Сойка: Возрождение Легенды

POV Китнисс       - Я, Хеймитч Эбернети, принимаю тебя, Китнисс Эвердин, в жены. Обещаю любить и уважать, заботиться о тебе, быть верным и преданным мужем, быть с тобой в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии. Обещаю хранить нашу любовь до конца своих дней и быть для тебя другом, семьей, опорой и крепким плечом, пока смерть не разлучит нас. – Эбернети с особым удовольствием надевает на мой безымянный палец красивое обручальное золотое кольцо, после чего подносит мою руку к своим губам и нежно целует. Улыбка ни на секунду не сходит с его лица. Он очень счастлив.       - Я, Китнисс Эвердин, принимаю тебя, Хеймитч Эбернети, в мужья. Обещаю быть тебе верной и любящей женой, всегда заботиться о тебе и наших будущих детях, и хранить нашу любовь до конца своих дней. Обещаю делить с тобой все радости и печали, поддерживать тебя в твоих начинаниях и всегда быть рядом, – я смотрю в эти бездонные, родные глаза и не могу отвести от них свой взгляд. Я нашла в них то, что никогда не смогу забыть – заботу, безоговорочное доверие и поддержку, доброту, нежность, желание, любовь. Я вижу в них себя, вижу в них своё отражение. Мы с Эбернети и правда очень похожи и я ни на секунду не сомневаюсь в правильности своего решения навеки связать себя с ним.       Когда я сгорала заживо от кошмаров и воспоминаний, а ужасы арены преследовали меня во сне и наяву и сжигали дотла в адском огне, оставляя от меня один лишь пепел, единственный кто всегда был рядом, держал за руку и вырывал меня из лап ночных чудовищ был Эбернети. Этот матерый, упрямый, саркастичный, а порой даже грубый мужчина, оказался самым верным и преданным. Он собрал пепел, что от меня остался, все кусочки и осколки, склеил, перемешал, соединил в единую массу и помог мне вырваться из пучины нескончаемого кошмара, возродиться из пепла. Он помог мне не сдохнуть тогда, на арене. Дважды. И он остался со мной после, помог выжить, спас и не дал мне свихнуться.       «Ты лучшее во мне, Китнисс, и ты побуждаешь меня становиться еще лучше изо дня в день. Ты заставила меня снова почувствовать себя живым и нужным» – как-то сказал мне Эбернети, и эти слова тронули меня до глубины души и навсегда отпечатались в моей памяти.       Обменявшись кольцами, мы берем друг друга за руки.       - В таком случае, властью данной мне, объявляю вас мужем и женой, – мэр Андерси мягко улыбается. Он всегда ко мне хорошо относился, не знаю, была ли тому причиной моя дружба с его дочерью Мадж или, быть может, гибель моего отца в угольных шахтах Двенадцатого, но факт остается фактом.       В попытке избежать шумихи и лишнего внимания касательно наших отношений, мы с Хеймитчем, решаем заключить свой брак просто, тихо, без особых торжеств по данному поводу. Мистер Андерси относится к нашей просьбе с пониманием. Он сам проводит обряд бракосочетания.       - А теперь, дабы подтвердить любовь и искренность ваших намерений, прошу, скрепите ваш союз поцелуем, – мэр Андерси разводит и сводит руки. Наши тела, копируя этот жест, сближаются. Эбернети привлекает меня к себе и обнимает крепко, но в то же время очень бережно.       - Я люблю тебя, миссис Эбернети, – глаза в глаза, душа в душу.       - А я люблю тебя, мистер Эбернети, – наши губы соединяются в долгом, сладостном поцелуе.

***

      Боль настигает меня неожиданно и беспощадно – сначала тупая и тянущая, потом острая и нарастающая. Я чувствую как земля стремительно уходит из под моих ног. Хеймитч реагирует молниеносно, вовремя подскакивает ко мне и, обняв за талию, не позволяет мне упасть.        - Китнисс, родная, что с тобой? – в его голосе тревога.       - Что-то не так, – я сдавленно выдыхаю, – мне очень больно. Ребенок, он…, – слова застревают в горле, и прежде чем я успеваю договорить, мои легкие раздирает от надрывистого крика, – …он хочет родиться. – Меня начинает трусить, жуткая боль пронзает меня где-то в области живота грозя разорвать тело на части. Чувствую как по ноге стекает что-то горячее. Полагая, что у меня отходят воды, наклоняюсь чтобы проверить свое предположение. Задираю подол платья, и судорожно сглатываю когда вижу, как по моей ноге ручьями струится кровь. – Что-то не так. Хеймитч, что-то не так с ребенком, – судорожно сглатываю и чувствую как сдавленные рыдания начинают душить меня. – Сделай что-нибудь… умоляю, спаси его.       - Все будет хорошо, солнышко. С тобой все будет хорошо, обещаю! – Эбернети нагибается и бережно поднимает меня на руки.       Хеймитч спешно отвозит меня в больницу. Всю дорогу до больницы, он говорит мне какая я сильная, как он меня любит и что со мной обязательно будет все в порядке. Он рядом, целует в висок, гладит по голове как маленькую, успокаивает и уговаривает меня потерпеть. Мужчина ни на секунду не отпускает и не отходит от меня, а я прижавшись к его груди, тихо плачу, а иногда, когда боль снова настигает меня, истошно кричу изо всех сил сжимая его руку.       Я не знаю наверняка сколько времени проходит но, на протяжении следующих нескольких часов, я испытываю столько боли, сколько не испытала на арене. Игры ничто, по сравнению с этим.       Роды проходят тяжело. Адская тянущая и распирающая боль вперемешку с неведением, тревогой и сильными переживаниями за жизнь нашего ребенка, мешают мне сосредоточиться на словах врача. О том, что со мной и ребенком что-то не так, я узнаю из обрывков фраз сказанных по неосторожности медсестрой. Я не слышу всего, но мне удается уловить смысл: ребенок слишком большой и не может пройти через родовой канал и что-то о сильном кровотечении.       - Ребенок… что с ним? – кажется, будто эти слова произношу не я, а кто-то другой. Я словно в бреду. Боль накатывает волнами. Я делаю над собой последнее, нечеловеческое усилие и, собрав остатки сил, которые стремительно меня покидают, тужусь, стараясь выдавить из себя это драгоценное, долгожданное бремя, но у меня ничего не выходит.       - Китнисс, все хорошо, – врач успокаивающе сжимает мое плече. – Слушай только меня. Поняла? – я киваю, доктор Дэвис улыбается. – Сейчас я сосчитаю до десяти и ты, на время, уснешь. Хорошо? – я снова киваю. Я хочу находиться в сознании, но у меня больше нет сил терпеть эти адские муки. Ассистентка вводит мне иглу с препаратом и я ощущаю неведомое тепло растекающееся по венам. Доктор Дэвис начинает отсчет: – Раз, два, три, – яркие лампы над моей головой ослепляют меня, – … четыре, пять, шесть, – лица окружающих меня людей расплываются. Пытаюсь сфокусироваться, но у меня ничего не выходит, – … семь, восемь, – мысли начинают хаотично кружиться в моей голове, – девять, десять …спи.        Из-за Игр, я никогда не хотела заводить детей, но Игр больше нет и сейчас, как никогда прежде, я хочу этого ребенка. И мне очень страшно от того, что с ним может что-то случиться. Эта тревожная мысль последней проносится в моей голове прежде чем свет меркнет перед моими глазами. Я падаю в бездну. Темнота поглощает меня. Целиком.

***

      Отчуждение. Такое странное чувство. Я все еще в этой комнате, но в то же время меня здесь больше нет. Я парю где-то в воздухе, смотрю со стороны на себя, на безмятежно лежащее на операционном столе тело, на алую лужу крови под ним и на врачей фиксирующих время моей смерти.       В тот самый миг когда в этой комнате раздался первый настойчивый крик моего сына, я испытала легкость и то самое чувство отчуждения. Будто нить связывающая меня с этим грешным миром, разорвалась, отпустив меня раз и навсегда. Я больше ничего не чувствую. Нет ни боли, ни сожаления. Я где-то далеко.       Сквозь время и пространство я все еще слышу крик своего ребенка, переплетающийся с другим гортанным, преисполненным болью и ненавистью криком мужчины. Хеймитч вопит словно буйное, раненное животное, находящееся на пороге неминуемой гибели. Он крушит все вокруг: больничную мебель, стеклянные двери и перегородки, разбивает руки в кровь, но никто даже не пытается помешать ему, остановить его или вразумить. Доктор Дэвис стоит рядом и молча наблюдает за Эбернети.       - Почему она?! – орет мужчина. – Она ведь так молода! – его голос срывается, уступая место глухим надрывистым рыданиям. В нем совсем не остается сил.       Врач в попытке успокоить его, начинает что-то говорить, но до меня доносятся лишь обрывки фраз: «Мы сделали все, что могли… ребенок в порядке, но она потеряла много крови… ее сердце не справилось… мои соболезнования». Эбернети не желает слушать никого. Он отказывается верить в то, что меня больше нет.        Проходит еще некоторое время, прежде чем его пускают ко мне. Попрощаться.       Он стоит рядом. Молча смотрит. Долго. Казалось бы проходит целая вечность и он превращается в бездыханное бетонное изваяние, но маленький сверток лежащий у него на руках, начинает ворочаться и недовольно кряхтеть. Это приводит мужчину в чувства.       - Маленький, – Хеймитч наклоняется к свертку и целует его с такой нежностью, на какую он только способен. – Попрощайся с мамочкой, сынок, – и с этими словами, Эбернети аккуратно кладет ребенка на мое пустое тело.        Мой малыш – крупный, красивый мальчуган с темными волосами и синими бездонными глазами. Он смотрит на меня не мигая. На меня парящую где-то далеко. Видимо он чувствует отсутствие теплых материнских рук, которые должны обнимать его, губ, призванных целовать его и голоса что должен петь колыбельные, потому, что в следующую секунду, комната наполняется тоскливым, душераздирающим детским плачем. Этот звук, такой пронзительный и настойчивый, что я начинаю ощущать вполне плотский дискомфорт: уши режет, глаза начинает щипать, а тело сжимает неведомой силой, будто многотонная каменная глыба вдавливает меня в недра земли. Мне становится больно физически – грудная клетка готова взорваться. Стук. Другой. Горячая, подобно вулканической лаве слеза, скатывается по моей щеке. Стук. Еще один. Меня распирает изнутри. Датчики, молчавшие целую вечность, улавливая мое внутреннее колебание, начинают слабо пищать. На мониторе появляются какие-то цифры, а ровная полоса сердечного ритма ломается, напоминая горный хребет. Стук. Стук. Стук. Этот пронизывающий до глубины души детский крик, вырывает меня из лап тьмы, обратно к свету. К жизни. На поверхность. Из бездны.       Вдох. Выдох.

***

      Я открываю глаза. Яркий солнечный свет неприятно светит в лицо, ослепляя меня. Щурюсь. Осматриваюсь. Это маленькое, но чистое и вполне уютное, светлое помещение. Я в больничной палате.       Рядом с моей кроватью, в кресле спит мой муж. И хотя мужчина выглядит вполне безмятежно и расслабленно, но на его лице отпечаталась вселенская усталость. Он хмурится во сне. На его груди лежит все тот же крошечный белый сверток. Хеймитч бережно обнимает его.        Пытаюсь сесть на кровати. Волна боли накатывает на меня, накрывая с головой. С моих пересохших, потрескавшихся губ, срывается слабый стон.       - Китнисс, – Эбернети просыпается и с минуту с неверием смотрит на меня будто перед ним видение которое он боится спугнуть, будто он еще не отошел ото сна. Потом, придя в себя, поднимается с кресла и подходит ко мне. – Малышка, ты вернулась ко мне, – его лицо приближается к моему, и я ощущаю нежный поцелуй на своих губах. Я снова чувствую себя живой. – Я думал, что потерял тебя.       - Так просто ты бы от меня не отделался, мистер Эбернети, – мне даже говорить сейчас больно, но я делаю над собой усилие. – Мы только поженились. Как насчет «долго и счастливо»? – хриплый смешок срывается с моих губ.        - Солнышко, я так люблю тебя, – мужчина улыбается и снова целует меня. – Я сделаю все, что ты только пожелаешь. Только будь рядом.       - Всегда.