Прочь из моей головы

Глава 3. В последнее время Чарльз предпочитает держать окна занавешенными. От резкого света болит голова, и тошнота накатывает с новой силой - реакция на лекарства, - так что большую часть суток он проводит в приятной темноте. Но сейчас окно распахнуто, а шторы отодвинуты в стороны. На улице уже стемнело, вечерняя прохлада проветривает затхлый полумрак комнаты, и Ксавье чувствует себя чуть лучше. - Будешь ужинать, Чарльз? – кричит Хэнк откуда-то с первого этажа. Дверь в комнату Ксавье закрыта, но голос у Зверя громкий, гулкий, и профессор морщится от его грубого звучания. Есть не хочется, но такие вот ужины в последнее время стали их своеобразной традицией – они мало разговаривают, а если и говорят, то на темы максимально отвлеченные, но всё-таки есть в этих посиделках что-то очень уютное и домашнее. Это совсем не то, чего Чарльзу хочется на самом деле, но он благодарен Хэнку за попытку. Он переключает один из множества рычажков в кресле, и то с мягким жужжанием разворачивается в сторону двери и едет к спуску у лестницы. Кресло – чудесное. С мягкими подлокотниками, удобным сиденьем и удивительно плавным, легким управлением оно в своем роде кажется настоящим шедевром. Хэнк постарался на славу. Вот только инвалидная коляска от перемены облика быть собой не перестала и не даёт забыть об этом ни на секунду ни Чарльзу, ни собственному создателю. Чарльз хмыкает, рассеяно гладя кончиками пальцев подлокотник, пока кресло съезжает по специально оборудованному спуску между этажами. Прошло не так много времени, мышцы в его ногах еще не успели видоизмениться, и он предпочитает лишний раз не опускать взгляд на собственные колени – слишком обычные, здоровые на вид, как будто он еще может подняться с ненавистного сиденья самостоятельно. В их обманчиво крепком виде ему не чудится ничего, кроме разочарования. Понадобится время, чтобы свыкнуться – так твердят ему все вокруг, а Чарльз не может представить, как вообще можно привыкнуть к чему-то подобному. Строго говоря, у Чарльза нет ни малейшего аппетита, а от одного только вида еды его изрядно мутит, но ужин он не пропускает почти никогда. Просто потому, что не представляет, как еще можно выразить свою благодарность Хэнку, бросившему всё ради ухода за ним, а еще потому, что знает, как Зверь переживает за него, когда он сутками сидит в своей комнате под замком. - Очень вкусно, Хэнк, - вежливо замечает Чарльз, отрезая от своей порции крохотный кусочек. – Должен заметить, что твои кулинарные таланты растут с каждым днем. Хэнк только смеётся в ответ: - Ну, раньше у меня не было возможностей практиковаться. Я ведь практически жил в мастерской. Обедал в кафетерии, ужинал фаст-фудом или еще чем придется. В моей старой квартире и кухни-то не было как таковой. - Выходит, у тебя прирожденный талант к готовке, - Чарльз сдержанно улыбается. - По крайней мере, от подгорелого омлета к лазанье ты эволюционировал на удивление быстро. - Рад, что вам нравится. Вы хорошо себя чувствуете? - Как всегда, друг мой. Прямо скажем, бывало и лучше, но и похуже тоже бывало. Ну а как продвигается твоё исследование? Хэнк, к его вялому удивлению, от этого вопроса выглядит смущенным. Раньше разговоры о сыворотке – его детище, - вызывали у Зверя приступы несвойственного тому самодовольства. Пускай неудачная с первой попытки, эта сыворотка была гордостью Хэнка, и тот мог говорить о ней часами. А сейчас вот – смущается. Странно. Ксавье даже не нужно читать его мысли – все переживания и без того написаны у Зверя на лице. Под пристальным взглядом Чарльза Хэнк мнется немного, а потом признается севшим голосом: - Вообще-то, я хотел поговорить с вами об этом, профессор. - Так говори, я внимательно слушаю. - Мне позвонили из Женевы, - признается Хэнк после очередной паузы. Чарльз молчит, давая ему время собраться с мыслями. – Там открывается новый институт генетических исследований, и мне предложили вступить в штат. Они хотят, чтобы я приехал до конца этой недели. У меня будет собственная лаборатория и достаточное финансирование, чтобы продолжить исследование сыворотки, но я… Чарльз смотрит на Зверя со всей теплотой, на какую способен. Хэнк, милый Хэнк. Он и так сделал уже куда больше, чем Ксавье когда-либо смел надеяться, так к чему вся эта неловкость? - Последнее, что бы мне хотелось бы сделать, - говорит Ксавье негромко. – Это запереть тебя здесь в четырех стенах. Я рад за тебя, Хэнк, правда. Уезжай. Со мной всё будет в порядке, ты же понимаешь. Зверь не понимает, конечно же. Потому что не может быть в порядке человек, неспособный самостоятельно принять душ, съездить за покупками или просто переодеться быстрее, чем за полчаса с лишним. Трех месяцев хватило, чтобы заново научиться этим и многим другим вещам, но это всё еще неловко, долго и выводит из себя осознанием собственной беспомощности. Черт возьми, Чарльз бы даже не мог сам посещать уборную, если бы Хэнк не оказался достаточно тактичен, чтобы заняться этой проблемой сразу после переделки инвалидного кресла. Но если сейчас упоминать об этом, хреново станет им обоим. Хэнк достает из кармана небольшой блокнот и протягивает профессору через стол: - Здесь номера телефонов нескольких агентств по уходу за людьми, у которых… ну, трудности с такими вещами. Плюс – информация, где заказать уборку дома и доставку продуктов на дом. Я взял на себя смелость поспрашивать отзывы и отобрать самые надежные предложения, так что затруднений быть не должно. - Это очень мило с твоей стороны. Спасибо. Правда, спасибо. Когда у тебя самолет? - Послезавтра рано утром. Профессор, вы не подумайте, я бы вас не оставил, если бы дело было только во мне, - у Хэнка виноватый взгляд, и через мощную фигуру Зверя сейчас как никогда отчетливо проглядывается тоненький и застенчивый мальчишка-ботаник, покоривший сердце Чарльза с первого взгляда. – Но эта сыворотка… я почти уверен, что если у меня получится, она сможет помочь и вам тоже. Ну, я имею в виду… вашим ногам, понимаете? Её состав должен быть… Хэнк смущенно, с отчетливым выражением вины на пугающем зверином лице, расписывает свои задумки по усовершенствованию старого материала для сыворотки, но Чарльз слушает его невнимательно, вполуха. Наверное, он просто не верит, что всё может быть так просто, и лекарство сможет вернуть ему здоровые, ходячие ноги. Наука способна на великие свершения, но надо уметь различать реальность и несбыточные фантазии. Хэнк – наивный идеалист, если думает иначе. Чарльз сам был таким раньше – очень давно, три месяца назад, хотя кажется, что с того времени прошла уже целая жизнь. Если он чему-то и научился за это время, то лишь тому, что подобные надежды – полное дерьмо. А дерьма в его жизни и без того предостаточно. *** Провожая Хэнка, он выслушивает многочисленные инструкции по поводу того, что и как делать в случае поломки автоматики в доме, отвечает на порывистые объятия, от которых трещат ребра, и получает еще несколько бумажек с номерами телефонов – новым номером Хэнка, его секретарши, приемной его института. Ученик превзошел учителя, - думает Чарльз с невеселой улыбкой. Он ведь сам хотел стать отцом для этих детей. Мудрым, заботливым, понимающим. Как так получилось, что один из них сам пытается его опекать? Впрочем, Хэнк хотя бы остался жив и остался верен своим идеалам. В отличие от некоторых других. За Хэнком захлопывается, наконец, входная дверь, и Чарльз, оставшись в пустом коридоре, устало массирует прикрытые веки подушечками пальцев. И что теперь делать? Самобичевание – полная ерунда и не несет никакого сакрального смысла, но когда теряешь всё и сразу – это всё, что тебе остается. Ксавье ухмыляется сам себе, вспоминая, как выглядели для него последние три месяца. Эрик, этот эгоистичный сукин сын, ворвался в его жизнь, перевернул там все с ног на голову, заставил его почувствовать себя живым и счастливым, а потом собственными руками разрушил всё и забрал куда больше, чем успел дать. Но про Эрика лучше не думать. Что почувствует человек из темной комнаты, впервые увидевший солнечный свет, если снова запереть его в помещении с заколоченными окнами? Чарльз уверен, что знает ответ. Он долго и бездумно пьет кофе на кухне, затем листает оставленную Хэнком записную книжку и вчитывается в названия компаний с заметками по бокам: у «Кэролс кэрринг» весьма трепетное отношение к клиентам, а в «Джентл ворлд» заместитель руководителя – мутант, и будет рад помочь «своему» человеку. Ксавье, по правде говоря, вообще не хочет никому звонить. Он тянет время до семи вечера. Пытается доказать сам себе, что может обойтись и без посторонней помощи, разбивает губу при попытке принять душ, лезет в шкаф за антисептиком и роняет аптечку на пол, после чего долго не может собрать все рассыпавшиеся по комнате упаковки. За этот день он несколько раз успевает расстроиться, успокоиться, разозлиться на себя самого, впасть в апатию и снова начать упиваться отвращением к собственной слабости. Поэтому когда кто-то вдруг звонит в дверь, Чарльз чувствует себя уже слишком уставшим, чтобы продолжать этот бессмысленный спор с собственной беспомощностью. Нужно не спорить, а просто преодолевать, верно? Он выкидывает в мусорную корзину вырванный из блокнота лист с телефонами сиделок и едет в сторону прихожей. Он почти уверен, что на пороге будут стоять очередные религиозные фанатики с брошюрками или, может быть, попрошайки другого рода, падкие на внушительный вид его дома. И если раньше Чарльз не упускал возможности беззлобно подшутить над такими людьми, внушая им чужеродные мысли или отваживая голосами в их головах, то сейчас он слишком устал даже для обыкновенной беседы. Поэтому распахивая дверь, он уже заранее готов попросить незваных посетителей удалиться. Вот только вежливое «Прошу прощения, но я не собираюсь давать вам денег» оседает у него на языке горьким привкусом, так и не высказанное. Вместо этого Чарльз молчит. Молчит долго, отстраненно думая, что надо бы, пожалуй, захлопнуть дверь, забаррикадироваться изнутри и больше никогда, никому, ни за что её не открывать. Но это, конечно же, было бы проявлением слабости. Сейчас не имеет значения правильность происходящего, но Ксавье не хочет делать то, что чуть позже сам же посчитает недостойным. И потому спустя нестерпимо долгую паузу (лишь бы ты сам сказал что-нибудь, дьявол, откуда мне знать, что ты вообще настоящий) Чарльз говорит: - Здравствуй, Магнето, - и не узнает собственный голос. Эрик всё такой же. Человек из его снов, высокий и широкоплечий, с внимательным, умным взглядом. Нет шлема и черно-желтого костюма, как в ночных кошмарах Чарльза, но вот глаза – глаза точно такие же. Ясные, смотрящие жестко и невозможно открыто. - Я могу зайти? – спокойно интересуется Леншерр, и от этой невозмутимости в его голосе Чарльз наконец-то выходит из ступора. И правильность происходящего очень быстро перестает его волновать. - А не отъебался бы ты? – он говорит это на выдохе и пытается захлопнуть дверь, но та застывает, не сдвинувшись ни на дюйм. Чарльз стискивает зубы. Очень хочется дать этому гаду по морде, а еще в груди всё сдавливает, так, что больно дышать. - Я хочу зайти, Чарльз, - всё так же хладнокровно качает головой Леншерр. – И я зайду. Но лучше пропусти меня сам, прояви благоразумие. Он говорит очень сдержанно и чеканит каждое слово. От звучания его голоса по спине невольно бегут мурашки, бегут – и замирают внизу позвоночника, где нет уже ровным счетом никакой чувствительности. Это отрезвляет куда сильнее злости при виде прошлого, незвано объявившегося на пороге, и Чарльз безразлично пожимает плечами. - Говори, что хотел, и проваливай. Эрик проходит в коридор между его креслом и стеной, едва вписываясь при этом в тесный зазор. Благо ему хватает такта не применять силы и не отодвигать коляску в сторону. Только тут Чарльз замечает объемную дорожную сумку, свисающую у Леншерра с плеча. Эрик следит за направлением его взгляда, но объясниться не успевает – Чарльз уже холодно кривит губы: - Да ты, как я погляжу, всё так же самонадеян. - Я собираюсь остаться с тобой. - И с чего ты, позволь спросить, вдруг взял, что у тебя получится? - Тебе нужна помощь, - Эрик пожимает плечами и как будто совсем не обращает внимания на злой отблеск в глазах бывшего друга, - и я собираюсь помочь. Так что да, я остаюсь. Можешь не говорить ничего, я знаю, что ты против, просто это уже неважно - он вдруг порывистым жестом опускается на колени, и его лицо оказывается совсем близко к лицу Чарльза. Дьявол, Эрик всё так же красив, как и раньше, целую жизнь тому назад, разве что сеть незаметных прежде морщинок на его лице стала чуть глубже. Чарльз невольно задерживает дыхание из-за трепетной осторожности, с которой Леншерр убирает с его лба за ухо прядь отросших волос, и изо всех сил старается не измениться в лице. У него, кажется, ни черта не выходит, и Эрик добавляет, чуть помедлив: - Я многое понял, Чарльз. И, знаешь, я очень по тебе скучал. Тогда Чарльз сильно, до обжигающей боли в костяшках, бьет его по лицу. Спустя пару минут Эрик уже стоит в гостиной и зажимает салфеткой кровоточащий нос. Чарльз смотрит на него молча – злости, излитой, почти не осталось, и её сменила глухая, давящая усталость. Черт, это так просто: внушить Эрику, что тот никогда здесь не был, что не знал Чарльза, что ни в чем перед ним виноват, и пусть уходит без оглядки. И не будет уговоров, бессмысленных споров, упреков, не будет всей этой неловкости, и Чарльза не будет кидать в жар от одного только взгляда бывшего друга, которого он должен, по идее, истово ненавидеть. Но это не выход, думает Чарльз. Не так. Не с Эриком. Да и ненависти, если разобраться, в нем никакой нет. Есть злость и обида – в том числе на самого себя, потому что не удержал, не сумел исправить, хотя прекрасно знал, к чему всё идет, - а еще разочарование, глупое, потому что он сам прогнал Леншерра в тот день на пляже. Только едкое «если бы» всё равно вгрызается в сердце, потому что: а если бы Эрик его не послушал? Если бы остался? Если бы понял, что еще не всё потеряно, и еще можно поговорить, понять, исправить? Теперь уже – вряд ли. Но если бы? Салфетка в руках Эрика окрашена алым, а сам Леншерр кажется абсолютно невозмутимым. Возможно, ожидал чего похуже. Наверное, Чарльзу в самом деле не стоило пускать его даже на порог. Эрик Леншерр – убийца, бескомпромиссный и жестокий. Он живет и дышит войной, и Чарльзу тяжело сопоставить эту весомую, слишком яркую грань его личности с тем, как важно для Эрика оказалось его прощение. Он упрямо смотрит куда-то мимо Леншерра и делает вид, будто всё в порядке. Ему до сих пор страшно поверить, что Магнето в самом деле вернулся. Этот страх иррационален, но избавиться от него не выходит. Выглядит это, наверное, жалко. - Успокоился? – интересуется Эрик, удостоверившись, что размахивать кулаками Ксавье больше не намерен. – Хорошо. Теперь слушай. Я не уйду, Чарльз, даже не надейся. Можешь думать обо мне, что хочешь. Можешь ругаться, кричать или снова пытаться драться – видит бог, я это заслужил, но я останусь с тобой и всё исправлю. Я помогу тебе, если ты позволишь. Ксавье всё же переводит на него взгляд. - О, ты мне уже помог, - смеется он. – Так помог, что вспоминать страшно. И поможешь еще больше, если снова и окончательно свалишь из моей жизни. - Тебе нужна помощь, Чарльз. А мне нужен ты. Не отрицай, ты сам прекрасно знаешь, что я прав. - Твои нужды меня не заботят. А мне от тебя нахрен ничего не нужно. - Ты не справишься один. - Так ты у нас теперь сестра милосердия? Приходишь на помощь всем страждущим или только тем, кого добить не успел? – Чарльзу кажется, что его голос вот-вот сорвется, но слова звучат, вопреки ожидаемому, глухо и тяжело, – премного благодарен, у меня есть Хэнк, и он вполне в состоянии помочь мне со всем, с чем я не справляюсь сам. Так что если у тебя в твоей гребаной сумке случайно не завалялась пара ходячих ног – проваливай отсюда прямо сейчас, или мне придется применить силу. Я, может, и калека, но вот это, - он прижимает пальцы к виску. – Всё еще при мне. Эрик только подается вперед, чуть прогнувшись в пояснице, и легко щурится: - Хэнка здесь нет. Я же не идиот, Чарльз. Хочешь использовать силу – давай, не тяни. Сопротивляться не стану. Однажды Чарльз уже видел такого Эрика. В вечер их знакомства, когда он, как последний придурок, прыгнул в ледяную воду за парнем, готовым умереть ради одной только идеи отмщения. Они целовались в этой же комнате, на этом же диване. Руки Эрика были у него под футболкой, его губы покрывали лицо Чарльза поцелуями, а сам Ксавье сжимал сильное, гибкое тело в объятиях и, как сейчас, не мог поверить, что это действительно происходит. Чарльз помнит этот вечер с удивительной четкостью, до мельчайшей детали, и в то же время так, будто это было не с ним. Тогда всё закончилось неловко и скомкано, едва начавшись. Между ними всё могло сложиться иначе, останься он тогда, но Чарльз почему-то отказался, струсив. Дурак, конечно. Хотя черта с два теперь разберешь, какие из ряда его решений были правильны, и какие - обернулись самой главной его ошибкой. - Ты без шлема, - в конце концов замечает Чарльз со всем возможным безразличием. Леншерр кивает: - Он мне не нужен. - В самом деле не боишься, что я залезу в твою голову? – и криво усмехается, потому что это ему, говоря по правде, нужно бояться: после убийства Шоу, этой невыносимой боли, после монеты, медленно проходящей через еще живой мозг. - Боюсь. То есть… мне не нравится сам факт того, что ты в любой момент можешь перевернуть всё в моей голове, но я тебе доверяю. И если ты считаешь, что в моих мыслях есть что-то, что тебе следует увидеть – начинай хоть сейчас. Не смотри так, мне действительно нечего от тебя скрывать, - в интонациях Леншерра пробивается что-то судорожное, резкое, и Ксавье отстраненно этому удивляется, хотя удивительного здесь, на самом-то деле, мало. – Я в самом деле хочу всё исправить, Чарльз. Очень хочу. Всё это смахивает на дурной сон. Один из тех, в которых взгляд у Магнето жесткий и злой, и ракеты замирают в воздухе за секунду до смерти, и Эрик не задумываясь меняет всё то, что Чарльз так хотел ему дать, что уже успел дать, на пустую возможность отмщения. В этих снах Чарльз за разом смотрит Леншерру вслед, зная, что они наконец-то достигли точки невозврата. Но Эрик снова здесь, он точно такой же, каким был до произошедшего на пляже, и это кажется Чарльзу чудовищной, невыносимой ложью. Будто бы точку невозврата можно было так просто стереть с уже заполненного листа. - Почему ты никак не можешь понять, что исправлять уже нечего? Эрик – вот он еще мог всё вернуть, но моего друга Эрика Леншерра больше нет. Ты, - Чарльз борется с искушением устало прикрыть глаза. – Ты, Магнето, уничтожил его, сожрал с потрохами. Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать, ни разговаривать с тобой, я не хочу тебя. Я… - Ради всего святого, Чарльз, не истери. Я надеялся на конструктивный диалог, а ты... - Какого хрена ты вообще на что-то надеялся? Мы общались чуть дольше недели и однажды чуть не трахнулись, а потом ты раз и навсегда похерил мою жизнь и считаешь, будто это дает тебе право на какие-то ожидания? - Нет, если смотреть на ситуацию с такой точки зрения, - Леншерр хладнокровно пожимает плечами, - ты говоришь, что Магнето так просто взял и разрушил хорошего парня Эрика, который тебе так нравился, но ты не берешь в расчет один важный фактор. До встречи с тобой здесь, - он мимолетно касается ладонью груди прямо напротив сердца, - Был только Магнето. Ты сам видел, каким он был. Полусумасшедшим, помешанным на мести и жаждущим разрушения больше, чем мира. Это ты создал меня, Чарльз. Я не пытаюсь переложить на тебя всю ответственность и не говорю, что тебе было под силу сотворить из меня гребаного наивного миротворца, но тот Эрик Леншерр, каким я стал рядом с тобой, был гораздо лучше прежнего. Ты всегда недооценивал силу собственного влияния, друг мой. Мы могли закончить всё вместе. Этого всего могло не произойти. Мне жаль. Чарльз, слышишь, мне правда жаль. Нам с тобой просто… не хватило времени. - Наше время уже давно вышло, Эрик, - говорит Чарльз и опять не узнает собственного голоса. - Я добуду нам новое, - и Леншерр, будь он проклят, улыбается. Той самой улыбкой, от которой у Чарльза всегда кругом шла голова. Той, в которую он влюбился тогда, полгода назад, и которую так упорно пытался забыть. – Вот увидишь. Столько, сколько будет необходимо, и даже больше. Он подходит совсем близко и вдруг порывисто наклоняется к лицу Ксавье. Тот задерживает дыхание и завороженно смотрит в потемневшие глаза, пока Эрик коротким поцелуем не прижимается на мгновение к его лбу. Леншерр отстраняется почти сразу и идет в сторону лестницы, и уже на середине пролёта оборачивается, чтобы добавить: - Если понадобится моя помощь – я не собираюсь надевать шлем. Просто позови, – и уходит, не оборачиваясь, на второй этаж. Проходит еще несколько секунд, прежде чем Чарльз может позволить себе снова начать дышать. Глава 4. Засыпает он только под утро. В голове упорно вертятся обрывки ночных кошмаров, кто-то кричит, Рейвен осуждающе хмурит брови, а Эрик жадно, душно смотрит из-под полуопущенных ресниц и вскидывает подбородок, подставляя шею под поцелуи. Когда Чарльз просыпается, будильник показывает уже двенадцатый час, а в комнате стоит пряный запах какой-то выпечки. В сочетании с ароматом кофе получается весьма аппетитно. Чарльз не помнит, когда здесь пахло так в последний раз – они с Хэнком обычно обходились тостами на завтрак, - и ему не нравятся ассоциации, навеваемые таким домашним уютом, но он решает на всякий случай не делать поспешных выводов. Он и так вчера сорвался – наговорил много того, что говорить не следовало, наглядно продемонстрировал собственную слабость вне физических аспектов, хотя и тех должно было хватить с головой. Спускаться вниз, где его наверняка ждет Эрик, не хочется. Вместо этого Чарльз уже привычным движением пересаживается в коляску и тащит за собой безвольно висящие ноги. Вчерашняя попытка принять душ закончилась почти полным провалом, но холодная вода отлично приводит Чарльза в чувство, и тот поворачивает коляску в сторону ванной комнаты. Здравый ход мыслей ему бы сейчас точно не помешал. Чарльз надеется на собственную врожденную ловкость, окрепшие за эти три месяца мышцы рук и совсем чуть-чуть – на удачу, потому что вчера он уже разбил в этой же ванной комнате губу, и повторять этот подвиг ему не хотелось бы. Не тогда, по крайней мере, когда в доме Эрик. Спустя пару минут Чарльз уже сидит на полу душевой под ледяными струями. Вода стекает по лицу, не давая раскрыть глаза, и заставляет судорожно ёжиться. Когда от пронизывающего холода начинает сводить мышцы, Чарльз выключает воду и отодвигает двери в кабинку. Коляска стоит совсем рядом, и на первый взгляд дотянуться до неё нетрудно. Ксавье опирается ладонями о подлокотники и пытается подтянуть тело к сиденью. О том, что он забыл заблокировать колеса, Чарльз вспоминает только когда коляска стремительно катится к противоположной стене и с грохотом бьется о кафельную плитку. Сам он, не удержав равновесия, падает на пол. Опять. Дьявол. Левая рука неестественно выворачивается и отдается при движениях резкой болью в кисти. Чарльз, не сдержавшись, позволяет себе громко и от души ругнуться. Только вывиха ему еще и не хватало. Мало того, что он лежит голый, мокрый на холодном полу, с неходячими ногами, так еще и с вывернутой рукой… Всё катится к хренам собачьим с удивительной скоростью. Уход Хэнка, возвращение Эрика, прижатые к его лбу губы, и всё это в один день, а его собственное тело не годится даже на то, чтобы усесться в долбаное инвалидное кресло. Он не привык быть слабым, и когда слабость в определенной степени неизбежна, её демонстрация кажется в высшей степени неприятной. Особенно – тому, кто сделал тебя таким. Чарльз утыкается лицом в сгиб локтя и глухо, ощущая надвигающуюся истерику, хохочет. Он не перестает смеяться даже когда дверь в ванную распахивается, а сильные руки подхватывают его под мышки и помогают сесть в коляску. Чарльзу холодно, с волос течет, еще вчера разбитая губа саднит, а собственное тело неожиданно кажется ему еще более неловким, отощавшим и непривлекательным, чем обычно. Чарльз поднимает взгляд на Леншерра, и начинающаяся истерика стихает как-то сама собой. Эрик срывает халат с настенного крючка и передает Чарльзу в руки, с неожиданной тактичностью отворачиваясь к двери. Ксавье неловко, морщась от боли в запястье, накидывает халат на плечи и кое-как перевязывает на талии. Из-за сидячего положения выходит неудобно, но так лучше, чем сидеть перед Эриком голым – тем более что выражение лица Леншерра кажется очень неоднозначным. Усталым, обеспокоенным, но откровенно злым. Такого Эрика злить не хочется, и Чарльз неожиданно думает, что дело вовсе не в инстинкте самосохранения. - Ты идиот, - с ласковой угрозой в голосе говорит Эрик, опускаясь рядом с ним на колени. Его переносица еще чуть припухшая после вчерашнего удара, и это почти заставляет Чарльза испытать легкий укол вины. Почти. - Покажи руку, - просит Леншерр, и Чарльз, прикусив губу, протягивает ему ладонь. Запястье уже начинает опухать, и Ксавье готовится почувствовать боль от прикосновений Эрика, но тот берет его руку на удивление бережно, не причиняя дискомфорта. У Леншерра прохладные пальцы, и их прикосновения к покрасневшей коже успокаивают, дают небольшую передышку. - Это не вывих, - резюмирует, наконец, Эрик. – Просто растяжение. Плохо, конечно, но поправимо. Где у тебя аптечка? - В шкафу, в верхнем ящике. Эрик, не нужно, я сам. - Что – ты сам? – Леншерр смотрит на него, нахмурившись, и под этим взглядом Чарльз чувствует себя слишком глупо и слишком открыто. – Что – ты сам, я тебя спрашиваю? Хватит с тебя, и так уже чуть не убился. Он уходит в комнату и вскоре возвращается оттуда с медицинскими бинтами в руках. Снова опускается на колени и медленно, со всей осторожностью начинает перевязывать больное запястье. Перевязка длится долго. Эрик тщательно проверяет каждый оборот, следит, чтобы фиксация была надежной. Чарльз, в свою очередь, не знает куда смотреть, чтобы в очередной раз не встретиться с ним взглядом. Он не знает, куда исчезла вся вчерашняя злость. Но в то же время ему кажется неправильным, что так и тянет вернуть всё на круги своя – но Эрик здесь, в самом деле заботится о нем, готовит завтраки, пытается всё исправить, и Чарльзу уже не хватает сил злиться. Он хочет – правда, очень хочет простить. Но вместе с тем боится обжечься снова, и разве это не логично после всего, что с ними было? Леншерр же его уверток не замечает или просто делает вид, будто всё в порядке. И когда прячет край бинта за перевязь, его ладони опускаются на колени Чарльза и задерживаются там определенно дольше необходимого. - Завтрак уже давным-давно остыл, - замечает Эрик как бы между прочим. – Ты давно взял за привычку спать до обеда? Чарльз в ответ слабо улыбается ему и почему-то забывает спрятать улыбку.