Bittersweet

Иногда, для того, чтобы добиться расположения со стороны определённого человека или хотя бы минимальной симпатии, приходится приложить огромное количество усилий. Посвятить поставленной задаче всю жизнь, если это действительно кажется очень и очень важным пунктом. Для того чтобы спровоцировать ненависть, нужно – удивительное дело – сделать в разы меньше. Порой оказывается достаточно пары неосторожно брошенных в порыве злости слов, или признания в один из самых неподходящих моментов. Челси, конечно, идеально подобрала время, чтобы поведать о своих планах. Умница-девочка. Аплодисменты в студию, эта леди их, несомненно, заслужила. Мысли примерно такого плана крутились в голове Ромуальда всё то время, что они ехали вместе с Илайей, храня скорбное молчание и не решаясь подать голос, будто оба одновременно стали немыми. Раскрываешь рот, а оттуда – ни звука. При иных обстоятельствах ночная вылазка могла показаться романтичной. Ночная трасса, полная свобода, крик в полную мощность лёгких и ощущение крыльев за спиной. Особенно привлекательно такая картина смотрелась бы при условии, что Ромуальд внезапно пересел в кабриолет, и ветер действительно бьёт в лицо, а не в лобовое стекло. Но сейчас о какой-то романтике речи не заходило, над ними висела гнетущая тишина. Изредка в темноте мелькали вспышки света. Илайя проводил пальцем по экрану чужого сенсора, перелистывал список композиций, останавливая выбор на чём-то новом, если прошлое надоело или не подходило под настроение. Естественно, разговор на такой ноте начаться не мог. Их разделяли наушники, а ещё – неразрешимые противоречия. Мучения внутренние, комплексы, которым следовало отжить своё и больше никогда не пробуждаться, но вместо этого они набирали новую силу. Ромуальд понимал, что так просто с этими мыслями расстаться не получится. Если сейчас они сделают вид, будто ничего не было, а потом повторят знакомый сценарий несколько раз, решив, что это оптимальный вариант, со временем от отношений ничего не останется, только воспоминания, что они вообще когда-то были. Машина мягко затормозила и остановилась. Ромуальд потянулся, чтобы вытащить наушник из уха потенциального собеседника, стараясь действовать нежнее, нежели в тот раз, когда они разговаривали на лестнице. Илайя его опередил, вновь разбавив темноту салона бледным пятном света, исходившим от экрана, ухватил провода, избавляясь от голосов, способствовавших отвлечению. На самом деле, ничуть они не способствовали, но ему хотелось думать, что всё происходит именно так, однако... Их слова оставались где-то на периферии, не долетая до сознания. Музыка была разной, исполнители и, разумеется, голоса – тоже, но никто из них до Илайи достучаться не мог. Всё казалось очень далёким, незначительным и незаметным. Ему хотелось думать, что движение не прекратится ещё длительное время. Ромуальд так и будет вести машину, до тех пор, пока не закончится бензин. Тогда придётся вынужденно идти на контакт и вновь обсуждать обстоятельства, способствующие всплеску – или взрыву? – эмоций. Но Ромуальд остановился, дав понять, что они достигли конечного пункта, далее никуда с места не сдвинутся, даже если стремительно начнётся ураган, и их машину закрутит в этой воронке, как девочку Элли и её четвероногого друга. – Куда мы приехали? – спросил Илайя. – Туда, где днём огромное количество людей и припарковаться нереально. Зато сейчас мы вряд ли окажемся частью большого скопления народа. – А конкретнее? – Пляж, – отозвался Ромуальд, забирая из рук Илайи телефон вместе с наушниками. – Пойдём? – Почему именно пляж? – Просто так. – А я думал, что шум воды будет призван подарить мне успокоение, все дела. – Если так, то я буду только рад. – Прости. – За что теперь? – Бывают дерьмовые дни, когда даже самые сдержанные люди срываются и на время съезжают с катушек. Со мной произошло нечто подобное. Мне неловко об этом думать, да и говорить особо не хочется. – Но придётся. – Заставишь? – Попрошу. Идём? – Да, – Илайя кивнул. – Идём. Он не стал нарочно тянуть время в попытке получить ещё большее количество уговоров, ползаний перед ним на коленях и унижений. Не планировал превращаться здесь и сейчас в королеву драмы, которая жаждет зрелищности и переизбытка эмоций. Он просто выбрался на улицу, радуясь свежему ветерку, гуляющему по побережью. Ромуальд не обманул и действительно привёз его на пляж. Хорошо, что так произошло. Природа вдохновляла, шум воды – пусть Илайя и относился к словам психологов с пренебрежением – успокаивал немного. Плюс ко всему, вновь вспоминалось их правило, зародившееся ещё до момента переезда в общее жильё. Не тащить проблемы в дом, решая их за пределами. Ромуальд, выбравшись из машины, на секунду зажмурился, наслаждаясь воздухом, летящим с прибрежных зон. Захлопнул дверь и поставил машину на сигнализацию. Разговор, вроде бы легко начавшийся, вновь оказался в тупике. Илайя тонул в той самой неловкости, о которой упоминал. Ромуальд просто не представлял, что нужно говорить в таких случаях, поскольку сталкиваться с подобной расстановкой сил ему не приходилось. В его практике любовных отношений это происходило впервые, а потому больше походило на неизвестный ранее вирус, если проводить аналогию с медициной. – Если что-то происходит, значит, так нужно, – произнёс через некоторое время, понимая, что данные слова немного не то, чего от него ожидают. Да и ожидают ли? – Хочешь сказать, что... Илайя остановился, обернулся, встав вполоборота, чтобы иметь возможность смотреть на Ромуальда, а не только затылок ему демонстрировать. Ромуальд оставался верен своим традициям, предпочитая изначально выговориться, а потом предоставить слово своему оппоненту. Ладонь коснулась рта, призывая к молчанию. Илайя подчинился без лишних вопросов. Собственные вопли виделись ныне проявлением несусветной глупости, незрелости и демонстрации возраста, едва-едва отошедшего от подросткового. Если судить по поступкам, то этого не сделавшего, поскольку именно подросткам свойственны настолько импульсивные выходки. Но... Остаться с Челси он просто не мог, понимая, что это отвратительно – глотать слёзы, сидя напротив человека, спустившего тебя с небес на землю, заставившего осознать всю ничтожность своей личности. – Твои слова о Джулиане и невозможности заменить его, став подобием. Неужели ты, правда, думаешь, что я пытаюсь играть в человеческие шахматы, активно используя рокировку? – спросил Ромуальд, не ожидая ответа. – Неужели считаешь, что всё построено исключительно на жалости и желании ухватиться за кого угодно, только бы не находиться в гордом одиночестве? Это очень странные мысли. Мне никогда их не понять. – Я чувствую себя ничтожеством, разрушившим чужую жизнь. – А Челси об этом даже не задумывается. И не задумается никогда. Хотя следовало бы. – Ромуальд. – Да? – Как ты умудряешься сохранять спокойствие и рассудительность, узнав такие новости? – Илайя перебросил пиджак через плечо и чуть ослабил галстук. Ему хотелось снять ботинки и пройтись пешком по пляжу, ощущая под ступнями тёплый песок. Раскинуть руки в разные стороны, вспоминая метод изготовления снежных ангелов, только опробовать это не на снегу, а не песке. Выбросить из головы этот вечер, разговор с Челси и прочие нелепости. На время позабыть об условностях, окружающих его и погрузиться в опьяняющие эмоции. Почувствовать себя влюблённым, счастливым и абсолютно свободным. Но как только он думал о влюблённости, его моментально придавливало сверху монолитом, на котором огромными буквами было написано, что его любовь, преданность и прочие чувства, направленные на Ромуальда, куплены. Пусть не напрямую, а завуалировано, тем не менее. Его симпатия и благосклонность имеют определённую цену и сейчас лежат на банковском счёте, дожидаясь момента, когда владелец их обналичит. Сколько это будет в банкнотах? Внушительно? Или так, что разговор об этом заводить стыдно? Как перебарывают отвращение к себе реальные проститутки? Неужели они совсем не ощущают грязи, в которую окунулись? Конечно, есть те, кто в сфере оказания сексуальных услуг ощущает себя, как рыба в воде, наслаждается и получает от происходящего удовольствие. Но это скорее исключение из правил, нежели закономерность. И от характера зависит. Есть ведь те, кто действительно обожает сам процесс, независимо от того, с кем, как и почему. Себя Илайя к этой категории причислить не мог, вот и недоумевал. Встать бы под душ и отмыться от грязи, в которой оказался после признания госпожи продюсера. Да только есть подозрения, что эта процедура не поможет. Всё в мозгах, а не на теле. Всё очень и очень плохо. Отчим со своими насмешливыми вопросами не сумел задеть его настолько. У отчима-то и доказательств не было, только подозрения, умноженные на извечную непробиваемость и уверенность в собственной неотразимости. У Челси на руках имелись неопровержимые доказательства. Вряд ли она стала бы лгать. Ложь была в самом начале, теперь наступило время откровенных признаний, щедро сдобренных подробностями, с помощью которых оппонента можно уничтожить за одно мгновение, если знаешь его слабые места. Неизвестно, насколько осведомлённой в этом вопросе была Челси, но ударила прицельно, как заправский снайпер. Теперь многое прояснялось. Илайю всегда занимал вопрос, почему наставница столь благосклонно восприняла его отношения с Ромуальдом? Почему она не подняла скандал вокруг происшествия с полуизнасилованием, а ограничилась парой возмущённых фраз. Разумеется, это всё было списано им на родственные чувства. Челси не могла допустить, чтобы Ромуальд засветился в скандалах сексуальной направленности. Теперь накрывало осознанием: дело в другом. Она с первого дня знакомства делала ставку на эти отношения, а потом уже не высказывала претензий, понимая, что с её стороны это будет скотством в двойном формате. Но как же убедительно она играла скорбь, сожаление, разочарование и удивление. Как же она старалась! – Привычка, – сказал Ромуальд, потянув замок на своём худи. В отличие от любовника, бродившего по пляжу при полном параде, так, что хоть сейчас на обложку очередного глянцевого издания или же на красную ковровую дорожку, чтобы премию получать или официально представлять своё творение, он даже не подумал переодеваться, выбираясь из дома. Оборвав разговор с Челси, он моментально кинулся в прихожую, ухватил ключи от машины и отправился на поиски. Какое счастье, что интуиция не подвела, а Илайя обнаружился в одном из баров, живой и невредимый, не попав по неприятной традиции в очередной переплёт. – Откуда бы ей взяться? – Не забывай, кто мои родители и рядом с кем я провёл свои детские годы. Иногда кажется, что меня уже ничто не сумеет удивить. Достаточно только вспомнить фамилию родственников, да и свою тоже, как моментально позабудешь, что являет собой удивление, потому что удивляться реально нечему. Мы, помнится, говорили с тобой о родителях. И неоднократно, но... – Что? – Знаешь, наверное, тебе следует порадоваться, что твоим воспитанием занималась не мать, а тётка. Она, несомненно, родной человек. Но мама и тётя никогда не станут синонимичными понятиями. Мои тётушки – те ещё суки, вцепившееся в наследство бабушки, как оголодавшие после диеты вгрызаются в пирог. Если бы меня воспитывала одна из них, я бы полез в петлю. Но иногда я вспоминаю о методах воспитания Симоны. Тогда же прихожу к выводу, что тётка могла на фоне матери выглядеть намного выигрышнее. С матерью ты тоже не особо ладишь, тем не менее, продолжаешь искренне верить, что Агата куда хуже Рут. У меня нет таких отговорок, приходится мириться с реальным положением вещей. – А Челси? – Достойный преемник четы Эган. Их гордость, их надежда, их свет в окне. Не то, что потерянное младшее поколение. – Почему ты не удивлён её поступком? – Ответ тот же. – Привычка? – Она самая. У нас нереальные отношения. Мы можем жить в мире и согласии, но чаще скандалим и ненавидим друг друга. Она становится незаменимым союзником в моменты, когда у меня проблемы, но когда я счастлив, нам лучше держать нейтральную позицию в отношениях. Челси, конечно, умеет быть милой, но только до тех пор, пока чувствует потенциальную выгоду в таком распределении сил. И ты на своём примере убедился, насколько она умелый тактик, стратег и профессиональная сволочь. Песок тихо шуршал под подошвами ботинок. Воздух был ещё тёплым и как будто немного густым. Илайя старался не думать о сегодняшнем происшествии, отодвинуться от него на приличное расстояние, постаравшись переключиться на нечто более приятное и красочное. Взрастить в себе романтичное настроение, посмотреть на небо, загадать пару желаний на падающую звезду... На самом деле, пляж не мог это самое настроение не пробудить. Он идеально подходил для прогулки. Неторопливые шаги, тихий разговор, стремление отвлечься от повседневности, послушать шум воды, проникнуться происходящим, почувствовав себя максимально счастливым, свободным от проблем любого рода. В мечтах Илайи разгорались костры, был горячий песок, мороженое в сахарных рожках, разговоры о далёких странах, которые можно посетить... И никаких проблем. Вообще. Ни единой, даже фрагментарно. В реальности же у него были только проблемы, рефлексия и желание заиметь машину времени, чтобы вернуть всё на стартовые позиции. Алкоголь присутствовал в крови, но сегодня, кажется, отказывался действовать вообще. И по минимуму, не заикаясь о максимуме. Голова не кружилась, тошнота к горлу не подкатывала, мысли оставались чистыми и не путались между собой. Поразительная упорядоченность. Вот бы такими стойкими оставались воспоминания радостные, а не отвратительные. Хочешь запечатлеть счастливые моменты, а они через определённое время стираются, ничего от себя не оставляя. Желаешь поскорее избавиться от воспоминаний болезненных, а они лезут изо всех щелей, не позволяя освободиться, только сильнее связывая по рукам и ногам. – И всё-таки мне сложно мириться с такой правдой. Она... – Давит? Заставляет чувствовать себя ничтожеством? Ненавидеть себя? – Трижды да. – Не сомневался в этом. – При этом Челси не упустила случая сказать, что мои слова причинили бы тебе боль. – Что за слова? – спросил Ромуальд, набросив на голову капюшон. – Предположение об исчезновении с горизонта. Вдруг я действительно заберу полученные деньги и уеду в неизвестном направлении, чтобы больше никогда не вспоминать историю знакомства с вашей семьёй. – Фактически, побег? – Вроде того. – Попробуй. – Сбежать? – Да. – Нарочно меня к этому подталкиваешь? И какие цели преследуешь? – Планирую наглядно продемонстрировать, что далеко ты не уедешь. Когда хочешь найти человека, и из-под земли его достанешь. Если действительно хочешь это сделать, а не рассуждаешь в теории. – Надо полагать, моё исчезновение не пройдёт незамеченным? – Нет. – Кто будет меня вытаскивать из-под земли? Госпожа продюсер, решившая, что я недостаточно вложил в постановку? Или ты? – Сам как думаешь? – Мне хотелось бы думать, что правильным окажется второе предположение, но возможно всё. – Мои родственники обычно не хватаются за тонущие корабли. Когда человек перестаёт приносить им пользу, они вышвыривают его из своей компании и из своей жизни. Челси может отправиться на поиски только в том случае, если ты внезапно решишь сорвать ей спектакль, съёмки клипа или запись в студии. Но если ты не подпишешь контракт на второй сезон и уйдёшь из состава, она помашет на прощание и обратит взор в сторону талантливого дублёра, который станет членом основного состава. Дело с концом. – Не знаю, как воспринять это высказывание. – Почему? – Порадоваться, что с первого раза выбрал правильный ответ. Оскорбиться за сравнение с тонущим кораблём. Обидеться на фразу, гласящую, что меня очень просто заменить в составе. Вариантов много. – Меня тоже легко заменить, – хмыкнул Ромуальд. – Это относится к нам обоим. Да и вообще ко всем актёрам, независимо от того, насколько они близки к семейке Эган. Мне достаточно оступиться однажды, чтобы вылететь из состава. Наверное, они думают, что меня такие перспективы пугают. – Не пугают? – Мне плевать. Я согласился на роль больше, чтобы отвязаться от родственников, а не из-за жажды признания с их стороны. В детстве похвала, конечно, имела для меня огромное значение, хотелось быть любимым сыночком, но с годами пропасть между мной и родственниками росла. Приходило понимание, что такого эпитета в свой адрес я никогда не получу. Эган по фамилии. По крови, потому что экспертиза наверняка покажет максимальный процент родства. Но, скажем так, не по духу. Мне не нравятся их ценности, однако... – Ну же. – Люблю тратить их деньги. А кто не любит? – Ромуальд усмехнулся. – Сломать систему? После того, что сегодня услышал, как-то не хочется прикасаться к гонорару и тратить его, в общем-то, тоже. – Отдай мне. Потрачу я. – Хочешь? – Действительно от них откажешься? – Почему нет? – Илайя вновь остановился и позволил себе посмотреть собеседнику в лицо. – При таком раскладе меня не будут угнетать условия получения гонорара. И осознание, за что именно мне заплатили. – Заплатили тебе за выходы на сцену. За улыбки в камеру, и в моменты, когда тебе плохо – тоже. Есть камера – должна быть улыбка. За невероятное терпение во время репетиций, когда за спиной шушукаются коллеги, а режиссёр придирается к мелочам. За отсутствие усталости и демонстрацию любви к песням, которые ты сотни и тысячи раз уже пел, но придётся повторить эту процедуру ещё столько же. За отсутствие тайн личной жизни. За общение с человеком, который собирался превращать твоё восхождение по творческой лестнице в ад. За умение выстоять в этом противостоянии. И, может быть, самую малость, приплатили за мою потенциальную влюблённость. – С чего ты взял? – Челси не могла знать наверняка. Она же не следила за мной. И не имела представления, кого я увидел в клубе. Это мог быть абсолютно любой человек. К тому же... – Что? – Я не джентльмен, видимо. – Относительно? – Они предпочитают блондинок, а я, сколько себя помню, отдавал предпочтение людям другой масти. Шатены, шатенки, брюнеты, брюнетки. Наплевать на пол, в общем-то, но цвет волос – тёмный однозначно. До определённого момента люди схожего типажа оставляли меня равнодушным. Челси это знала, но ставку всё равно сделала на тебя. И ведь не прогадала, что удивительно, но нисколько меня не огорчает. Илайя бросил пиджак на песок, давая понять, что на этом месте стоит сделать привал, а не бродить бесцельно дальше. Ромуальд не противился, без лишних вопросов приземлился на представленную вещь. Набрал в ладонь песка, пока ещё сохранившего тепло, потому крайне приятного на ощупь. – Есть ведь ещё что-то, о чём ты хочешь поговорить, да? – продолжил Илайя. – Есть. – А где же увиливание и попытка уйти от ответа? – Не вижу в этом смысла. У нас ведь вечер откровенных разговоров. Не так ли? – Так, – согласно кивнул Илайя. – Примроуз. Давно она тебя достаёт? – С той самой съёмки, когда ты не положил ладонь ей на талию. Я не могу назвать эти послания угрозами. Они не портят мою жизнь основательно, но приятного в них тоже нет. Вопросы довольно провокационного содержания, откровенные намёки, оскорбления, ну, и замечания на тему моего морального облика. Всё то, что уже доводилось слышать от других, потому не новаторство, а, скорее, стремление копировать мастеров своего дела. – Сегодня... – Шлюха должна умереть? Это, пожалуй, можно расценить, как угрозу. Я не думал о содержании письма. Так уж получилось, что в сочетании с признанием Челси оно произвело на меня неизгладимое впечатление, потому не получилось удержать эмоции под контролем. Но, правда... Оно не стоит внимания. – Думаешь? – Да. Ромуальд пересыпал песок из одной руки в другую. Крупинки слегка царапали кожу. Мысли крутились вокруг признания о письмах. Ему эти угрозы не казались такими уж невинными. Наверное, сказывался опыт прошлого и собственные поступки, не подходящие под определение благородных. Он чувствовал, что у Прим нет никаких ограничений. Ещё немного, и от угроз она перейдёт к реальным действиям. Неизвестно – каким, но это точно не будут нежные уговоры. Если сейчас она позволяет себе подобные высказывания, то со временем способна перейти на более внушительные методы. Пойти по его стопам. Вот только её вряд ли изнутри раздирают противоречия. Она не балансирует на грани между ненавистью и любовью, как когда-то было с ним. Она способна пойти до конца, если эту инициативу не остановить, вовремя указав, где место обычной единицы актёрского состава. Есть определённые пределы, за которые ей лучше не выбираться, если так дорожит своей шкурой. Ну, и карьерой тоже. Мерзкий, грязный шоу-бизнес, где за яркой картинкой скрывается неприглядная оборотная сторона. Увидеть её на начальном этапе суждено далеко не всем. Находятся те, кто соблазняется, а потом ходит в ужасе, осознав, в полной мере, в какую пропасть прыгнул по собственному желанию. Гуляйте, принципы. Пора распрощаться со своими светлыми, наивными, полудетскими мечтами, взглянув правде в глаза. Приходится принимать к сведению, что манящие огни – это не всегда исполнение мечты. Иногда, напротив, тотальное разочарование. Если Прим уже сейчас считает себя главной героиней в пьесе под названием жизнь, где все остальные обязаны прислуживать королеве, забывая о себе, то придётся оказать содействие и продемонстрировать истинное положение вещей. Всегда находится человек, не имеющий желания одобрять такой сценарий, вносящий свои коррективы и нисколько не жалеющий о проделанной работе. Таким человеком собирался стать Ромуальд. – Поедем домой? – спросил он, высыпав песок и отряхнув руки. – Может, ещё здесь побудем? – Тебе этого хочется? – Естественно. – Тогда побудем. Нам ведь некуда спешить, правда? – Ну да, – Илайя усмехнулся. Вода тихо шелестела в отдалении, ветерок оставался всё таким же мягким и ласкающим. Покидать пляж Илайе действительно не хотелось. Во всяком случае, не сейчас. Насколько он ненавидел толчею в дневное время, когда на пляже собирается огромное количество народа, бегают дети, мелькают купальники, взгляд то и дело цепляется за флаконы с молочком для защиты от ультрафиолетовых лучей, настолько же проникся ночным, пустынным пляжем. А ещё думал о том, что мороженое действительно было бы очень кстати. Уронить одно из них на песок, изобразив неуклюжесть и покуситься на порцию Ромуальда, откусывая от неё с невинным видом. Вряд ли бы это осталось незамеченным, не произведя никакого эффекта. Илайя усмехнулся и опустил голову. Волосы занавесили лицо. Конечно, выражение его и так никто разглядеть не мог. Но Илайя и не задумывался о целесообразности своего поступка, делая это больше по привычке. Ему сложно было признавать собственную зависимость от отношений и то, насколько он в них влип. Как муха влипает в каплю янтаря. На первых порах ей кажется, что всё несерьёзно, а потом янтарь густеет и застывает. Вырваться из него реально, только пожертвовав определённым количеством лапок, а без потерь – никак. Таким вот янтарём для него были отношения. Может, сказывалось отсутствие опыта в прежние годы, может ещё какие факторы. Хотя Илайя сомневался, что длинный послужной список способен облегчать задачу. Редко когда одни отношения копируют другие, если только нарочно не выбираешь для себя людей, максимально похожих друг на друга. У него такой возможности точно не было, поскольку людей, способных сравниться с Ромуальдом, в его прежнем окружении, не наблюдалось. Дурацкое имя, максимально приближенное к книгам, вполне возможно, выбранное на основании любви к английскому драматургу. Достаточно мерзкий характер, оправданный не самым приятным окружением, сформированный, вероятно, им же. Некоторые выходки, от которых глаза на лоб лезут. Мизантропия в комплекте с неожиданно огромным количеством нежности, направленной в сторону человека, находящегося поблизости. Казалось бы, полные противоположности, будто две разных личности, живущих в пределах одного тела. Но это единый характер, преподносящий периодически сюрпризы. Илайя едва заметно вздрогнул, почувствовав, как Ромуальд перебрался ближе к нему, пальцы осторожно тронули пряди, отводя их от лица. Губы прикоснулись к виску, оставляя невесомый след. Ромуальд зарылся носом в волосы, ничего не говоря. Даже не пожаловался, что они пропитались табаком, а этот аромат точно не входил в десятку его любимых запахов. Но Ромуальд, кажется, сейчас таким мелочам вообще значения не придавал, сосредоточившись на чём-то другом. Илайя чувствовал, что напряжение, порождённое общением с Челси и тайной, открывшейся ныне, всё ещё продолжает висеть между ними, несмотря на то, что разговор вроде бы прошёл успешно, секретов не осталось, а акценты расставлены там, где им самое место. – Я никому не позволю... – прошептал Ромуальд. – Что именно? – Отобрать тебя у меня. – Разве кто-то покушается? – Это пространное высказывание. Не обращай внимания, – Ромуальд улыбнулся. – Просто хотелось сказать это, чтобы ты знал. И не сомневался. И не думал о словах моей сестры. Меня не волнует, что она планировала, включая тебя в основной состав, и какие цели преследовала. Тебя это тоже волновать не должно. Вообще. Никогда. Губы повторно скользнули по виску, прикасаясь едва ощутимо, практически невесомо. Илайе вновь вспоминались собственные мысли о кострах, горящих на песке, о липких от мороженого пальцах, о поцелуе с привкусом молока и фисташек. А в том, что Ромуальд взял бы себе такое мороженое, сомневаться не приходилось. Он повернулся, но не стремительно, будто собираясь сломать Ромуальду нос своими неосторожными, порывистыми действиями, а медленно. Позволил подушечке большого пальца скользнуть по подбородку, коснуться уголка рта, погладив. Вероятно, ему следовало наслаждаться этой медлительностью, и он старался играть по чужому сценарию. Первые минуты две, а потом терпение его приказало долго жить, и он сам подался ближе, впиваясь в рот Ромуальда поцелуем, цепляя капюшон и сдёргивая его с головы. Запустил ладони в волосы, прихватил зубами нижнюю губу Ромуальда. «И тебя тоже никто у меня не отнимет». Подчиняясь чужим действиям, он откинулся назад, опускаясь на тёплый песок, продолжая хвататься за полы одежды Ромуальда. Он боялся выпускать ткань из пальцев, словно от этого зависело очень многое. Наверное, для него именно так всё и было. Ему хотелось ощущать присутствие Ромуальда рядом, ни на секунду не разрывая поцелуя, не теряя тактильного контакта. Звёзд с неба не падало, но его мечты об идеальном свидании сбывались с небольшими поправками на реальность. Никакого мороженого и костров. Промежуточный этап благополучно пропущен, чтобы сразу перейти к поцелую. А лучше – поцелуям. Если бы не они, то всё походило бы на детские забавы. Щекотка, от которой он хохотал и старался увернуться, но вновь и вновь оказывался в руках Ромуальда. И наушники, вновь разделённые на двоих, когда можно лежать на остывающем берегу, держась за руки и слушая нечто определённое, ставшее их общим за время пребывания в Норвегии. И стремление влезть в воду, не закатав предварительно штанины. И совершеннейшая блажь, когда они, впав на время в детство, играли в догонялки, бегая по пляжу. Падали на песок, смеясь, моментально становились серьёзными и вновь целовались. – Никто и никогда, – шептал Ромуальд. – Никто и никогда, – вторил ему Илайя, цепляясь пальцами за плечи, будто боялся не устоять на ногах и упасть, хотя уже это сделал. – Никто. Никогда.