Tinker, tailor, soldier, spy.

Гарь забивала легкие, в горле саднило от дыма. Ночное небо окрашено багровым заревом пожара - пылал частокол над южным валом лагеря... сам лагерь захвачен противником, в этом уже не осталось сомнений. Деморализованные остатки центурии сбились в кучу в центре форта, под стены старой электрической подстанции. Очередная передислокация - все ближе к преторию, к внутреннему квадрату лагеря — ощетинившаяся оружием группа еще пыталась держать строй, огрызаться, но неумолимый прилив атаки все сильнее прореживал ряды последних выживших. Не в панике бегущие трусы, но против воли сдающие позиции, уже потерявшие надежду воины, загнанные в тупик. Об отступлении нет и речи — Легион Цезаря не отступает. Впрочем, отходить некуда: не видно возможности вырваться из окружения. Центурион уже осознал, что битва проиграна. Мокрые от пота волосы липли к лицу, закрывали обзор — Силус порывисто растер запястьем лоб, смахивая с глаз спутанные пряди и походя размазывая кровь. Легкие горели от чада и дыма. Термокопье разломано, его разбитая рукоять минуту назад вогнана в живот республиканца; из оружия у центуриона остались лишь мачете да охотничий нож. Еще несколько растянувшихся мгновений контактного боя, и мачете тоже в негодности - с пронзительным лязгом меч принял удар пули, по стальному клинку пошла иззубренная трещина. Для хозяина клинка счастливая случайность стала лишь краткой отсрочкой неизбежности. Последний рывок; профлигат не успел увернуться, когда Силус уже бесполезным обломком мачете полоснул его по лицу - треснувшее лезвие разминулось с глазницей и косо вошло в щеку. Клинок натужно проскреб о челюсть, достиг позвонков; лезвие переломилось, оставляя расколотый обломок стали глубоко в горле хрипящего солдата. Возвратным ударом рукояти в висок центурион сшиб противника с дороги и отшвырнул бесполезный эфес. Дым жег глаза. Мелькающие во тьме силуэты слились в сумбурной мешанине: серая масса тел, освещаемая краткими огненными вспышками выстрелов. Где-то за спиной Силуса вексилларий с отчаянной безнадежностью материл отступающих к преторию легионеров, сломавших строй. Дегенерат... Пытался обернуть вспять лавину паники. Всем остальным уже понятно, что никто не выберется отсюда живым. Грохот выстрелов оглушал, сквозь него прорывались вспышками боли крики и стоны раненых. Люди жались к подстанции, к гордо реющим алым штандартам золотого быка - в обреченных воинах еще теплилась несознательная вера в своих офицеров. Напрасно. Все, что им оставалось — умереть с честью. Нет более давящего груза, чем потерянная надежда. Вроде бы фигурально утрачиваешь что-то, а тяжесть наваливается несравнимо большая. Силус не давал этой мысли угнездиться глубоко, пустить корни, вытесняя любые соображения о том, что будет после. Что станет с теми, за кого он ответственен. Пожалуй, смерть в бою стала бы для офицера желанным исходом. Силус развернулся: резкий выпад, удар. Боевой нож поймал в полированную грань отблеск зарева пожара. Молодой профлигат отшатнулся по инерции, винтовка бессильно дернулась в обмякших руках, так и не будучи наведена на цель. Центурион ухмыльнулся окровавленным ртом, заметив ужас в расширенных зрачках противника. Бросок вперед, смертельное объятие - нож с чавканьем вошел под лопатку, горячий черный поток заструился по пальцам центуриона. Винтовка выскользнула из рук нкровца, тяжело стукнулась прикладом о песок. Силус отшвырнул ствол в сторону небрежным пинком ноги — жалкие игрушки слабаков. В его венах пульсировала животная ярость, он желал ощущать возмездие на кончиках пальцев, рассекая плоть честной заточенной сталью, выпивать чужую жизнь до последней капли, до финального судорожного вздоха. Он прорубался сквозь поле боя, оставляя выкошенный след в рядах врага. Слепая волна бешенства заглушила отчаяние. Не замечал, что его лицо заливает кровь, что с простреленного навылет плеча свисает едва держащийся шмат кожи. Его вела не боль, а гнев. Злость на этих жалких тварей, ничтожных червей, посмевших бросить вызов его центурии. И больше прочего приводило в неистовство, что брошенный вызов оказался не просто достойным, но и фатальным. Его форт разбит. Сражающийся поодаль Фриний, доверенный декан, то и дело бросал полные надежды взгляды на командира в ожидании приказов. Будто Силус способен сотворить чудо. Будто способен в одиночку остановить атаку и повести за собой в наступление. Так бывало раньше, но не сейчас... Не против сотен хорошо вооруженных врагов. Уже не только центурион, но и солдаты осознавали: организовать прорыв в наступлении не удастся, за брешью частокола сплошной массой напирала толпа в желто-серых мундирах, неотвратимо вливалась в захваченный лагерь. В скудных отблесках пламени в ночи этот поток казался бесконечным. Его центурии остается лишь увести за собой в ад как можно больше врагов, потому что выживших легионеров ждет гораздо худшая участь... В кураже боя Силус не чувствовал страха смерти: лишь бешенство, подобно берсеркеру. Не страшился и умереть неотмщенным, ибо воздаяние Цезаря настигнет профлигатов рано или поздно. Лучше рано. Глубоко внутри снедала лишь горькая досада, что он не может зажатым в кулаке ножом распотрошить тех трусливых скотов, обстреливающих его солдат издалека, из укрытия. Что матерые воины, способные врукопашную выйти против троих рейнджеров и одержать победу, теперь беспомощно гибнут под пулями снайперов. Как четыре года назад на дамбе — все повторяется, и сейчас противник значительно превосходит их числом. Профлигаты теснили их к подстанции... Какой-то совсем молодой рекрут отчаянно палил из заедающего браунинга по паре автоматчиков, засевших за баррикадой из ящиков. Силус не ставил целью спасти парня, лишь воспользовался возможностью зайти с фланга к республиканцам, пока новобранец отвлекал их внимание. Полный боли и удивления крик молодого легионера резанул по ушам сразу следом за короткой очередью ПП. Не оглядываясь на рекрута, Силус бросился к автоматчику. Нкровец резко развернулся: всплеск свинца огненными иглами прошелся по ногам центуриона. Вот теперь пришла настоящая боль. Бело-красная вспышка на миг затмила зрение, стерла картину объятого огнем лагеря. Уже в падении на потерявших твердость ногах легионер успел зацепить профлигата ножом. Острие скользнуло по груди, пропарывая форму длинным разрезом от живота к бедру. Автоматчик на мгновение замешкался, решая в краткие обрывки секунд, добить ли жертву прикладом или перезарядить оружие. Его напарник внезапно захрипел, когда из груди у него наружу прорвался черный наконечник копья. Кровь забугрилась хлынувшим густым потоком. Еще через секунду нерешительный автоматчик упал рядом с центурионом, в последней агонии пытаясь зажать рассеченное горло. Декан первого контуберния Фриний высвободил копье из обмякшего тела профлигата. Затем подхватил оброненный республиканцем ПП, быстро проверил патроны в магазине и с тревогой склонился над Силусом. - Префектус! Центурион бессильно зарычал сквозь стиснутые зубы. Четыре пулевые раны над коленями - ноги больше не повиновались ему. Фриний перекинул ремень трофейного ствола через плечо и без колебаний ухватил офицера под мышки. Поволок из самой гущи боя обратно к преторию. - Убери... руки... - натужно прохрипел Силус, слабо пытаясь освободиться. Неожиданно боль от полученных ран накатила с полной силой, адреналиновый напор в крови схлынул, оставляя только непослушное, изломанное тело со все еще кипящей внутри нерастраченной злобой. Фриний не отвечал. Каждая неровность почвы, каждый неуклюжий толчок отзывались в ногах новой вспышкой ослепляющей боли. Силус словно со стороны слышал собственный крик. Он не справился с задачей, не смог сохранить в безопасности подопечных солдат. Эта саднящая боль поражения разрывала существо на части не милосерднее физической. Что делает этот идиот? Спасает его? Станет ли спасением участь, что его ждет... Сознание покидало центуриона, звуки поблекли, взор застилала тьма. Смерть стала бы избавлением... Пекло, духота. Горячий, спертый воздух. Все тело в поту, саднит ушибами каждый дюйм кожи, а ноги горят, будто обложенные углями. Силус с трудом разомкнул слипшиеся веки. Темно. Едва различимые смутные силуэты вокруг, ощутимые скорее своим объемным присутствием, обрисовываемые шестым чувством, но не зрением. Пыль, пот, кровь... боль. Тонкие лучики света пробивались сквозь узкую щель под самым потолком. Силус понял, что находится в старой подстанции. - Он же юнец совсем зеленый, мальчишка! Нельзя же так... Ну скажет, что раб — переоденем в тряпье... Центурион различил хриплый голос Фриния. Его перебил другой человек: низкий рык пересохшим горлом, словно ощерившийся разъяренный пес: - Он такой же солдат, как и мы. Сколько он в Легионе уже, сколько видел? - Сколько ты в Легионе вообще? - с сарказмом переспросил у кого-то Фриний. - Только от матери оторвали? Как тебя хоть зовут? - К-койот, - проскулил срывающийся на фальцет голос из угла. - С-седь-мой месяц. - Дети... - простонал Фриний. - Я не возьмусь за это... - Тогда я сам возьмусь, - грубо ответил ему оппонент. - Приказы Цезаря не подлежат обсуждению. Силус узнал его: Ричардс из шестого контуберния, старый вояка, преданный диктатору до мозга костей. Центурион начал догадываться, в чем заключается предмет спора его офицеров и тут же пожалел, что вообще очнулся. Диафрагму сковал спазм, в грудь ледяным порывом ворвался страх. Тихо звякнуло лезвие ножа. Тягучая тишина повисла на долгие-долгие секунды. Кто-то тихо стонал в углу, подвывал от ужаса. Шумное шуршание, глухой шлепок от толчка кулаком. «Заткнись!» Громко, прерывисто вздохнул Фриний рядом, вобрал в легкий спертый воздух. - Ну что, кто первый? - Что будем делать с центурионом? - мрачно поинтересовался кто-то басом из угла. - Он без сознания. Ему больше остальных повезло, - отозвался Ричардс. Силус приоткрыл губы, чувствуя, как трескается засохшая кровяная корочка. - Дайте мне нож... Я... сам.