Из тьмы

— Это ловушка, — сказала Хоук, взяв посох на изготовку. — Возвращаемся в Оствик, немедленно. Придем сюда с отрядом солдат и как следует все осмотрим. — Нет, — Эвелин взялась за древко ее посоха и опустила его. — В доме никого нет. — Почему ты так решила? Счастливое предчувствие? — Нет, — Хоук угадала, но Эвелин смогла найти и другое объяснение своим словам. — Смотри, ворота закрыты, решетки оплетены плющом. Трава не примята нигде. С тех пор, как сад зарос, люди по нему не ходили. — Тебя этому Лелиана научила? — сощурилась Хоук, и Эвелин нехотя призналась: — Да. Вообще-то я люблю учиться новому. — Да-да, библиотекарь, архивация, систематизация, я помню, — откликнулась Хоук. — Ухоженный сад при особняке не мог так зарасти за несколько недель. Сад выглядит таким запущенным, как будто бы простоял так много месяцев. Венатори могли сделать это при помощи временной магии? — Магии времени, — автоматически поправила Эвелин. — Да без разницы. Это она или не она? — Не она, — Эвелин попыталась подойти к решетке, чтобы, раздвинув листья плюща, лучше рассмотреть прячущийся в тени сад, но Хоук ее удержала. — Мы все еще не знаем, кто или что внутри, — напомнила она. Эвелин досадливо дернула плечом. Она знала, просто знала, что особняк пуст. Она чувствовала его, большой и покинутый, похожий на собаку, которую хозяева забыли на привязи. Ветер, гулящий по залам, переворачивающий страницы книг, вино, высохшее в стаканах, пыль в очагах и паутина, разросшаяся на люстрах. Особняк стоял так, один, без людей, уже много дней, и начал дичать. Вишневые деревья зашелестели на ветру, и Эвелин с Хоук вздрогнули, но это был просто ветер. Вихрь нежно-розовых лепестков взметнулся, как снежная буря, но когда лепестки, перелетев через ограду, рассеялись в траве, морозное очарование пропало. — Какая-нибудь разновидность природной магии? — предположила Хоук. — Морриган владеет такой. И некоторые долийские хранители тоже, я видела. — Я никогда не переходила дорогу кланам, — возразила Эвелин. — Всегда старалась им помогать. Вообще-то долийские эльфы точно так же угнетены, как маги. Когда это все закончится, я буду настаивать на признании их прав в... — Все эти кусты, плющ и трава выглядят слишком естественно, — рассуждала Хоук, не обращая внимания на Эвелин. — Магия природы, она... здорово все меняет. Например, ты не можешь заставить маленький терновый куст стать точно таким же, но чуть побольше. Он либо вырастает с огромными кровавыми шипами, которыми постоянно колотит по земле и протыкает всех вокруг, либо начинает разгуливать на корнях и плеваться ядом из наростов на коре. Это больше похоже на магию времени, как будто бы сад сначала сдвинули вперед, а потом вернули. — Алексиус сказал, что магию времени можно фокусировать только с помощью медальона, — в который раз повторила Эвелин, начиная раздражаться. — Медальона больше нет, и никакой магии времени больше нет. Да и вообще, зачем венатори портить сад моих родителей, из мести? Это глупо, а топчась здесь мы никогда ничего не узнаем. Ты как хочешь, а я вхожу, — схватившись за створку ворот, Эвелин потянула, и створка неторопливо, с протяжным скрипом, поддалась. — И ты ему веришь? — скептически спросила Хоук. — Он тевинтерский магистр. И венатори, к тому же. — Ты сама говорила, что Церковь запугала нас магистрами и Тевинтером для того, чтобы беглые маги не рвались в Империю, — возразила Эвелин, отдуваясь. Щель между воротами была такой узкой, что в нее едва мог протиснуться наг. У Эвелин горели ладони, а это значило, что на коже через пару часов вскочат волдыри, но она не сдавалась. — Если Алексиус магистр, это не значит, что он все время будет врать. В конце концов, он присоединился к Корифею только ради сына, и своими глазами видел, что никакая магия не может его спасти. Корифей обманул его, а я спасла ему жизнь. Что, по твоему это не повод служить мне? — Инквизиции, ты хотела сказать, — со смешком поправила Хоук, наконец, схватившись за другую створку. Вместе они заставили проржавелые ворота поддаться. — Ты слишком веришь в мажеское братство, или, как в нашем случае, сестринство. Если наши маги грызутся, но все-таки цепляются друг за друга, потому что больше не за кого, то в Тевинтере у них там у всех слишком много денег и титулов, чтобы стоять плечом к плечу, да и против кого — против храмовников, которые и так им пятки лижут? Что альтусы, что магистры, все — как пауки в банке. Так что слушать Алексиуса, конечно, можно. Но вот проверять после него придется дважды. — Если бы он соврал мне о магии времени, а сам попытался ее применить, Метка бы среагировала, — Эвелин протиснулась между створок и вошла в сад, но не услышала за спиной шагов. — Так ты идешь или нет? — нетерпеливо окликнула она Хоук. — Иду, — вздохнула Хоук. Она снова взяла посох в руку, держа его немного на отлете, готовая творить заклинания. — А как же венатори, демоны и наемные убийцы? — спросила Эвелин, щурясь. Ее глаза не сразу привыкли к густому зеленому полумраку, подсвеченному белым там, где пушились нарядные, как невесты, вишни. Вишневые лепестки засыпали каменные садовые скамьи, заглохшие фонтаны и статуи гарцующих жеребцов с фамильного герба. Стояла вязкая, лесная почти тишина: похожу тишину Эвелин слышала только в Изумрудных Могилах. — За венатори и демонов-убийц не беспокойся, — Хоук уперла руку в бок, пнув носком сапога камешек. Камешек заскакал по дорожке, отрикошетил от статуи льва и затих в розовых кустах. — Я не настолько жестока. Если они нам встретятся, все умрут легкой смертью, но только при условии, что будут хорошо себя вести и не очень пакостничать. Поднявшись по занесенным вишневыми лепестками ступенькам, они вошли с главного входа. Дверь, в отличие от ворот, поддалась легко, раскрывшись от единого толчка. Предчувствие Эвелин не обмануло: в особняке они с Хоук не нашли ничего, кроме анфилад пустых комнат, многонедельной пыли и вишневых лепестков на полу у открытых окон. Особняк выглядел так, словно все его насельники, не сговариваясь, в один прекрасный день оставили свои занятия, вышли в центр комнаты — и испарились. В гардеробной на стуле лежало пышное платье, стояла открытая шкатулка с нетронутыми драгоценностями. Несколько пар туфель и щегольская шляпа с оплетенным паутиной пером была надета на болван перед зеркалом у ширмы в комнате портнихи. В фехтовальной на полу валялись шпаги, на кухне — иссохший трупик поросенка стыл над давно уже погасшим огнем. В спальнях стыли неубранные постели, халаты свисали с дверец шкафов, на подоконниках стояли стаканы цветного стекла, по стенкам которых уже взбиралась плесень. В обеденном зале целая череда тарелок ломилась сгнившим завтраком, над вазой с фруктами беззвучно вились мошки. Эвелин не любила свою семью, ничто не принесло ей столько несчастий, как родство с Тревельянами. Долгие годы Эвелин была уверена, что своей мучнистой кожей с выступающими завитками вен, белесыми ресницами и перламутровыми глазами она обязана привычке Тревельянов жениться на своих кузинах. Но она никогда по-настоящему не желала им зла. Чем старше Эвелин становилась, тем лучше видела, как люди относятся к магам, как к магам относятся храмовники и, если уж на то пошло, как маги порой относятся к себе сами. Смогли бы они полюбить Эвелин такой, какой она стала? «Эвелин Тревельян — вестница Андрасте». Церковники по всему Тедасу грызли ногти, что знаменем спасения оказалась магичка с дурной репутацией. Сдувая с каминной полки в библиотеке пыль, Эвелин думала, что уже никогда не сможет этого выяснить. В Эвелин росла уверенность в том, что где бы ни были ее родители, в этот мир они уже не вернутся. А, значит, ничего исправить уже нельзя. — Эвелин, — позвала ее Хоук странным голосом. — Скажи, а ты когда-нибудь бывала в библиотеке? — Нет. Я же говорила, я жила в восточном крыле, а его заперли, чтобы я не выходила наружу, — откликнулась Эвелин, разглядывая свое отражение в помутневшем зеркале на камином. Ее глаза выглядели сухими и воспаленными, но она так и не заплакала. — И то есть, ты не знаешь, что любили почитывать на досуге твои родители? — Что за дурацкий вопрос, конечно же я не... — Тогда, — Хоук подошла к Эвелин и решительно сунула ей в руки книгу, — тебе стоит узнать. — Это же сборник пьес о трех сестрах, — нахмурилась Эвелин. — В марчанском, орлесианском и неварранском изданиях. Немного старомодно, но многие их читают. Что в этом такого? — А ты открой, — Хоук открыла книгу и положила ее на читальный столик. — и сама посмотри. Эвелин подтянула уголок глаза, пробежавшись взглядом по страницам, и встала на локти, наклонившись над книгой и разглядывая незнакомый шрифт: — Похоже на какой-то из диалектов империи. Сложные окончания, предложения разбиваются запятыми вместо точек, артикли... это античный тевинтерский, — удивилась Эвелин. — Я знаю его не так хорошо, как основной язык империи. Как называется эта книга? — она подняла голову к Хоук. — Где ты ее нашла? — В шкафах, — Хоук закрыла книгу и показала Эвелин тевинтерскую цифру на корешке. — Некоторые книги были ими помечены. Я проверила названия на обложках, но это были не части собрания, ничего такого. Пронумерованы были отдельные книги... А название, — она отогнула обложку, показывая желтый пергаментный лист. — Настоящее название этой — «De vermis mysteriis». Эвелин молчала, листая потрепанные страницы. Книга была очень древней, это сразу бросалось в глаза. Некоторые листы были старательно подклеены, кое-где шрифт был аккуратно подновлен, в этих местах в глаза не сразу, но бросалась небольшая разница между яркостью и тоном чернил. Не оставалось никаких сомнений: эти берегли, их жизнь старались продлить. — И это еще не все, — сказала Хоук. — Я нашла все одиночные книги, отмеченные тевинтерскими цифрами. И они еще интереснее, чем эта. Принести? — Неси, — кивнула Эвелин, сглатывая. Хоук ушла, и Эвелин принялась снова торопливо листать «De vermis mysteriis». Ее познаний в старотевинтерском было недостаточно, чтобы понять все, но кое-что Эвелин понимала. Ветер играл в газовых занавесках, и на минуту Эвелин показалось, что у окна стоит длинная белая фигура и смотрит на нее. Вздрогнув, она чуть не выронила книгу. — Вот они, — Хоук вернулась из недр библиотеки с целой стопкой книг. «Песнь света», «Сказание об Авелин», «Порицание Маферата», «Очерки Ги де Валантайна об объездке породистых лошадей». Под невинными обложками скрывались совсем другие названия: «Выписки из «Некрономикона», «Cultes des Ghoules», «Откровения Гла’аки», «Черная книга Азатота», «Пнакотические рукописи». Кто-то аккуратно срезал с книг переплеты и подклеил к ним эти безобидные обложки. Кто-то нарисовал на переплетах золотые тевинтерские цифры и расставил книги в свободном порядке по библиотеке. Кто-то читал их и хотел сделать так, чтобы названия, наводившие ужас на магов тысячелетиями, не бросались в глаза. Но кто-то хотел чтобы, тем не менее, эти книги оставались под рукой. Эвелин не хотела и думать о том, кто это сделал, ответ был слишком очевидным. Не каждый малефикар рискнул бы держать у себя эти книги, и не каждый малефикар рискнул бы их читать. Эвелин изредка натыкалась на упоминания о них в переписке Первых чародеев Божественного Века, но уже в Веке Башен об этих книгах предпочитали не заговаривать даже магистры. И Белая Жрица, и Черный Жрец единодушно предали эти книги анафеме, со времен Первого Мора никто точно не знал, что именно в них написано. Эльфийские легенды сохранили только намеки и косвенные упоминания о богах, ритуалы поклонения которым описывались в этих книгах; вечно голодных, чудовищных богах ужаса, смерти и опустошения. Долийцы утверждали, что эти боги были обмануты Фен’Харелем, Ужасным Волком, заперты, заточены в бездне в незапамятные времена и, по идее были всего лишь частью старинной легенды, которую Церковь никогда не признавала. Но если Церковь не верила в эльфийские сказки, зачем было запрещать книги? Самые отчаянные из магов пытались искать эти книги, читали их и даже исполнять описанные в них отвратительные ритуалы. Они надеялись, что забытые боги откроют им свои секреты, но вместо этого находили только страх, смерть и безумие. Так, по крайней мере, утверждала Церковь, а Церкви сложно было доверять во всем, что касалось магии. Но и так, и так выходило, что никто из магов, говоривших с забытыми богами, не выжил, чтобы рассказать об увиденном. Никто, кроме одного. Морталитаси Аль-Хазред вел уединенную жизнь в башне посреди старейшего некрополя Неварры. Он долго собирал коллекцию запретных книг, списки с которых ему присылали из самого Тевинтера. В конце концов, он узнал достаточно, чтобы провести некий ритуал, о котором никогда не говорил в подробностях. Во время ритуала Аль-Хазреду явилось что-то настолько ужасное, что он сжег свои книги, запечатал башню, покинул акрополь и остаток жизни провел в отчаянном бегстве от чего-то, что он отказывался называть. Во время бегства Аль-Хазред начал писать книгу, в которую записывал свои видения и заклинания, которые демоны нашептывали у него в голове. Он назвал ее «Некрономикон», «Книга мертвых голосов». Книга так и осталась незаконченной — жуткая тварь уволокла Аль-Хазреда в Тень в Ферелдене, в месте, в последствии известном, как Черная Трясина. Завеса в Черной Трясине с тех пор опасно истончилась, демоны и ожившие мертвецы бродили по болотам, и, хотя Церковь знала — почему, она наложила строгий запрет на поиски «Некрономикона». В Черной Трясине Эвелин пыталась искать «Некрономикон» силами Инквизиции: она надеялась, что с помощью «Некрономикона» сможет понять, как Корифей создает разрывы в Завесе. Эвелин была вынуждена остановить поиски из-за необъяснимых провалов в памяти, которые начались сначала у нее, а потом и у разведчиков. Это и правда была страшная книга, страшная — и могущественная: ее магическое поле было таким сильным, что человек не мог его преодолеть. А теперь вот он, «Некрономикон» — пусть неполный, пусть не слишком точно переведенный, но лежит перед Эвелин, раскрывающий Тень знает какие тайны богов и демонов! Но почему же, почему Эвелин нашла его не в земле стылых камней, гнилой воды и бродячих трупов, а в библиотеке своих родителей? — Смотри, — Хоук толкнула Эвелин локтем в бок, показывая ей разворот «De vermis mysteriis». — Видишь картинку? — Да. — Она кажется знакомой. Мы сегодня ее уже где-то видели. — Холл, — сглотнула Эвелин. Мозаика в виде разноцветных пузырей в круге из переплетающихся букв, прямо под красным витражным окном, тонкий кровавый луч из которого падал на яркую звезду из вулканического золота под пузырями, замыкающую круг. — Мы так и не нашли вход в подвал, хотя облазили все комнаты, и людскую, и кухню, и конюшни! Особняк есть, а подвала нет, хотя ты говорила что вход в подвал находиться как раз в холле. В книге написано, — Хоук перелистнула страницы, — что это какая-то защитная руна. Она закрывает вход... непонятно написано... тому, чему не следует быть здесь? Похоже на секретную дверь, которую открывает заклинание. — Я не уверена. Может быть, это был просто сон, — слабым голосом ответила Эвелин. Такие книги как «Некрономикон», даже списки с них, накапливали магическую энергию. Библиотека должна была быть переполнена сырой магией, но почему в ней, как и во всем доме, было так неестественно пусто и тихо? Как будто бы кто-то высосал из особняка всю жизнь. И, добавила про себя Эвелин, холодея, всю магию. — Ты все еще веришь в то, что это был «всего лишь сон»? В совпадения? В Метку, которая нашла тебя якобы случайно? Скажешь, все эти книги оказались в библиотеке твоей семьи случайно? — Хоук сузила глаза. — Наши малефикары только и делают, что ковыряются в крови и вызывают демонов, но это — это настоящая черная магия, неуправляемая и жуткая. Она может смести Церковь, Корифея, весь мир! Осталось только понять, как ей управлять, и... — Ей нельзя управлять, — отрезала Эвелин. — Никто из тех, кто пытался, не выжил. Ее можно только обходить... Эти боги, эти демоны, я не знаю, как их назвать, они существовали еще до Создателя, если он вообще был, до Тени, до всего, что мы знаем! Они не подчиняются тем законам, что мы. Они даже не подчиняются тем же законам, что мир духов. Если верить эльфийским легендам, даже Фен’Харел не победил их, а запер, а он был богом! Ты думаешь, мы справимся лучше? — Да ты сама искала Некрономикон на болотах! — Эвелин вздрогнула, когда Хоук сказала это вслух. Она знала, что в конце концов кому-то из них придется это сказать. — Я ошибалась. Корифей опасно истончил Завесу, и наш мир в опасности, но он истончил и Тень. А теперь представь, что Тень — это всего лишь еще одна Завеса, и мир духов — это не самостоятельный мир, а тоненькая прослойка, которая отделяет нас от... от других богов. Фен’Харел запер их за Тенью, но они чувствуют нас и оттуда, и хотят вернуться. Корифей уже сделал достаточно для того, чтобы они заворочались в своих темницах. — Ты видела все это в Тени? — спросила Хоук звенящим от напряжения голосом. Эвелин села на пыльный стул, она задыхалась. — Нет, — она мотнула головой. — Или да. Не знаю. В Тени это все было таким... таким неопределенным. Но я просто пришла сюда, увидела все это и поняла... Поняла что может произойти. Или ты не видишь, что здесь уже случилось что-то ужасное? Мои родители держали у себя эти книги, а теперь они исчезли. Ты хочешь, чтобы мы стали следующими? — Я тебе вот что скажу: мы не знаем, что случилось с твоей семьей, и у нас есть всего один шанс узнать наверняка, — Хоук бесцеремонно сунула «De vermis mysteriis» подмышку и жестом велела Эвелин следовать за собой. — Если я права, и эта мозаика — действительно вход в подвал, нам нужно попытаться ее открыть. Может быть, в подвале мы узнаем больше.