Прочь из моей головы

Глава 2. Дальше все скручивается, путается, переплетается. Чарльз абсолютно заворожен происходящим с ним, и он вливается в новое течение жизни так просто, словно был создан именно для нее, подогнан точно, до мельчайших деталей. Они ищут других мутантов, селятся в одном доме, обучают подростков, попавших к ним под крыло, и учатся сами – у них и друг у друга тоже, потому что видит Бог, им еще многому нужно научиться. Проходит неделя, и с каждым днем между ними всё становится ближе, крепче, правильнее. О сексуальном подтексте речи уже не заходит, но это им и не нужно - так кажется, по крайней мере, на первый взгляд. Эмоций, новых ощущений и без этого слишком много. С каждым днем обращение «друг мой» звучит с нарастающей искренностью. Они срастаются, как две половинки одного целого, словно каждый день в этой неделе идет за год, и Чарльз с удивлением осознает, что рядом с Эриком он чувствует себя по настоящему живым – каким ему не приходилось быть раньше. Это наивно и глупо, но он ощущает себя мальчишкой, который всю жизнь сидит в одной комнате, думая, что так и надо, так и живут, а потом вдруг впервые выходит на свет. Он был приличным сыном, заботливым братом, невесть каким бойфрендом, хорошим приятелем для многих и другом – для некоторых, но еще никогда он не был настолько ведущим и ведомым одновременно. В Эрике Ксавье видит собственное отражение, искаженное, лишенное того, что он привык в себе видеть, но обладающее качествами, которыми он сам никогда не обладал. Эрик – его противоположность, но они дополняют друг друга, точно детали одного паззла. Эрик жесткий, упрямый, озлобленный, он до краев наполнен холодной яростью. Эрик думал, что он один против всего мира, а теперь думает, что против мира есть только они, и Чарльзу этого недостаточно, но он, черт возьми, всё равно счастлив быть рядом. Хищная и ледяная улыбка Магнето при взгляде на Чарльза становится самой прекрасной улыбкой из всех, что ему когда-либо доводилось видеть. Душа Леншерра пугает Чарльза своей скрытой и наружной темнотой, злостью, неспособностью к компромиссам. Он жаждет войны и получит её совсем скоро, и Ксавье надеется на чудо, прозрение, на себя самого – на что угодно, лишь бы этого не случилось. Не ради себя и даже не тех, кто в этой войне неминуемо пострадает. Ради самого Эрика, по меньшей мере. Ради их дружбы. Ради всего, что они могли бы получить вместе и, как он надеется, непременно получат. Он похож на гребаное произведение искусства, думает Чарльз, пряча лицо в отворотах его кожаной куртки (они возвращаются на такси из бара, где праздновали очередную успешную работу с Церебро; уличные фонари бросают отблески на лицо Эрика, и он кажется Чарльзу очень красивым, хотя Ксавье, возможно, просто выпил слишком много, и мысли путаются, и ему вдруг очень, очень хочется снова его поцеловать). Он как будто высечен из камня, слишком совершенный, чтобы быть настоящим, вот только Ксавье видел, он знает, насколько живым рядом с ним может быть этот человек. Эрик мягко, будто боясь спугнуть, перебирает волосы у Чарльза за ухом, и Ксавье засыпает, убаюканный ездой, алкоголем и чужой близостью. Спустя месяцы именно это воспоминание будет лейтмотивом проходить через все его мысли, и именно оно, наравне с ледяной толщей воды, маленьким мальчиком, пытающимся сдвинуть рейсхмарку, и губами Эрика, касающимися его шеи, будет воплощать для него их совместное прошлое. Эрик открыт для него весь. Эрик не принадлежит ему, его вообще, наверное, тяжело удержать, но если бы Чарльза спросили, он бы ответил честно, что это – наивысшая степень обладания, что вообще была для них возможна. Даже Чарльзу не под силу вырвать друга из цепкой хватки войны, ярости, кипящей в нем, обжигающей, но он предпочитает об этом не думать. Просто потому что думать об этом – слишком страшно. *** - Пожалуйста, - говорит Чарльз. – Друг мой, пожалуйста, остановись. Он ведь знал, чем всё закончится. Видел, к чему приведет деструктивность Эрика, видел – и боялся признаться в этом себе самому. Пальцы до сих пор дрожат – проживать чужую смерть, как свою собственную, оказывается слишком больно и слишком страшно. А ведь он верил, наивный идиот, что сумеет остановить Магнето, потому что если не он – то кто еще? Себастьян Шоу мёртв, но этого Леншерру уже недостаточно. Никогда не было достаточно. Эрик молча качает головой. Жест едва заметный, почти невидимый, но Чарльз замечает. Он пытается найти отголоски сожаления в ледяном взгляде и не находит там ничего знакомого, ничего, что он был бы способен понять и разделить с Эриком на двоих. Всё происходит слишком быстро, чтобы запомнить и разложить по полочкам. Корабли, ракеты, испуганные возгласы за спиной, у Мойры сорванный криком голос, а Чарльз чувствует боль Эрика острее, чем свою собственную, потому что вот она, рвется наружу вместе с яростью и злостью, нужно лишь попытаться увидеть. А потом пуля входит в его тело, и мир взрывается ослепительной, дотла сжигающей вспышкой. Чарльз слышит крики – то ли чужие, то ли свои собственные, не разберешь, боль такая, что невозможно дышать, и каждый судорожный глоток кислорода до слез жжет внутренности. Вокруг него лица – они расплываются мазками красок на голубом полотне неба, и только одно лицо Чарльз видит четко, но он не хочет, проклятье, он в самом деле не хочет его видеть. Потому что слишком больно – и эту боль нельзя приравнять к физической. Я ведь люблю тебя, сукин сын, - думает Чарльз. Потому что если это – не любовь, то вряд ли она сильнее того, что разрывает сейчас его сердце на крохотные клочки. А у тебя когда-нибудь было сердце, Эрик? Леншерр плачет, гладит его по щекам перепачканными в крови пальцами, и Чарльз понимает – было. Есть. Мойра задыхается, потому что Эрик не умеет по-другому – ему не знакома сама концепция прощения, и всё, посягнувшее на его собственность, должно быть уничтожено, стерто в пыль. Это неправильно, и Чарльз вдруг понимает, что противоречий в них куда больше, нежели точек соприкосновения, и он, может, умрет прямо сейчас, у Эрика на коленях, но он должен позволить себе быть жестоким – потому что так надо, потому что иначе просто нельзя. - Это твоя вина, - говорит он, задыхаясь от боли. И почти не жалеет об этих словах, когда видит, как всё, что было ему дорого, утекает у него между пальцев – они уходят, у Эрика покрасневшие от слёз глаза, а Рейвен уже совсем не похожа на ту маленькую девочку, которую Чарльз много лет назад обнаружил в собственном доме. Этот выстрел не убил его, вовсе нет. Он просто не оставил в нем ничего живого.