По ту сторону монитора

Шестьдесят секунд бездействия, шестьдесят мгновений тишины. Тридцать «тик» и столько же «так». Новокузнецк погружался в предрассветные сумерки, купол из облаков навис над городом. Одна из старых девятиэтажек брезжила горящим глазом несколько часов подряд, не мигая, — какой-то полуночник вновь страдает бессонницей. Так подумал бы любой, кто не знал причины горения света в комнате Димы Карпова, который не снимал, не переписывался, не готовился ко сну и не монтировал, а лишь будто поддавшийся гипнозу сидел напротив потухшего монитора. Он не до конца избавился от головокружения, не до конца понял, что произошло и где он. Шестьдесят, и неизвестно, чего, секунд, минут, часов, вечностей, он вникал. Шестьдесят неизвестно чего он всматривался в темноту экрана, надеясь отыскать ответ там. Его рука медленно потянулась к мыши, и начались новые шестьдесят. Ладонь мягко опустилась на корпус, двинула им в сторону, и компьютер ожил. Окно загрузок. Среди свёрнутых вкладок — ни намёка на «Outlast», среди ярлыков рабочего стола — то же. Раз. Он проглотил скопившуюся слюну. Два. Проверил запись, но она оказалась не открываемой, и никакие манипуляции не помогали её посмотреть. Три. Удалил злополучный ролик. Клацнул по голубому значку «Skype». Четыре. DmitryKuplinov885959 якобы сбросил его пять часов назад. Пять. Парень отодвинулся от монитора, невидящим взглядом проходясь по собственной комнате. Всё на месте: сваленные в кучу вещи, незастеленная постель, рюкзак с полувытащенными из него конспектами по психологии. Точно ничего не менялось. Точно он и не покидал девятнадцатый дом улицы Циолковского. Шесть. Встал из-за стола, решительно намереваясь дойти до кухни. Семь. Шатаясь, с остекленевшими вытаращенными глазами шёл по коридору, то и дело впечатываясь то в левую, то в правую стену. Восемь. Налил полный стакан, вскрыл новую пачку успокоительного и отправил таблетку в воду. Девять. Наспех размешав, он, не обращая внимания, что «Донормил» не до конца растворился, отхлебнул сразу половину налитого. Привычный вкус застыл на языке, и юноша поморщился, допивая. Десять. Поставил стакан на стол. Опёрся о него. Дикая, непреодолимая тоска навалилась на него: полусонного, запутавшегоя и качающегося на слабых ногах. Одиннадцать. Он спохватился и бросил скорый взгляд на свою ногу. Здоровая! Не сломана… Но каким образом? Двенадцать. «Это был сон, — с досадой парень ударил костяшками по столешнице. В груди завязался тугой узел, медленно пропитывающийся болью. — Такое происходит либо в фантастических фильмах, либо во снах.» Тринадцать. Он склонился к своим стиснутым в кулаки рукам и прижался лбом к столу. Слёзы подступили к глазам, в носу защипало, подбородок задрожал — плохой знак, очень плохой. Четырнадцать. Взвыл подбитым зверем, не задумываясь, что его услышат. Соседям не впервой его крики, плачи и стоны с ругательствами вперемешку, переживут. Плевать на время, плевать на людей, на этот катящийся в преисподнюю мир! Пятнадцать. Ему снилось всё это? Боль, тяжёлое дыхание, быстрые, оборванные прикосновения губ, эмоции за эмоциями, до костей пробирающий страх, откровенная искренность… Снилось? Шестнадцать. Контроль пропадал, сменяясь неподвластному желанию упасть. Дима оставил стул без внимания, опускаясь на пол. Руки сцеплены на краю стола. Хриплые, уже приглушённые рыдания. Горящие щёки и губы. Семнадцать. Проклятое успокоительное! Не помогает! В голове пронеслось безбожное: наглотаться шипучих таблеток. А там и тишина, и приговор выносящий голос… Восемнадцать. Он как сплошной нерв: оголённый и боящийся. Девятнадцать. «Дмитрий Куплинов». Пятнадцать букв, два слова, а столько невыносимой боли и воспоминаний. И если все они не реальны… он готов поклясться, что сдохнет, не жалея. Двадцать. Смысл утерян. Слишком резкое возвращение в былую повседневность. Сердце не выдерживает и… Двадцать один. … и глухо стучит, такое бесполезное и бестолковое. И давят потолок со стенами. И капля за каплей горячо собирались на щеках, периодически падая с подбородка вниз. Двадцать два. Дурацкие слёзы, портящие жизнь. Дурацкая человечность. И наступает тишина: слышно, как тикают часы. Каждое их «тик» и каждое «так» бьют дротиком точно в десятку. А он беспомощен против убегающего Времени. Двадцать три. Но он уже не стенался. Молчал. Двадцать четыре. Сдавил пальцами неподдающееся кухонное дерево. Двадцать пять. «Не может быть, чтобы я и Дима были только в моём сне, » — он повторял себе это, словно молитву, в которую не верил, но продолжал раз за разом, будто способен наврать себе. Двадцать шесть. Остаточный вкус лекарства вызывал тошноту. Двадцать семь. «Я зайду в Skype, обязательно зайду, » — на смену прежним пришли новые слова, вселяющие надежду куда хуже предыдущих. Он не знал, что писать. «Привет»? После всего, что, возможно, произошло? Не несущее в себе ничего «привет»? Двадцать восемь. Дрожащими руками помог себе встать. Его качало. Двадцать девять. Карпов на ватных ногах направился в обратный путь до комнаты. Боялся. Наверное, он сошёл с ума, раз таит надежду, что мужчина не пошлёт его в ебеня. Тридцать. Дима продал бы душу за банку охлаждённого пива. Один глоток — и привычные мурашки от холода, временное затмение памяти. Но вместо этого он присел напротив вновь впавшего в спящий режим компьютера. Страх обнял за горло. Что написать? Тридцать один. Казалось, они договорились списываться в Skype в прошлой жизни, аргументировав это решение тем, что один не хочет светится онлайном, а второй навряд ли отыщет нужное сообщение среди тысячей других, приходящих от зрителей ежесекундно. Необъяснимое желание свернуться в кресле клубком становилось сильнее и сильнее, но Дима, перебарывая себя, склонился над полусломанной клавиатурой. Тридцать два. Как получилось, что «пробел» залипает, почему буква «ц» реагирует со второго раза? Он не помнил. Тридцать три. Сердцебиение и щёлканье мыши. Пристально смотрящие в экран глаза. Тридцать четыре. Их диалог. Такой никчёмный, с идиотскими улыбками. Знали бы, чем кончится, смайлы бы не отправляли. Тридцать пять. И снова ужасная мысль. А если «кончилось», да и «началось», только в его больной голове? Что писать? Спросить, как дела? Тридцать шесть. Он провёл правой рукой по лицу, останавливаясь у рта. Была не была? Тридцать семь. Незначительный. Нервно закусивший губы. Пальцами одной руки печатающий сообщение, боящийся упустить мгновение смелости. Тридцать восемь.

Сегодня

Привет. Ты ещё тут? 05:08 Он ощутил, как по спине прошёлся озноб. Голубоватый цвет пропал с только отправленного сообщения. Прочитано. Тридцать девять. Молчит. Не отвечает. Дима на грани психического срыва. Сорок. Да, я тут. 05:10 Что-то всполыхнулось в нём. На уровне метафизическом, не иначе. Если бы курил, то немедленно бы вставил сигарету промеж губ. Ясно. 05:10 Его хватило лишь на это. Пустая голова, и до свидания, крыша. Езжай, скатертью тебе дорожка… Никак не поверить, никак не забыть. Сжимал кулак до крови в ладонями. Ты будешь ложиться спать? 05:11 Нет, отпрошусь завтра с работы. Плохо себя чувствую. 05:11 Я тоже… 05:12 Сорок один. Поймёт намёк, или не сможет, потому как и не был вовсе в чёртовой игре? Дима понял, что ему всё сложнее подавлять рвущиеся изнутри наружу всхлипы. Слишком тяжело, чтобы молчать. Он простонал, обрушиваясь на сложенные на шатком столе руки. — За что?! — вопрошал он невесть кого через рыдания и прерывистые глотки воздуха. Кому понадобилось так изощрённо измываться над ним? Кто задумал существование сновидений, столь реалистичных, столь ужасных? Сорок два. Звук пришедшего сообщения. Ему не хотелось открывать мокрых глаз и читать полученное. Всё и так ясно. Он, уже тише, пытался подавить слёзы. Ещё одно сообщение. Парень шмыгнул покрасневшим носом и положил подбородок на руки, поднимая взгляд на монитор. Буквы расплывались. Он сморгнул. Сорок три. Мне надо спросить у тебя кое-что. 05:13 Дим. 05:15 Сердце зашлось чаще. Карпов, не подавая ни тени эмоций на лице, вяло, точно отходя от забвения, спотыкаясь по клавишам, набрал ответ. Да? Я тоже хотел спросить, но давай ты первый. 05:15 Он был уверен, что не выдержит ждать, когда же Куплинов допечатает. Одна догадка боролась с другой. Он молча позволял солёной влаге течь вниз. Сорок четыре. Тебе знакомо имя Венди? 05:17 Сорок пять, сорок шесть, сорок семь, сорок восемь и так до шестидесяти побежали галопом, пока он с замершим на полустуке сердцем читал и читал вопрос. Дима вскочил из-за стола, сшибая микрофон, к счастью пустую кружку, умудряясь выдернуть наушники из компьютера, и, не отдавая себе отчёта, затыкая рот ладонями, начал наворачивать круги по маленькой комнате. В голове взрывались феерверки, нечто, походившее и на писк, и на громкий возглас, выскальзывало из-под пальцев, влажные глаза восторженно глядели в никуда. Хотелось прыгать, неконтролируемо колотить всё, перебудить соседей выкриками в открытое окно. — Чёрт возьми! Да! — кричал он, истерически всхлипывая и не слыша ударов по батарее, адресованных ему жителями нижних этажей. Заполняя собою пустое пространство, издавая тонкое пищание, находясь явно не на планете Земля, он не мог осознать глубину своего счастья. Ему только что, несколькими мгновениями назад, сообщили, что то, что он посчитал плодом своих воспалённых мозгов, — вовсе не сон, не глюк! Ему только что дали понять, что у него есть… Даже формулу собственного восторга до конца сформулировать не позволили. Мелодия входящего звонка ворвалась неожиданно, застав безумствовавшего юношу врасплох. Он остановился, смотря на единственный источник света — монитор, загоревшийся голубым. Принуждая себя вовремя делать вдохи и выдыхать, Дима постарался не сдохнуть от нарастающего расширения под рёбрами. Эйфория, от которой у него тряслись руки, прекращалось сердцебиение и возникала потребность в ощущении такой горячей ладони в своей, выбила его из колеи, и он не сразу догадался добраться до стола и нажать «принять вызов». — Я знаю её, знаю! — затараторил он, не дожидаясь Куплинова, и нервозно стукал по столу в такт своим словам. — Всё это на самом деле, Дим, на самом деле! Ни звука с того конца. Дима покачивался взад-вперёд, сгорбившись над рабочим местом, еле держась на ногах, и издевался на своей губой, потому что так он хоть куда-то выплёскивал тремор, пробивающий его волнами. — Не могу поверить, — безжизненно пробормотал наконец Куплинов, и, судя по шороху, подпёр лицо, наклонившись к микрофону. — Может, мы коллективно сошли с ума? — Я помню слова Вальридера настолько отчётливо, что нисколько не сомневаюсь, что он реален, — признался Карпов. Сделав паузу, он докончил. — Был реален. — Уму не постижимо, — мужчина говорил едва слышно, и Диме приходилось сосредоточенно вслушиваться в его бормотание. — Как ты себя чувствуешь? Джес решил сесть. Разговор обещает быть долгим. — Как будто меня толкнули в воду, и я тону. — Так же. — Что предлагаешь делать? — Поверь, спрашивать у меня что-то сейчас не имеет смысла…