Bittersweet

Временами Илайю посещала мысль о цикличности собственной жизни. И это подозрение не было результатом разыгравшейся фантазии. Подобные выводы делались на основании реально существующих проблем. Он старался всеми силами избегать длительных и несказанно утомительных размышлений об испытаниях, выпавших на его долю, о своеобразном катарсисе, через который приходилось проходить ради достижения конечных целей, но нет-нет, да и проскальзывало что-то подобное. Чаще всего – в моменты, когда телефон вновь привлекал внимание, оповещая о приёме нового сообщения, а в строке отправителя стоял определённый электронный адрес. «Чёрная роза» жаждала восстановить справедливость, попутно выливая собственные негодования на голову более удачливого конкурента. В выражениях она не стеснялась, была в этом вопросе куда откровеннее предшественника и, хотя прямым текстом этого не говорила, но зарождалось подозрение, что она жаждет освобождения места в актёрском составе. Плевать, кто займёт его место, главное, чтобы самого Илайи там больше не было. Он должен исчезнуть не только из театра, но и из жизни Ромуальда. Пожалуй, именно в этом и заключалась вся суть. Примроуз хотела провернуть рокировку, занять место рядом с Ромуальдом, вновь светиться вместе с ним на обложках, но... Только с ним, без третьего лишнего. Принимать, как данность, что в этом трио – когда речь заходит не об игровом элементе, а о реалиях повседневной жизни – лишней является именно она, Прим отказывалась, продолжая обитать в мире собственной фантазии. А там всё, судя по письмам, было очень сложно. Илайя за время одностороннего общения успел свыкнуться с мыслью, что у коллеги в голове своя атмосфера, и она вряд ли сумеет посмотреть на происходящее с точки зрения реалиста, а не любителя утопий, в которых возможно абсолютно всё. У Илайи не возникало сомнений в правдивости слов Ромуальда относительно его предпочтений. Он допускал мысль, что однажды Ромуальд способен увлечься девушкой, но на эту роль мог подобрать какую угодно кандидатуру, кроме уже знакомой ему Прим. Приступ собственной ревности, спровоцированный стараниями коллеги, казался далёким и во многом неоправданным. Впрочем, ревность редко бывает разумной, намного чаще происходят случаи, во время которых она затмевает способность здраво размышлять, выдвигая на первый план эмоциональные переживания. И в этих переживаниях зачастую места логике не находится. Илайя почему-то был раньше уверен, что ему подобное поведение несвойственно, теперь получил возможность убедиться в правдивости обратного утверждения. Когда находится человек, к которому действительно испытываешь определённые чувства, равнодушным и сдержанным оставаться не получается. Однажды проснётся ревность, она даст о себе знать и не уснёт до тех пор, пока отношения не прикажут долго жить, превратившись из полыхающего пламени в тлеющие угольки. Быть может, это было глупым желание, но Илайе хотелось, чтобы ревность продолжала жить внутри него, никуда не исчезая. Ему хотелось упиваться коктейлем из многогранных чувств, постоянно ловя себя на мысли, что он от своих отношений не устанет никогда. Ему хотелось чувств, включённых на максимум, чтобы они подхватывали вихрем и не позволяли вновь твёрдо стоять на земле, анализируя и превращаясь в равнодушного циника, которому наплевать на всё, что происходит в совместной жизни. Пока у него не появлялось поводов для сожаления о принятом решении. Он наслаждался переменами в личной жизни. Но наслаждение могло быть куда сильнее, если бы не пасквильные письма, коими его постоянно закидывала Примроуз. Она именовала Илайю поочерёдно сучкой, шлюхой, блядью и подстилкой. Кажется, умудрялась получать от этого извращённое удовольствие, а при встречах улыбалась ядовито, всем своим видом показывая, насколько ненавидит того, с кем делит по необходимости сцену. Всё чаще Илайя ловил себя на мысли, что она жаждет какого-нибудь несчастного случая во время представления. Вроде того, что уже имел место быть на репетиции. Только финал она мечтала увидеть иной. Не пронзительный крик, разбитые стаканы и спасение, последовавшее за первыми двумя пунктами, а действительно трагедия, о которой напишут газеты, и верные поклонники будут скорбеть, принося корзины цветов на могилу невезучему актёру, не сумевшему вовремя отойти в сторону. Они не разговаривали. Вообще. Теперь даже приветствиями не обменивались, но этого и не требовалось. Илайе с лихвой хватало электронных посланий, которыми леди забрасывала его. Пару раз он даже ответил ей, посоветовав пойти к чёрту и оттуда не возвращаться. Примроуз ничего не написала. Наверное, последовала примеру коллеги и отправила эти письма в корзину, чтобы через некоторое время вернуться к своему развлечению и вновь выставлять противника в неприглядном свете. Будто он должен был проникнуться собственной ничтожностью, а потом, напившись с горя, наложить на себя руки. Ромуальду он ничего не говорил. Да, они теперь жили в одной квартире, проводили вместе немало времени, к тому же, Ромуальд сам говорил, что проблемы не следует носить в себе, можно разрешать их общими усилиями, тем не менее, Илайя не торопился посвящать его в свои переживания. О письмах актрисы он предпочитал умалчивать и старательно чистил историю каждый раз после продуктивного общения. Он не воспринимал идиотизм коллеги в качестве реальной угрозы, хотя, признаться откровенно, нередко испытывал желание спустить тупую суку с лестницы. Отторжение, родившееся прежде, продолжало прогрессировать с каждым мгновением, с каждым сыгранным спектаклем, во время которого она прижималась к Ромуальду всё сильнее, всё откровеннее, даже бесстыднее. А потом тайком, с превосходством посматривала в сторону Илайи, будто старалась без слов произнести, что недолго ему осталось наслаждаться обществом Ромуальда, пройдёт немного времени, и она отберёт то, что ей причитается. На каком основании сделала эти выводы, оставалось для Илайи загадкой. Стоя на лестнице, он говорил Ромуальду, что не станет бороться, но теперь понимал, что эти слова не имеют силы. К тому же, он говорил, что не будет ничего предпринимать при определённом стечении обстоятельств, если Ромуальд сам придёт к нему и скажет: отношения себя исчерпали, нет смысла сражаться за то, что угнетает обоих. Здесь расклад представлялся иным. Отсутствие поводов для подозрений в неверности и чёткое понимание, что местная красавица, засветившаяся в паре представлений, но уже подхватившая вирус звёздной болезни, играет нечестно. Таких, как она, следовало осаживать по максимуму, не позволяя им идти по головам. Она отзывалась о негласном сопернике, как о шлюхе, отказываясь посмотреть правде в глаза. Достаточно пару раз повернуться лицом к зеркалу, чтобы увидеть того, кто реально подходит под эту характеристику. Её попытки откровенно навязаться и запрыгнуть на Ромуальда видели все, даже те, кого, казалось, ситуация совершенно не касается. Илайя не принимал участия в таких разговорах, но свидетелем их периодически становился. Стоя в курилке, девушки из массовки размышляли о том, насколько хватит терпения у Ромуальда, когда он сорвётся и не просто процедит сквозь зубы раздражённое «отъебись от меня», а распустит руки, прибегнув к насильственному методу. Илайе тоже было любопытно это узнать, но он подозревал, что к рукоприкладству окажется склонен он, а не Ромуальд, потому что бесконечные письма с угрозами его больше не развлекали. Они бесили. Прим не понимала откровенных намёков, не слышала чужих слов. Она решила получить Ромео в своё распоряжение, теперь вешалась на него при каждом удобном и неудобном случае, заслуживая от коллег прозвище жалкой тряпки, не имеющей понятия о самоуважении. Они во многом были правы. Кроме жалости она не могла вызвать никаких чувств. Разве что отвращение. При этом... В глазах окружающих она выглядела дурой. Илайя пытался поставить себя на место человека с подобным складом характера и понимал, что ощущения тупее никогда не испытывал. Он сам к себе проникался жалостью, смешанной с чувством гадливости, которое зашкаливало и заставляло кривиться от омерзения. Здесь все достоинства отходили на второй план. Актёрский талант, голос, красота? Они не имели значения, поскольку стирались и становились неразличимыми за тем блевотно-приторным отношением, которое пробуждалось в душе, стоило только увидеть ещё одну проваленную попытку. Примроуз отказывалась принимать к сведению очевидное. Она строила планы, мечтая о появлении цикличности в жизни не только Илайи, но и Ромуальда. Трагедия с мистером Ормонтом. Трагедия с мистером Аркеттом. Только теперь в качестве утешителя выступит именно она, а не кто-то посторонний. Притом, что все окружающие понимали: на Прим Ромуальд посмотрит только в случае, если все остальные люди на земле вымрут окончательно и бесповоротно. Да и то – не факт, что посмотрит. Вполне возможно, что при таком раскладе он не будет опасаться уголовного наказания и утопит её в море. Ну, или утопится сам, не желая соседствовать со столь неприятной ему личностью, не говоря уже о том, чтобы делить с ней постель и каким-то чудом получать наслаждение. По сути, ей следовало вынести благодарность Илайе за то, что он продолжает хранить молчание и не показывает послания Ромуальду. Когда Илайя думал о подобных перспективах, ему вспоминался эпизод в прошлой квартире и свой сомнительный старт в сфере секса. Ромуальд, прилетевший к нему домой, злой и готовый разметать всё вокруг. Почему-то итог с Прим представлялся ему примерно таким же, с той лишь разницей, что секса между своим любовником и коллегой он не воображал. Понимал, что Ромуальд будет в ярости, но только выливаться она будет иными способами, не изнасилованием, но насилием. И плевать ему будет на пол противника. Хоть мужчина, хоть женщина. Лучше не переходить ему дорогу и не стремиться отобрать то, чем и кем Ромуальд реально дорожил, потому что придётся заплатить за своеволие высокую цену. Мюзикл продолжал привлекать к себе внимание. Уходя на перерыв, можно было не опасаться за дальнейшую судьбу постановки. Она обещала вернуться в следующем сезоне, стабильно пользуясь спросом. Успехи на профессиональном поприще близко соседствовали с трагедиями личного характера. Напряжение, возникшее между актёрами, сначала не столь бросалось в глаза, маскируясь под лёгкие разногласия, но постепенно всё чаще стали прорываться на поверхность неаппетитные подробности. И только Илайя продолжал хранить молчание, всё ещё надеясь на благоразумие со стороны Примроуз. Она не собиралась останавливаться на достигнутом, она превратилась в одержимую фанатичку, вроде тех, что готовы раствориться в другом человеке, окончательно потерять себя, стать частью его. И самое отвратное было в том, что это даже любовью не оправдывалось, потому что особой любви там не было. Её там не было вообще. Только стремление пробиться наверх, привязав к себе Ромуальда любым из возможных способов. Шантаж, обещания наложить на себя руки, если он не ответит взаимностью, попытка хоть как-то уложить его в одну с собой кровать, а потом продемонстрировать тест на беременность с двумя полосками и заявить, что он обязан жениться. Она не замечала, как Ромуальд над ней смеялся. Она зажимала уши, когда он называл её жалкой дурой. Она вновь и вновь к нему лезла, будто не видела, насколько обреченной оказалась её идея завоевания мира. Или что она там собиралась завоевывать и ставить на колени? Вместо того чтобы успокоиться и по-настоящему влюбиться в человека, способного ответить взаимностью, она продолжала строить планы на Ромуальда и ненавидеть Илайю, желая ему смерти. Причём это не было громкими словами, брошенными в пустоту для красочности и эмоциональности. Это был текст одного из её посланий, который, собственно, и способствовал стремительному развитию событий. Всё закрутилось так стремительно, что голова шла кругом. Им с Ромуальдом до сих вполне удавалось скрывать отношения от широкой общественности, не привлекая к себе повышенного внимания. Признаться, они и не стремились нести это знание в массы, всем и каждому демонстрируя то, что связывало их вместе. Они не лизались, останавливаясь на каждом углу, не запирались надолго в гримёрной комнате, не стремились обниматься, стоя за кулисами. Единственное, что они могли себе позволить – кратковременный поцелуй удачи перед каждым новым спектаклем, когда губы соприкасались на мгновение, будто каждый из них прихватывал верхушку мороженого. Мимолётно, чтобы не увлечься и не выйти на сцену с припухшими губами, вызывая определённые подозрения у наиболее наблюдательных людей, независимо от того, коллеги это будут или же зрители, сидящие не слишком далеко от сцены, потому имеющие возможность увидеть многое. Слишком многое. История этих отношений не выливалась на страницы газет и журналов, не облетала интернет и не вызывала волну скандалов. Пожалуй, единственной посторонней, посвящённой в тайну, оставалась Примроуз. Да и то, обо всём она узнала случайно, обратив внимание на действия Ромуальда во время фотосессии, когда он предпочёл держать за руку Илайю, а не обнимать девичью талию. Смертельное оскорбление, требующее отмщения, едва ли не кровной мести. Наверное, именно так воспринимала и оценивала происходящее сама мисс Флеминг. Из родственников Ромуальда в тайну его новых отношений была посвящена только Челси. Родители то ли не проявляли интереса, то ли реально ничего не замечали. Челси не знала ответа на этот вопрос, просто приходила к определённому выводу: отец и мать не в курсе, что у их сына новая любовь, совместный быт и прочие радости отношений. Она не торопилась открывать им глаза на происходящее, напоминая о своём ученике, умудрившемся перетянуть внимание Ромео на себя, и не просто перетянуть, а крепко-накрепко привязать. Он не пытался, само получилось. Однако стоило признать, что рациональное зерно в этом было. А ещё то, что она изначально предполагала нечто подобное. Не хотела сознаваться, но периодически ловила себя на мысли, что Ромуальд может обратить внимание на своего напарника по сцене и вообще... Признаваться в обдумывании и реализации таких планов было сложнее, нежели в том, что она рассчитывала исключительно на личностное противостояние. Она не протестовала, поняв, что Ромуальд вновь с головой погрузился в отношения, не кривилась и не пыталась наставить брата на путь истинный. Она предпочитала, в принципе, в отношения его не лезть, оставаясь в стороне, занимаясь своими собственными проблемами. Преимущественно, конечно, в деловой сфере. На мужа и сына она не жаловалась, хотя, как и в любой семье, периодически у них возникали трения. Но они не переходили в категорию «критично», оставаясь где-то на уровне «со всеми бывает, разрешается почти моментально». Илайе не хотелось превращаться в сплетника и рассказывать о своих неприятностях Челси. Отношения, исторически сложившиеся между ними, тоже не особо располагали к откровенности, они держались преимущественно на рабочих вопросах. Илайя не стремился превращаться в «подружку» для сестры своего бой-френда, Челси от него ничего подобного не ждала, понимая, что со стороны всё будет выглядеть довольно странно. Они общались, этого было достаточно. Тем не менее, один из рабочих визитов она решила перевести на иной уровень и пригласила Илайю на ужин, без Ромуальда. Он удивился, но вида не подал, попутно прикидывая, что может вообще способствовать такому повороту. Предложение принял. С первых секунд стало понятно, что это никак не дружеская вылазка и уж тем более не свидание, а нечто такое... Он не представлял, как лучше описать происходящее, разрываясь между деловыми отношениями и родственной заботой. Странное сочетание, но иначе охарактеризовать сложившуюся ситуацию не получалось. Илайя терялся в догадках, Челси предпочитала помалкивать до определённого момента. Ровно до тех пор, пока не опустилась на стул, не сделала несколько глотков красного вина и не посмотрела пристально, с интересом, будто душу наизнанку вывернуть собиралась. Илайя в этот вечер ничего не пил, Челси позволила себе немного расслабиться и даже машину оставила дома, предпочитая передвигаться на такси. Ну, или мужа вызванивая после состоявшегося мероприятия. – Зачем ты меня позвала? – поинтересовался Илайя, старательно комкая в пальцах льняную салфетку. Он не нервничал настолько в тот момент, когда впервые столкнулся с госпожой продюсером, сегодня же не мог найти себе места, предрекая нечто вроде коллективного наседания на него со стороны женщин. Примроуз, правда, обошла его в этот день стороной, зато активизировалась Челси. – Нам нужно было поговорить. – Мы могли сделать это в офисе. Разве нет? – Нет. Мне требовалась неформальная обстановка. – Это настолько личное? – Какие у тебя отношения с Примроуз Флеминг? – А что? – осторожно спросил Илайя, не понимая, к чему клонит собеседница. То есть, он понимал, но не представлял, во что способны вылиться подобные переговоры. Помня отношения, сложившиеся между Челси и Джулианом, он обращал взор в сторону худших вариантов развития событий. И, говоря откровенно, склонялся к мысли, что его хотят вернуть на исходную позицию, отправив на все четыре стороны. Вышвырнуть на улицу с той же лёгкостью, с которой когда-то предложили роль неизвестному мальчику, стоявшему за стойкой секс-шопа. – Просто интересно. – Непростые, – уклончиво ответил Илайя. Он не собирался отказываться от своих принципов и превращаться в ябеду, моментально рассказывая Челси о своих неприятностях, маячащих в перспективе. Он не воспринимал Прим всерьёз, полагая, что она может прислать ещё пачку идентичных писем, но не дождётся той реакции, на которую рассчитывает. У неё ведь в приоритетах обозначено расставание неугодной пары. Замена одного из партнёров своей персоной. – И это всё? – Да. Почему ты спрашиваешь? – Она приходила ко мне, – произнесла Челси, покачивая бокал из стороны в сторону и глядя не на собеседника, а на бордовую жидкость, ограниченную стеклянными стенками. – Знаешь, зачем? – Зачем? – Говорила, что работать вместе нереально. В этом сезоне, благо, остался всего один спектакль, потом мюзикл берёт тайм-аут. Я обещала придумать что-нибудь, но однозначного ответа не дала. – Уволь меня. И дело с концом. – Я не собираюсь этого делать. – Почему? Илайя усмехнулся. Постарался это сделать. – Много причин. По сути, роль в мюзикле – это та цена, которую я заплатила тебе за... всё. И не скажу, что на первых порах обмен получался выгодный. – Если не возражаешь, с этого момента поподробнее, – нахмурился Илайя. – Что означает твоё многозначительное «за... всё»? Хочешь сказать, что ты... Слов не было, потому что формулировка казалась излишне грубой, в чём-то даже острой, как лезвие скальпеля в руках хирурга, стоявшего рядом с операционным столом. Но, кажется, именно она отражала истинное положение вещей, во всех неприглядных подробностях, какие только можно было придумать и озвучить. – Хочу сказать, что фактически выбирала не актёра, а человека, которого... – Челси запнулась, но уже через пару секунд собралась с духом и продолжила покаянное признание. – Я хочу сказать, что фактически подложила тебя под Ромуальда. Да, конечно, я говорила обратное, но тебе не обязательно было знать истинное положение вещей. Это был риск, но он себя оправдал. Ты нужен был мне в качестве некой приманки для брата. Периодически я сомневалась, что мои надежды оправдаются, но всё получилось в лучшем виде. Мне понравился твой характер, внешность показалась достаточно привлекательной, а острый язык добавлял шарма. Ромуальд не мог не соблазниться. Мне хотелось в это верить, и выбор оказался правильным на сто процентов. Я хотела с самого начала предложить тебе такую тактику поведения. Я продвигаю тебя в мюзикл, а ты соблазняешь моего брата. Но подумала, что таким предложением только зацеплю твою гордость, ты оскорбишься и уйдёшь. – Правильно подумала. – Потому и начала играть по другому сценарию. Ничего необычного. – А если бы... – Что? – Если бы я любил девушек? Это тоже не имело значения? Ты просто решила, что я подхожу Ромуальду в качестве постельной игрушки, и предложила мне роль? Просто потому, что я был смазлив и достаточно хорош для того, чтобы трахать одного из Эганов, ну, или быть вытраханным им же? Так? – Я была уверена, что ты не гетеросексуал. – С чего такая уверенность? – Многолетний опыт в шоу-бизнесе. Это уже на подсознательном уровне – определять, кто за какую команду играет. И дело не во внешности. Не в причёске, не в одежде. Нечто неуловимое. Как видишь, я не ошиблась. – Теперь хочешь, чтобы я его бросил, или выкинешь меня из состава? – Нет. Я лишь хочу узнать, что произошло между тобой и Прим. – Я её трахнул из вредности, – криво усмехнулся Илайя. – Мне захотелось вспомнить о пяти процентах гетеросексуала, живущих во мне. Ей не понравилось такое пренебрежительное отношение. – Не обязательно ерничать. – Я вполне серьёзен. – Не верю. – Твоё право, – Илайя пожал плечами. – Ты подложила меня под Ромуальда, щедро оплатив процесс потери невинности, кровищу на штанах и прочие прелести начала нашего романа, а мне внезапно захотелось поиметь какую-нибудь леди, для сравнения. Вдруг я, правда, голубой на сто процентов, что те джинсы. Чем тебя не устраивает такой ответ? – Тем, что в нём ни слова правды. – Челси? – Да? – Тебе обязательно копаться в чужом грязном белье? – Я буду делать это до тех пор, пока не услышу вменяемую вариацию, а не эту антинаучную фантастику. – У нас просто нет взаимопонимания. Ей не нравится моя персона, мне – её. Она знает о нас с Ромуальдом. Во время фотосессии Ромео сжал мою руку вместо того, чтобы положить ладонь на талию Прим. Тогда она обо всём догадалась, тогда же начала меня доставать. – В прямом смысле? – Нет, – быстро ответил Илайя, породив ещё большее количество подозрений относительно того, в каком ключе развиваются его отношения с коллегой. – Тогда как? – Это официальный допрос? Мне можно позвать адвоката? – Нет. – В таком случае, я выбираю молчание. – Ты упрямый. – Скажи, что тебе не нравится это качество моей личности, и я посмеюсь. – Нравится. В определённых моментах, но не всегда. – У меня всё отлично. Я не нуждаюсь в покровительстве со стороны членов вашей семьи. Да, у меня разногласия с Прим, но это поправимо. На результате работы не сказывается, и то ладно. – Она требовала, чтобы тебя вышвырнули из состава. – Но ты же не согласилась. – И не соглашусь. – Потому что я ещё не отработал сумму, выплаченную мне за интимные услуги? А когда отработаю, можно съебать на все четыре стороны, прихватив гонорар? Или его у меня тоже отнимут, раз я получал от происходящего удовольствие? – Ромуальду было бы больно слышать подобное. – Мне тоже больно осознавать, что меня как элитную сучку сняли и подсунули тому, кто захочет мне вставить. И ведь захотел! Какое отличное совпадение. Всегда считал шоу-бизнес дерьмом, теперь убеждаюсь в правдивости данного заявления. Глупо было думать, что во мне разглядели какой-то талант или обаяние. Сейчас с трудом вспоминаю твою проникновенную речь, но, кажется, ты ничего не говорила о том, насколько хорошо я впишусь в интерьер чужой спальни. Ты говорила о сцене, мюзикле и исполнении музыкальных номеров, а не о том, насколько охрененно я буду смотреться с чужим членом во рту. – Илайя... – Да пошла ты, – выплюнул он, резко отодвигая стул и собираясь покинуть заведение. Телефон вновь пискнул, оповещая о приёме писем. Видимо, рано обрадовался, подумав, что коллега забыла о его существовании хотя бы на день. Теперь даже придраться было не к чему в её словах. Да и в словах отчима. Всё в шоу-бизнесе решается через постель. Чтобы стать известным, достаточно пару раз переспать с продюсером. Миф? Да нет. Кажется, реальность. Тот, кто лижет член, пусть не самому продюсеру, а его сыну – но, тем не менее – в надежде на дальнейшее продвижение. Вот она, краткая характеристика Илайи Аркетта, мальчика из магазина интимных товаров, решившего, что кто-то реально увидел в нём необыкновенную харизму и высоко оценил умение держаться на сцене, а его приравняли к приличной кукле всё из того же секс-шопа. Тело, которым можно приманить Ромуальда. Тело, которым можно отвлечь его от Джулиана. На моменте осознания этого становилось мерзко. Его нарочно подсунули Ромуальду, решив, что подобная рокировка необходима, а он... Он повёлся, наивно поверил. Глупый мальчик. Золушка, у которой карета стала тыквой, а платье покрылось слоем золы. Он потянулся к телефону, собираясь прихватить его и удалиться восвояси, но Челси оказалась проворнее. Она первая схватила гаджет и, моментально сняв блокировку, открыла новое письмо, наплевав на правила приличия. Текст письма был краток и лаконичен, в то же время доносил до адресата больше, чем километровое послание. Всего-то несколько слов, но эффект ошеломляющий. Шлюха должна умереть. – Отдай телефон, – прошипел Илайя, попытавшись выхватить свою вещь из рук Челси. Она увернулась, при этом, правда, умудрилась расплескать вино на подол платья, по ткани поползло пятно. Благо, что на чёрном материале оно было незаметным, потому Челси не переживала за свою косорукость. Содержание письма напрягало гораздо сильнее, при всём желании не получалось вычеркнуть его из памяти, убедив себя, что ничего не было. Просто привиделось, показалось. Иллюзия. – Что это такое? – спросила, повернув телефон дисплеем к Илайе. – Личная переписка, доступ к которой имею только я. – Но там же откровенная угроза. – А твой брат заказал моё избиение и, смею напомнить, что этот шрам появился на моей шее не сам по себе. – Илайя. – Что? – Это разные вещи и... – Конечно, она не Эган, потому ей нельзя. А вам можно всё. Неужели ты боишься пары строк на дисплее? Она только и делает, что скидывает мне на почту какую-нибудь дрянь. Раньше было обидно, теперь, увы, приходит осознание, что кое-кто знает больше меня. Это я наивно думал, что обладаю талантом. А мисс Флеминг с самого начала знала, что талант, голос и внешность – не главное, роялит здесь количество презервативов, выброшенных в мусорное ведро. Чем больше их, тем сильнее ротация и пиар. Я же постарался и заслуживаю соответствующего вознаграждения. Я же действительно блядь, которую твой братец имеет, как ему захочется. – Илайя! – Если ей от этого станет легче, пусть выпускает пар. Пусть. Я же только и могу, что выступать в качестве мальчика для битья. Кто здесь вообще думает о чужих чувствах? Почему нельзя было взять на роль в мюзикле Джулиана? Ромуальд любил его. Пусть никто из вас этого не признавал, но они были близки, они дорожили друг другом, пока в их жизнь не подсунули потаскушку в моём лице. Он смог бы сыграть, я в этом уверен. Просто вам он не нравился. Почему? Сорвал как-то контракт? Не продал нужное количество копий своего творения? Или, снимая клип, превысил расход бюджета? Какой я идиот! Надо было с самого начала раскинуть мозгами и понять, что к чему. Но... Он ещё несколько секунд смотрел на Челси, а потом развернулся и направился к выходу. Телефон остался в руках у сестры Ромуальда. Она бы не отстала от Илайи, продолжая донимать его вопросами. Она бы пыталась вытащить подробности происходящего и доводила его до бешенства. Теперь, скорее всего, позвонит Ромуальду и поведает ему о письмах. Да какая разница? Пусть рассказывает. Всё равно после правды, открывшейся сегодня, Илайя не считал свои отношения спасательным кругом. Он – вещь, купленная Ромуальду в подарок. Был вещью и остаётся ею же. Наверное, его никогда не перестанут покупать. Сначала Челси, предложившая контракт, на самом деле, прекрасно замаскировавшая сделку купли-продажи тела. Плевать она хотела на голос, пластику и умение держаться на сцене. Челси умело распорядилась своими знаниями, применив их с максимальной выгодой. Она хотела, чтобы Ромуальд терял голову, срывал с этого тела все тряпки и трахал в своё удовольствие, отвлекаясь от Джулиана, постепенно забывая его и привыкая к новой игрушке. Поставленной цели добилась. Ромуальд тоже покупал. Совместной поездкой на отдых, своей повышенной заботой, новыми вещами в гардеробе, теми же солнцезащитными очками, которые выбирал самостоятельно, ресторанами. Вполне возможно, он знал о плане сестры, смирился с открытием и принялся отыгрывать привычный сценарий. Сначала что-то дарить, потом тащить в кровать. Илайе не хотелось думать о собственных ощущениях, и о том, как он сам откликался на чужие слова, прикосновения, охотно целовал в ответ, обнимал, прижимался и стонал под Ромуальдом, не зная, что всё это время фактически отрабатывает гонорар в виде своей роли в мюзикле. Ноль таланта, ноль вокальных данных. Какая разница? Кого это волнует, если есть прекрасно открывающийся рот, куда вполне реально засунуть, когда возникнет такая потребность. Ну, и задница тоже есть. Ничего так, в целом. Вроде Ромуальду понравилась, в противном случае, всё развивалось бы по иному сценарию. «Жизнь – такая шлюха», – подумал с тоской Илайя. «Под стать тебе», – подсказало подсознание. И почему-то даже не создалось впечатления, что это сарказм и намеренная попытка задеть, скорее расценивалось, как констатация факта. Ему только что наплевали в душу, вывалив правду, а он не нашёл, что сказать в ответ. Наверное, ответа, в принципе, не существовало. Невразумительное блеяние за достойный отпор не считается, а на обвинительную тираду его не хватало. Он чувствовал себя растоптанным и уничтоженным. Он чувствовал себя грязным гомиком, хотя в былое время собственная ориентация его мало волновала. Теперь же... Да не в ориентации дело было, а в обнажении условий, способствовавших зарождению отношений. Содержанка – вот он кто. Личная блядь Ромуальда Эгана, подаренная тому заботливой сестричкой. Просто сними упаковку, разрежь ленточку, разложи на горизонтальной поверхности и вытрахай во всех позах. И делай это до тех пор, пока не надоест. А надоест уже совсем скоро. Впрочем, какая теперь разница? Контракт на один сезон. В сезоне остался один спектакль. Сыграть его, забрать деньги и уехать, куда глаза глядят. Подальше от «Эган Медиа-групп», подальше от госпожи продюсера, обещавшей сладкую жизнь, а потом придавившей его к земле грязными подробностями, от Ромуальда, который вряд ли будет печалиться. Немного времени, и он найдёт себе новый объект. Или сестра поможет. Она в этом специалист. Илайя не думал, что от пары признательных слов его настолько развезёт. Не думал, что пара фраз способна уничтожить за считанные секунды, но сейчас ощущал их разрушительную силу. Никто, просто дорогая игрушка. Пальто за несколько тысяч евро, купленное на неделе высокой моды в Милане или Париже, платиновые запонки, шёлковые рубашки, свитера из натурального кашемира. Ключи от машины в день рождения, личный самолёт или путешествие на яхте в качестве развлечения на пару дней. Хорошо, когда у обоих партнёров стартовые капиталы одинаковы, а не когда один – сын известного продюсера, а второй... Второй просто живая кукла из секс-шопа. Ноль процентов совместимости. Ноль процентов вероятности счастья. Илайя прислонился спиной к какому-то зданию, облизал губу, не понимая, почему она на вкус такая солёная. Ему не хотелось думать, что он плачет. Но именно это он и делал. Душа выла и стонала от боли и осознания того, насколько жестокой была к нему реальность, насколько отвратительным оказалось погружение в шоу-бизнес. Гораздо хуже, чем он представлял. В сравнении с этим даже раненая некогда рука казалась райским наслаждением. Ему отчаянно хотелось напиться и воротило от одной мысли о возможности столкновения с кем-то из Эганов. Даже с Ромуальдом. Особенно с Ромуальдом. Илайя полагал, что глядя на него, почувствует себя хуже, чем обычно, а характеристика и осознание себя, как шлюхи, застынет перед глазами и никуда не денется. Потому что всё правда, и от понимания этого становится больнее в разы.