какими мыслями занят и готов ли к диалогу. По всему выходило, что Илайя не планирует разыгрывать трагедию в лицах, заламывать руки и начинать бросаться упрёками, обвиняя и возвращая Ромуальда на исходную позицию, не наседая на него с воплями: «Ты виновен. Свою вину тебе никогда не искупить». Ничего подобного не наблюдалось. Илайя с готовностью откликался на предложение поговорить и не планировал уходить в глухую несознанку, обязывая собеседника искать подход, задавать наводящие вопросы и носиться вокруг в попытке по вздоху понять, где именно совершил промах. – И своей тоже. Но мы ведь не об этом говорим, правда? – Правда. – Знаешь, это достаточно... удобно. Да, пожалуй, именно удобно – самое подходящее слово, способное охарактеризовать моё поведение. Изображать на лице вселенскую скорбь и невозможные страдания, отчаянно пестовать жалость к себе, осуждая посторонних людей за непонимание и нежелание гладить меня по голове, утешая. В любом случае, стоило понять, что мне никто ничего не должен. Они не обязаны стелиться передо мной, выполняя сиюминутные прихоти. Да и не только сиюминутные. Это сложно признавать, но я... – Идиот? – подсказал Илайя, всё-таки делая небольшой глоток. – И это тоже. – Ошибки всегда труднее признавать, нежели совершать. А исправлять – сложнее всего. И Джулиан... – Что такое? – Илайю это упоминание озадачило. Честно говоря, они не особо часто разговаривали о личности этого человека, хотя в былое время Ромуальд, конечно, откровенничал понемногу. Но это была малая толика его познаний. Капля в море. – О покойниках принято говорить только хорошее, ну, или хранить молчание. Мне не хочется поливать его грязью, стараясь принизить и окончательно сравнять с землёй. Всё-таки у меня были к нему определённые чувства... – Чувства? Не любовь? Очередная формулировка вновь заставила Илайю вмешаться в признательную речь, превращая монолог в полноценный диалог. – Не знаю, – ответил Ромуальд, выдержав небольшую паузу. – Не могу сказать точно. – Если это из-за меня, точнее, из-за моей реакции, то не нужно принижать свои чувства к Джулиану. Просто говори всё, как есть, не обеляя, но и не очерняя. Илайя улыбнулся, давая понять, что действительно всё это понимает и принимает, как один из важных элементов прошлого. – Это было достаточно сложное чувство, о котором я могу рассуждать часами, но ничего толком не разъясню, лишь запутаю сильнее. – Может, попытаешься? – Может, – Ромуальд улыбнулся и поднёс кружку к губам. – Иногда желания затуманивают мозги и не позволяют мыслить логически. Иногда хочется почувствовать себя тем, кто имеет в руках реальную власть и применить её на практике, а не ограничиваться словами. Иногда такие действия перетекают в ошибки. Это были первые серьёзные отношения в моей жизни, и я старательно убеждал себя, что любовь обязана вписываться в определённые рамки. Их же устанавливал, ориентируясь, в основном, на Джулиана и его личностные характеристики. Предвзятое отношение к происходящему, никакой объективности. У меня не получалось осаживать его, вовремя нажимая на все кнопки, которые только имелись под рукой. Когда речь заходила о нём, логика мне отказывала. Так или иначе, но Джулиан был мне дорог. Было время, когда я оказался максимально близок к тому, чтобы всерьёз полюбить его, а потом остались лишь воспоминания, но я отчаянно за них цеплялся, лелея былое. Мне хотелось восстанавливать справедливость, не думая о том, есть ли хоть какой-то толк в этих поступках. Отсюда и стремление отыграться на человеке, который, вроде как виновен во всех бедах. Не обязательно на тебе, ты же знаешь. Это мог быть любой другой кандидат, выбранный Челси для этого сомнительной ценности противостояния. Она пыталась найти совершенное оружие и, наверное, впервые в жизни не ошиблась с выбором, сделав лучшую из возможных ставок. Это всё равно, что прийти в казино с последними центами в кармане, кое-как наскрести денег на одну фишку, сделать ставку и сорвать многомиллионный выигрыш. Челси это удалось. – Ещё немного, и я почувствую гордость за звание, пожалованное мне. – Которое? – Совершенное оружие. – Не могу сказать, что переигрываю с такой характеристикой. – Неужели? – Ты понравился мне ещё в первую встречу, когда продемонстрировал полное отсутствие манер и нежелание продолжать общение. И мне отчаянно хотелось догнать тебя в толпе, однако ограничения, наложенные отношениями, уже имевшимися, заставили отказаться от идеи и больше к ней не возвращаться. Два месяца относительного спокойствия, а потом моментом – ворох проблем. Джулиан, которому пророчили улучшение, внезапно хватается за наркотики и заявляет, что они помогают ему избавиться от боли. Сестра говорит, что нашла кандидата на роль. Я приезжаю, чтобы познакомиться с ним, а встречаю... – Меня. – Правильно, тебя. И мои ощущения в тот момент сложно передать однозначно. Наверное, эти слова будут походить на какое-то шаблонное описание, но иначе мне собственное состояние не передать. В тот момент накрыло осознанием, что моя жизнь не будет прежней. Я или найду выход из сложившейся ситуации, или запутаюсь окончательно и свихнусь, заплутав в коридорах своего сознания, – Ромуальд усмехнулся. – Примерно представляю, что ты можешь сказать мне в ответ. Это будет закономерно, понимаю. Хреновый из меня гид и искатель выходов, раз своими действиями я всё только усложнил, а не сумел расставить по своим местам. С другим актёром мне было бы намного проще, поскольку в ситуации с ним не наблюдалось отягчающего обстоятельства в виде влюблённости на грани одержимости, появившейся и не желавшей уходить в неизвестном направлении. С каждым днём она только укрепляла позиции. – Ромео... – Я уже говорил об этом, но всё равно не могу не повторить. Я сожалею о случившемся. О том неудачном опыте, который был в наших отношениях. Не имею возможности вернуться в прошлое и изменить ход событий, но я постараюсь сделать так, чтобы в дальнейшем ты чувствовал себя счастливым, а страдания обходили тебя стороной. Знаю, что несколько раз произносил эти слова и, возможно, они успели достать тебя, но сейчас просто обязан повторить это. – Это? – спросил Илайя, вернув чашку обратно на блюдце. – Переезжай ко мне. Я хочу, чтобы мы жили вместе. И надеюсь, что наши желания хотя бы минимально пересекаются. – А... На этот раз Ромуальд Илайю опередил, приложил палец к его губам, призывая к молчанию. – Наша коллега с давних пор проявляет ко мне внимание, и я неоднократно говорил ей, что не хочу никаких отношений с ней. Она отказывается принимать это знание, как данность. Но её желания с моими мечтами не совпадают. По правде сказать, в своё время ты тоже заставил меня понервничать, когда рядом с тобой отирался наш композитор. – Энтони? – Именно. – Какое он имеет отношение к происходящему? – Не знаю, – ответил Ромуальд, пожав плечами. – Я не искал логики в своих мыслях, просто наблюдал за тем, как вы общаетесь, обсуждая материал, и понимал, что мне от этого становится неуютно. Когда речь заходит о ревности, перед ней пасует любая логика, самое нереальное видится в перспективе и треплет нервы основательно. Но речь сейчас не об этом. – А о чём? – О твоём выборе. Решение и следующий ход за тобой. – Занятные перспективы, – произнёс Илайя, потянувшись к своему рюкзаку и расстёгивая карман, в котором хранился ключ от новой квартиры, куда ему предлагали зайти не на правах гостя на пару часов, а в качестве полноправного хозяина. Новый, немного пугающий опыт. Он ничего не произносил, предпочитая ограничиться действиями. Достал из кармана ключ, сжал его в руке, потянулся к руке Ромуальда, словно собирался вернуть ему вещь со словами, что они основательно торопятся с этим решением, не стоит подстёгивать события. Ему требуется время, чтобы взвесить все «за» и «против», на основании полученного результата сделать определённые выводы, а потом без дополнительных рисков либо соглашаться, либо отказываться. Но потом засмеялся тихо, резко убрал руку и положил ключ в нагрудный карман своей куртки. – Я привезу свои вещи через пару дней. Пока нужно озаботиться передачей ключей хозяевам моей прошлой квартиры, собрать чемоданы, а потом уже перебазироваться на новое место жительства. Ромуальд улыбнулся и выдохнул на грани слышимости: – Спасибо. Конечно, можно было рискнуть и устроить местную сенсацию, поцеловавшись прямо здесь, на глазах у других посетителей, но Ромуальду не хотелось превращать собственные чувства в рейтинговое шоу, потому пришлось ограничиться небольшим тактильным контактом. Вместо того чтобы перегнуться через стол и поцеловать Илайю, он провёл кончиками пальцев по его ладони, а потом прикусил губу, почувствовав ответное прикосновение. Пара секунд, и ладони окончательно соприкоснулись, пальцы переплелись между собой. Остывший кофе, несколько минут назад казавшийся отвратительным на вкус с ярко пробивавшимися нотами горечи, внезапно приобрёл какое-то особое очарование, даже показался вполне приемлемым. Или Ромуальд просто перестал обращать внимание на его вкусовые качества, сосредоточившись на внутренних ощущениях и переживаниях. Он потянул кожу зубами и отпустил её, понимая, что в противном случае искусает себе все губы, но сказать что-то, помимо благодарности за согласие, у него не получалось. Он невероятно хотел услышать положительный ответ и не менее сильно опасался отказа. Теперь внутренняя дрожь отпускала, уступая иным чувствам и ощущениям, постепенно приходило осознание, что всё происходит в реальности. Он не спит и не репетирует мысленно предложение, озвученное сегодня не в первый раз, но впервые получившее такой ответ. Чашки с недопитым кофе так и остались стоять на столе... Занимаясь организацией того или иного торжественного мероприятия, люди всенепременно озадачиваются такой вещью, как сценарий, а временами прибегают к посторонней помощи, опасаясь, что своими силами не справятся с поставленной задачей. В том мероприятии, которое планировалось у Ромуальда, особого сценария изначально не было, всё строилось на чистой импровизации, но почему-то не оставляло ощущение, что они несколько выбиваются из графика. Но эти мысли стремительно угасали, стоило только ощутить очередной поцелуй на губах и позволить ладоням скользнуть под полы лёгкой куртки, поглаживая через ткань, цепляя её и вытаскивая из брюк. Лифт стремительно летел вверх. Но Ромуальду казалось, что лифт тащится в нужном направлении целую вечность, будто нарочно замедляя ход, чтобы заставить его выйти из состояния равновесия, наплевать на приличия и законы, прижать Илайю к стене, упереться в неё ладонью и далее... Всё по той же импровизационной системе, не дожидаясь, пока лифт донесёт их до нужного этажа. Он сминал губы поцелуем, иногда отстраняясь и лишь слегка прихватывая их, оставляя невесомые следы от своих прикосновений, скользил кончиком языка, наслаждаясь взглядом из-под полуопущенных ресниц. Он чувствовал хватку на плече, рывок, когда Илайя ухватился за воротник его куртки и потянул её вниз, снимая. Илайя стоял, прислонившись спиной к зеркалу, ощущал лопатками гладкую поверхность. Он чуть расставил ноги, запустил палец в одну из шлёвок на джинсах Ромуальда, подтягивая его ближе к себе, прижимаясь и позволяя в полной мере прочувствовать собственное возбуждение. Чуть приоткрытые губы, мимолётное выражение лица, напоминающее не полную покорность, а хищный оскал. Илайя не удержался, щёлкнул зубами, заставив Ромуальда усмехнуться и прижаться к его рту уже решительно и страстно, принудив застонать от этого прикосновения. Ромуальд уже не задумывался о правилах приличия, о том, что створки лифта могут разъехаться в любой момент, и они предстанут в не самом приглядном виде перед соседями. Его мыслями завладевали иные размышления, иные желания. Ладони соскользнули с талии, обнажившейся, когда рубашка, успешно вытащенная из брюк, немного задралась. В этом жесте было что-то нарочито-показное, но по непонятным причинам не отталкивало вовсе. Ромуальд запустил ладони в задние карманы на джинсах Илайи, поцеловал в шею, провёл по ней кончиком языка. – Я свяжу тебя, – пообещал. Это прозвучало вовсе не как угроза, а как обещание чего-то достаточно привлекательного. За счёт прошлых рассказов, когда можно было вдоволь насладиться подробностями эротических фантазий младшего представителя семьи Эган, за счёт неизвестности и неопределённости. Разумеется, в этом обещании проскальзывали и пугающие нотки, поскольку сложно было предположить, как далеко зайдёт в своих играх Ромуальд, однако опыт с повязкой на глаза однажды уже продемонстрировал, что они не настолько пугающие, как может показаться на первый взгляд. – Связывай, – выдохнул Илайя, продолжая притягивать к себе Ромуальда. – Стек? – Спрашиваешь или ставишь в известность? – Даю последний шанс, чтобы подумать и принять решение. – Считай, что заручился моим согласием. – И ты не боишься? – Я рискую в надежде на то, что меня потом угостят обещанным шампанским. – Вполне возможно, что тебе ничего не достанется. – То есть? – Вдруг мне в голову придёт определённая идея – облить тебя этим напитком, а потом старательно облизать? – Интересно, – протянул Илайя. Створки лифта разъехались в разные стороны, радуя отсутствием в коридоре посторонних наблюдателей в лице добропорядочных соседей. Дверь тоже поддалась на редкость легко, пропуская в квартиру новых жильцов, решивших начать вечеринку почему-то намного раньше, чем прибыли в место назначения. Но вряд ли очерёдность имела для них значение. Ромуальд наступил на задник своего ботинка, снимая его таким стремительным образом, которого обувь не прощает, независимо от своей стоимости. Ромуальду было ровным счётом наплевать. Он стянул куртку с Илайи, бросил её на пол, зацепил полы рубашки, задирая её вверх и снимая через голову, не тратя время на расстёгивание пуговиц. Ладони скользнули по бокам, проводя снизу вверх по обнаженной коже. Илайя отступил вглубь комнаты, наступая на задник своей обуви, стягивая её. Правда, во время этого импровизационного шага слегка не рассчитал, оступился и вновь едва не приземлился на задницу. Ромуальд успел вовремя его подхватить, получилось стремительно, почти в танцевальном ритме. Илайя извернулся, позволил обхватить себя поперёк живота, наклонил голову, волосы соскользнули, открывая доступ к шее, позволяя прикоснуться к ней поцелуем. Он завёл руку назад, собираясь обнять Ромуальда, но его руку зафиксировали на одном месте, провели языком по запястью, вылизывая тщательно. Просто так, не облив предварительно шампанским. Но этот пункт, в общем-то, не считался обязательным пунктом программы, оставаясь одной из гипотез. Предположение, способное претвориться в жизнь при определённом стечении обстоятельств, а при другом – совсем нет. – Будешь... – Что? – Моей праздничной конфетой? – продолжил прерванную фразу Ромуальд. Илайе не потребовалось много времени для того, чтобы понять это иносказание. Для постижения общего смысла послания достаточно было вспомнить утро в гостиной, забитой вещами, кофе и конфеты в бело-красных упаковках. Он сам сказал, что для него они были чем-то вроде символа праздника. Ромуальд старался перенять его традиции, примерить их на себя. – А ты в этом сомневаешься? – выдохнул тихо. Поняв, что руку больше никто не удерживает, он вновь сменил положение, оказавшись лицом к лицу с Ромуальдом. Улыбнулся ему, запустил ладонь в волосы и прихватил зубами нижнюю губу, чтобы уже через несколько секунд скользнуть по ней языком, зализывая место укуса. Разумеется, никакой крови. Он и не собирался здесь пускать кровь, прокусывая губы и превращая эротическое шоу имени Ромуальда Эгана в хоррор-шоу по спонтанному сценарию Илайи Аркетта. Ромуальд вновь прижал его к стене, только теперь уже не стеклянной, а потому более безопасной, подобрался к застёжке на брюках, медленно расстёгивая пуговицу, скользя ногтем по молнии, потянул её вниз. Теперь он тоже прикрывал глаза, словно пытался сосредоточиться на собственных действиях и за счёт тактильных контактов получить наибольшее количество эмоций, запомнить предельное количество ощущений, наслаждаясь ими в полной мере. – Нет, – ответил, удивив Илайю, успевшего позабыть, о чём они разговаривали прежде. Чтобы понять, что именно отрицает Ромуальд, потребовалось несколько секунд, потом всё расположилось на своих местах. Ромуальд не сомневался в получении согласия, и правильно делал, поскольку отказать ему было сложно, особенно в такой ситуации, когда перспектива происходящего заводит на уровне слов и картинок, порождённых воображением. Что уж тут говорить о реальном участии? Казалось бы, после их первого неудачного опыта даже заикаться о чём-то подобном не следовало. Страх мог остаться на всю жизнь, да так никуда и не исчезнуть, создав огромное количество проблем. Но Илайя старался не заострять внимание на том, что могло быть, большее количество интереса проявлял к происходящему в реальности. А в реальности они с Ромуальдом умудрились перешагнуть рубеж недоверия. Сегодняшний разговор стал тому подтверждением. Они не станут бегать друг от друга, если появятся проблемы. При необходимости они сумеют найти компромисс. Ромуальд провёл подушечкой большого пальца по уголку рта Илайи, не отрывая при этом пристального взгляда и продолжая изучать выражение чужого лица, ища ответ на свой вопрос в глазах. Ему недостаточно было согласия, высказанного на словах. Ему нужно было удостовериться, что доверие, зародившееся прежде, когда Илайя собственноручно вложил ему в ладони кружевную повязку, никуда не исчезло. Оно не истончается, а лишь становится крепче. – Ромео? – Да? – Ты меня хочешь? – До дрожи, – ответил Ромуальд, не приукрашивая истинное положение вещей, а говоря чистую правду. – Тогда трахни меня уже, – произнёс Илайя, потянув его за руку в сторону спальни, оформление которой, в определённой мере, должно было стать сюрпризом. Несомненно, они вместе выбирали отдельные элементы декора и сходились на тех или иных вариантах, считая их оптимальными, но в этот момент Илайя должного внимания ремонту не уделил. Разве что бросил выразительный взгляд на стек, лежавший поверх покрывала и на красные ленты. Полумрак, царивший в спальне, играл только на руку, добавляя происходящему некой атмосферности, не убивая начинания на корню, как могло бы сделать яркое освещение. Ничего не говоря, Илайя опустился на край кровати, широко расставив ноги, всё ещё обтянутые джинсовой тканью. Ромуальд до сих пор не стащил с него брюки, разве что расстегнул их. Сейчас слова точно были лишними, мимика и жесты могли выразить намного больше, чем самая проникновенная речь, заранее составленная и несколько раз прорепетированная перед зеркалом. Взяв в руки ленту, Илайя пропустил её между пальцами, поглаживая атласную ткань, проникаясь прикосновением этой текстуры. Она была приятной на ощупь, как и любая атласная вещь, в принципе. Ромуальд наблюдал за этими действиями с повышенным интересом, боясь пропустить момент, когда можно перехватывать инициативу. Илайя отложил ленту в сторону, прижал одну руку к другой в районе запястий и выставил их вперёд, предлагая ограничить возможность совершать те или иные движения. – Скажи, если передумаешь. Ромуальд опустился на колено, подхватил ленту и принялся обвивать ею запястья Илайи. – Почему я должен передумать? – Вдруг не понравится? – Мне понравится, – заверил его Илайя. – Откуда такая уверенность? – Верю в твои таланты. Кончик языка показался между губ и моментально исчез. Иногда Ромуальд реально не понимал, откуда в сознании Илайи появились мысли о собственной асексуальности, когда её там даже минимально не наблюдалось. Нет, он отлично умел себя осаживать, держал эмоции под контролем и, наверное, действительно мог обходиться без секса длительное время, не считая, что это запредельное явление, невозможное и нереальное. Но... Асексуальность? Если бы его слова и действия являлись результатом притворства, выглядело бы всё иначе. Однако Илайе нравились их эксперименты, не такие уж новаторские, а вполне себе стандартные и другими парами прежде опробованные; ему нравились поцелуи, прикосновения разной степени раскованности. Да и секс, в целом, а не только отдельные его составляющие, ему тоже нравился. В этом сомнений не возникало вообще никогда. Нереально настолько искусно притворяться. Невозможно, будучи асексуальным, так восхитительно стонать, чтобы у партнёра в мыслях оставался вакуум, а мысли были вытеснены на периферию. Невозможно настолько страстно отвечать, если вообще никакого желания не испытываешь или испытываешь, но до дикости слабое. А секс с Илайей напоминал ему открытое пламя. Невозможно попробовать и уцелеть. Только сгореть вместе с ним, а потом вновь и вновь возвращаться к этому пламени, потому что без него существовать нереально. Нет. Последнее – это преувеличение, конечно. Не обязательно именно заниматься с ним любовью. Иногда достаточно просто находиться рядом с Илайей, разговаривать, выступать на одной сцене или копаться с ремонтными работами. Просто чувствовать тепло костра, который может быть не только мягким и согревающим, но и опаляющим, когда невозможно спастись. И не хочется. – Не больно? – спросил Ромуальд, завязывая ленты. – В самый раз, – ответил Илайя. В глазах его читалась решимость и готовность на этот «конфетный» эксперимент. Ромуальд поднялся с колен, потянул за одну из шлёвок, заставив Илайю откинуться на спину и позволить стянуть с себя джинсы, хотя и в них его ноги смотрелись выигрышнее некуда. В мир BDSM, к которому оба относились с некой настороженностью и без особого интереса, как и ожидалось, погружения не происходило. Ромуальд оставался верен своим принципам и обещаниям. Стек не обжигал кожу, оставляя на ней красные полосы, не приземлялся с размаха. Ромуальд отвёл волосы от шеи Илайи, проводя по ней концом стека. Илайя, не дожидаясь каких-либо указаний со стороны, запрокинул голову, позволяя проводить стеком по щеке, будто очерчивая скулу, а потом и контур лица. Конец стека прикасался к его коже, но у Ромуальда это получалось настолько нежно, что впору было позабыть, для чего вообще предназначена игрушка, находившаяся в его руках. Она скользнула по бёдру, сначала по внешней стороне, переходя на внутреннюю, заставляя вновь прикусить губу, чтобы не вскрикнуть коротко от просыпающихся ощущений. Несмотря на то, что прикосновение пальцев Илайе нравилось гораздо сильнее, в подобном развлечении тоже можно было найти определённые плюсы. Ромуальд подарил Илайе загадочную улыбку, конец стека скользнул по подбородку, заставив приподнять его и смотреть глаза в глаза. Тот, кому сценарием предписывалось вести себя жестко или даже жестоко, но в рамках дозволенного, явно получал удовольствие от своих поступков, от реакции на них. От коротких стонов, непроизвольно срывавшихся с губ. Илайя продолжал их прикусывать каждый раз, чтобы не застонать громко, как и предполагал Ромуальд, когда только-только придумывал план с лентами. Они продолжали хранить молчание, никак не комментируя происходящее, оставляя мысли при себе. Однако надолго терпения Ромуальда не хватило, поскольку он вновь оказался рядом с Илайей; кончик языка скользнул вдоль края ленты, переместился непосредственно на саму атласную полосу. Пальцы ухватили её, потянув. – Что ты делаешь? – Собираюсь освободить тебя от упаковки и съесть, – заметил Ромуальд на полном серьёзе. – А как насчёт ещё одной импровизации? – Например? – Не торопись развязывать мне руки. Лучше... – Да? – Выпрямись в полный рост. Ромуальд выполнил просьбу, глядя на Илайю с удивлением и даже сомнением, будто не до конца был уверен, что всё истолковал правильно. Но взгляд, направленный на него, говорил больше слов. Илайя соскользнул с кровати, опускаясь на колени. Ромуальд потянул молнию на брюках. Не оставляла мысль, что ему достаточно будет пары прикосновений этих губ, порозовевших после того, как Илайя их прикусывал. Стоит лишь ощутить их на члене, и он позорно кончит. Вариант продолжения вечера, предложенный ему Илайей, казался нереальным. Нереально прекрасным, хотя об этом речи прежде как-то не заходило, и логично было предположить, что в этом деле опыта у Илайи никакого нет. В их отношениях не практиковался взаимовыгодный обмен, основанный на «ты – мне, а я – тебе», потому инициатива, исходившая сейчас от Илайи, неслабо удивила, но одна лишь мысль об этом несказанно доставила. – Ты уверен? – спросил Ромуальд. – Более чем, – заверил его Илайя, улыбаясь соблазнительно. – Тебе понравится, Ромео. Обещаю. Желания сомневаться в правдивости этого утверждения не возникало. А когда Илайя прикрыл глаза и облизал губы, Ромуальд и вовсе с мыслительной деятельностью благополучно попрощался.