Чучело

Заряженные, подобно ружьям, вы – невоспетые герои, которые живут на время, полученное в долг. Каждый из вас – мое солнце, и вы будете светить.

Сквозняк, влетающий сквозь поскрипывающие окна, ворошил кучу шелестящих фантиков, разбросанных по кровати. Губы были жутко липкими, и Фрэнку нестерпимо хотелось пить, но он не решался просить что-либо: Джерард был слишком увлечен рассматриванием стен собственной комнаты. Фрэнк не совсем понимал, каким ветром его занесло в этот дом, прямо в комнату к этому отчасти пугающему и совсем незнакомому человеку. Чучело просто затащило его сюда, но он, похоже, даже не сопротивлялся, да и на логово маньяка этот дом точно похож не был. По комнате разливалась тихая мелодия, и успокаивающий голос напевал знакомые строчки. Прошло около десяти минут (может, и лет), но те конфеты, которые лежали на столике, уже были съедены, и Айеро чувствовал, что вот-вот лопнет от такого количества сахара. Фантики разлетались от сквозняка по всей комнате, смешиваясь с и так внушительным количеством мусора на полу. — Почему ты всех ненавидишь? — Люди – идиоты, — Джерард сообщил с видом, будто это была самая очевидная вещь на свете, в сотый раз подвигая одну и ту же статуэтку, потому что, как ему казалось, она постоянно меняла свое положение и из-за этого стояла неровно. — Значит, ты — социопат? — Нет, я не общаюсь с людьми, — он неопределенно пожал плечами. — Эм, ну... Вроде это — одно и то же? — Нет, мой мальчик, — Уэй оттопырил один палец, покровительственно смотря на Фрэнка сверху вниз. — Есть те, кому просто не нравится общество людей, а есть придурки, которые орут на каждом шагу, что они "социопаты", — парень фыркнул на последнем слове. — Просто ищут внимания, не больше. — Ага, — Айеро сложил руки, смотря в упор на Джерарда. — Тебе противны люди, но ты пригласил меня к себе в комнату и показываешь личные вещи? — Откуда ты знаешь, может, я притащил тебя сюда, чтобы убить? — Я очень польщен, что ты выбрал именно меня, но... Если серьезно? — Понимай как хочешь, но конфет у меня теперь нет, а ты — мой должник. Как тебя зовут? Повисло молчание, за время которого Фрэнк несколько раз открывал рот, чтобы ответить что-нибудь, но снова захлопывал его обратно, потому что когда мысль уже была готова сорваться с его губ — она тут же начинала казаться ему очень глупой и неуместной. Все равно что начать рассказывать анекдоты на похоронах. Мелодия закончилась, но тут же началась сначала, потому что Уэй, видимо, поставил ее на бесконечную прокрутку. Фрэнк встал, подходя к стене и разглядывая фотографии, развешенные в настолько хаотичном порядке, что невозможно было понять, где одна, а где уже начинается другая. Все слилось в огромное пятно, на которое Джерард смотрел с неподдельной любовью. — Ты сейчас серьезно? — О чем ты? — Мы сталкивались уже хренову тучу раз, ты притащил меня к себе в дом – и теперь спрашиваешь, как меня зовут? Джерард, кажется, не очень понял, в чем тут проблема, и это разозлило Фрэнка еще больше. — Можно подумать, что ты какая-нибудь важная личность, чтобы запоминать твое имя. К тому же, я его даже не спрашивал, чтобы попытаться запомнить. Фрэнк просто смотрел в затылок этому чудаку, пока тот снова не начал ходить из стороны в сторону и рассказывать обо всем. По бокам красовались десятки полароидных снимков домов, пейзажей, животных. Обыкновенных людей там не было вовсе – либо природа, либо то, отчего у Айеро отвисала челюсть. Ему оставалось только издавать удивленные и завороженные вздохи, когда взгляд цеплялся за новое изображение. Все они были непременно с улыбающимся Джерардом, стоящим рядом с каким-либо музыкантом. Так, среди них Фрэнк увидел всю группу "Misfits", невероятно смазанное изображение Моррисси, сразу несколько подписанных фото с разными участниками "Blur", и еще примерно сотню (Фрэнк всегда был не очень хорошим математиком) разных фотографий с людьми, лица которых были известны по всему миру. — Боже, вот, — Айеро чуть не подпрыгнул, когда Джерард что есть силы пихнул в бок, тыкая ему в лицо небольшой истертой бумажкой, которой на вид было лет десять, не меньше. Но такое впечатление создавалось только из-за того, что, возможно, парень слишком часто брал ее в руки или перекладывал с места на место. А смотрел он на нее с такой любовью, что Фрэнку даже подумалось, что Уэй и спит тоже с ней. — Это был самый счастливый день в моей жизни, мать его! Фрэнку все же удалось кое-как вырвать фотографию из цепких пальцев мальчишки, и на ней он увидел довольно занимательную картину: Джерард (а это точно был он), весь мокрый, будто танцевал макарену под дождем, со счастливой улыбкой обнимал удивленного мужчину, а сзади творился какой-то музыкально-инструментальный хаос закулисья. Это можно было понять по куче звукоусилителей и полнейшему беспорядку с кучей исписанных листов и частей аппаратуры, среди которых размытыми на фотографии пятнами сновали люди. — Представляешь, когда концерт уже закончился, я просто пробрался за кулисы, пока охранник отвернулся затушить бычок, и натолкнулся там на чертового Галлахера, и он просто врезался в меня и окатил водой, пока шел в гримерку, — Джерард сжимал и махал фотографией, пока до Айеро медленно доходил смысл его слов. — Черт, черт, — Уэй взял карточку обратно, нервно прикрепляя на место. — Это было на концерте в Мексике. Айеро молча наблюдал за действиями этого парня, с каким-то странным интересом слушая продолжение его рассказа. И даже успел издать вопль удивления на весь дом, когда заметил маленькую карточку, на которой была кривоватая роспись, а позади нее находился улыбающийся, лохматый Джерард рядом с самим Джеймсом Хелтфилдом. Джерард и вправду напоминал чучело, но не в таком виде, в каком его обычно все представляют. Немного дерганые, изредка неестественные движения выдавали его с головой. Вместо образа мнимого одиночки в нем проснулся чересчур активный ребенок, взлохмаченный и не сидящий на месте, будто через него каждые несколько секунд пропускали маленькие разряды тока. И, только когда весь его словарный запас иссяк, Айеро наконец сказал то, зачем, наверное, и пришел сюда сегодня: — Я думаю, эм, тебе нужна помощь с покраской дома. Эту краску до конца не смыть – я сам ее выбирал, но мы могли бы просто закрасить ее белым. — Ты серьезно? — он приподнял брови, оторвавшись от своего занятия. — И твои дружки не закидают тебя дерьмом, если ты будешь торчать у меня? — С чего бы? — Фрэнк с вызовом хмыкнул, но внутри все инстинктивно сжалось от мыслей, что могли бы с ним сделать, узнав про это. — Я же Чучело, — он пожал плечами, облокачиваясь на комод. — Таких не очень любят, знаешь. Фрэнк закусил изнутри щеку, отводя взгляд. Этот парень определенно знал и был в курсе, как действует эта система в школе. — А я Фрэнк. — Дурацкое имя, — парень хмыкнул. Айеро молча проглотил последнюю реплику, возвращаясь к той: — Тебя это не задевает? — Прозвище? Бывало и похуже. Тебе такие слова и не снились, коротышка. — За это можно и в глаз получить… — Уже холодею от страха, — Джерард снова поднял брови, нагло усмехаясь. — Что ж, — парень наклонился намного ниже, пристально разглядывая лицо Айеро, который в этот момент мечтал уменьшиться до размеров атома. — Ты не похож на вруна, — Джерард заключил и снова отошел подальше, потому что не-привык-общаться-с-людьми. — Откуда ты знаешь, если сам сказал, что не разбираешься в людях? — Глаза — зеркало души, парень. Книги и я умею читать, — он снова подошел ближе, уже успев куда-то деть фотографию, которая только что была у него прямо в руках. — И у тебя в глазах черным по белому написано, что ты не врун. Жду тебя завтра здесь, в любое время, когда ты не будешь занят весельем с одноразовыми друзьями. — Наверное… — Нет, шучу. Приходи в восемь, и если опоздаешь – я вооружен и везде тебя найду. Фрэнк совсем не хотел спорить и доказывать обратное человеку, который обещал съесть его на обед, поэтому просто согласился, поднимаясь с кровати. Комната Чучела, за исключением стен, была совсем обычной: полуразваливающийся шкаф, комод, стоящий рядом с ним, на котором Фрэнк краем глаза заметил довольно много странных на вид предметов, кровать со скомканным пледом и письменный стол, усыпанный пожеванными бумажками и стружками от карандашей. Он будто был воплощением своего хозяина: помятый и выстроивший целую крепость вокруг себя из всякого хлама. Уже выйдя из этого дома, Фрэнк подумал, что, черт возьми, — как можно было успеть расклеить такое невероятное количество фотографий за ту жалкую неделю, что парень жил в этой комнате? Это было слишком сложно для понимания, а еще Айеро слишком сильно хотелось курить. Он достал из кармана мятую пачку и выудил одну сигарету, кончик которой едва не отрывался совсем. Пока зажигалка пыталась дать хоть чуть-чуть пламени — будто кашляла одними искрами, — Айеро нетерпеливо и раздраженно кусал губы, неслышно чертыхаясь про себя. Когда сигарета наконец затлела, пуская почти невидимый тонкий дымок, Фрэнк отвернулся и пошел по садовой дорожке к улице, обращая свой взор на истоптанную клумбу, которая еще недавно из заросшего сорняками участка сухой земли, отгороженного хилой изгородью, усилиями новых хозяев была превращена во вполне милый клочок фиолетово-цветочной яркости посреди нестриженного, заросшего газона. И теперь здесь валялись только потоптанные и изломанные трупы цветов, на земле рядом с которыми, если приглядеться, можно было увидеть следы подошв любимых и единственных кедов Айеро, а также несколько длинных и более глубоких отпечатков кроссовок долговязого Пита. Пожалуй, этот вечер можно было назвать самым странным в его жизни. За всю историю странностей, вообще когда-либо происходящих с ним. А еще ему придется вернуться сюда завтра, или "в любое время, когда ты не будешь занят весельем с одноразовыми друзьями", чтобы снова привести в порядок эту клумбу, потому что Айеро пообещал. И, как ему сообщили, он вовсе не был похож на вруна. По пути домой Фрэнк думал не о том, что вообще не сделал уроки, которых учителя постарались дать столько, что на завтра выполненные задания можно было бы привозить в школу на самосвалах. В голове билась одна лишь фраза, смешанная с воспоминанием, — изображением, на котором Джерард горящим от волнения взглядом прожигал фотографию с того самого концерта, на котором его безжалостно облил водой его кумир, и как мечтательно этот парень рассказывал о поездке в Мехико. — Глаза — зеркало души, парень. Что ж, если глаза — зеркало души, то его душа была где-то в Мексике.