Милый Мако.

Макото тяжело дышал, его запястья по-прежнему были крепко зажаты в руках Соске. Их тела почти слились в одно, между ними оставалось всего несколько сантиметров воздуха, натянутого, как струна. Макото дернулся, снова пытаясь вырваться. И тогда Соске, срываясь на инстинкт, резко опустил голову и вгрызся в его губы в поцелуе, полном злости, отчаяния и желания. Поцелуй был грубым, требовательным, почти болезненным. Соске держал Макото за запястья, не давая ему оттолкнуться, навязывая свою волю. Макото замер на мгновение, ошеломленный внезапностью происходящего. Всё внутри него металось: злость, обида, удивление… и ответное пламя, от которого невозможно было сбежать. Он застонал в поцелуе, дернулся ещё раз, но сопротивление таяло, как снег под пламенем. Его губы дрожали, но уже отвечали на грубую настойчивость Соске, захватывая, вцепляясь, требуя. Соске почувствовал это и, будто одурев от победы, углубил поцелуй. Его хватка стала ещё крепче, пальцы сжали запястья Макото до боли, но тому было всё равно. Только они. Только жар, бьющий в виски. Только это странное чувство, переворачивающее весь мир. Их дыхание смешивалось, поцелуй был жадным, неровным, полным сдержанной ярости и нескрываемой страсти. Наконец, Соске оторвался от его губ, тяжело дыша. Лицо его было напряженным, глаза — затуманенными. Макото смотрел на него широко раскрытыми глазами, губы были припухшими, на щеках горели алые пятна. — Чёрт… — выдохнул Соске, всё ещё держа его за руки. — Что ты со мной делаешь… Макото не ответил. Он сам не понимал, что происходит. Он только знал одно — пути назад уже нет. Соске тяжело дышал, его лоб почти касался лба Макото. Он наконец отпустил его запястья, но Макото не сделал ни шага назад. Их тела всё ещё были слишком близко. Макото прижал руки к груди, словно защищаясь, его взгляд метался — то в глаза Соске, полные тяжёлого желания, то куда-то в сторону, пытаясь найти спасение. Его разум кричал: Беги! Но сердце… сердце хотело остаться. — Почему ты не сопротивляешься? — хрипло спросил Соске, в его голосе сквозило почти отчаяние. Макото сжал кулаки. — Потому что… — он запнулся, опуская голову, — я… не хочу… Эти слова прозвучали еле слышно, но Соске услышал их. И это было, будто удар молнией. Секунду он стоял в замешательстве. Его пальцы подрагивали от желания снова коснуться Макото. Но он понимал — если сейчас пересечет границу, возврата не будет. Макото поднял голову. Его глаза были полны слёз, которые он яростно сдерживал. Он дрожал, но стоял, не отступая. — Я не понимаю, что со мной происходит… — прошептал он. Соске осторожно протянул руку и коснулся его щеки. На этот раз его прикосновение было мягким, трепетным, почти нежным. — И я тоже, — тихо сказал он. Макото вздрогнул, но не отстранился. Его тело трясло от внутреннего напряжения, от борьбы между желанием поддаться и страхом потерять себя. — Я ненавижу тебя, — шепнул Макото, но его голос дрожал, а глаза горели. Соске горько усмехнулся. — Тогда покажи это, — выдохнул он. Макото рванулся к нему, не выдержав. Он вцепился в футболку Соске, будто пытаясь оттолкнуть… но вместо этого притянул ближе. Их губы снова слились в поцелуе — яростном, полном боли, страха, желания. В этом поцелуе было всё: борьба, предательство, жажда, слёзы. Их тела боролись. Их сердца кричали. Но в этом хаосе Макото впервые почувствовал что-то странное: освобождение.