По ту сторону монитора

У него нет глаз, нет лица, лишь неестественно широко распахнутая пасть, внутри которой густится чернь, но Оно будто пронизывает взглядом, пробирается в его голову, прошибает тело холодом и тьмой. Клубки дыма вьются вокруг него, а нечто тонкое, лохмотьями свисающее с шеи невесомой вуалью, развевается по полу и вот уже задевает руки мужчины. «Вальридер» — шепчет в уши негромко, гипнотизируя. Не смеющий издать звука Дима смотрел на него, медленно отступая, и в голове его было пусто, а зрение плыло. Нет боли, нет страха… Поздно чего-то бояться, усталость наваливается, двигаться не выходит. Тяжёлые удары сердца звучат в вакуумной тишине. Он ничего не может с собою сделать: существо притягивает, не давая сбежать. Ещё немного, совсем немного до падения: потолок бочится к полу, стены искажаются, красные огни мелькают повсюду… — Нет! Только не ты! Сознание вернулось внезапно и резко, крик знакомого голоса и громкое женское «Ах!» врезалось в уши. Он моргнул, будто в замедленном темпе чувствуя, как в руках и ногах появляются прежние остатки сил. Поддался, но чему? … Что происходит? … Нечто странное, реальное и нет, разнеслось по коридору. Оно было похоже и на шипение, и на шёпот, и приглушённый крик, отдалённое эхо. — Нет! Он вдруг очнулся и рванул влево, прочь от тёмной фигуры, неторопливо надвигающейся к нему. Его толкнули вперёд, что-то крикнули, и он побежал, не особо понимая, куда и почему. Знал только, что Оно летит следом. Память притуманилась, на время воспоминания стёрлись. Канистры, мешающие бежать, скользкая поверхность уходящего из-под ног пола, звон, бесконечный звон… Он перелетел через преграду, чуть не упав, и побежал дальше, слыша, как позади его преследует что-то намешанное, человеческое и потустороннее. Казалось, кровь вот-вот выбьется из вен и артерий, сердце проломит костную клетку. Если он упадёт, то… Не станет подниматься. Нужно быть глупым, чтобы встать на ноги — Оно догонит в конце, это неизменно, не зависит от него. «Что делать?! Куда бежать? Всё закрыто! …» Закрытая дверь. Он влетит в неё, ежели не остановится. Однако когда он замедляет бег, думая, что пути отступления потеряны, створки начинают расходится. Его пульс подскакивает, он опрометчиво бросается на не полностью открывшиеся двери, как тут звериный оскал и блеск металлических железок встречает его лицом к лицу. Вызывающее тошноту дыхание разом наплывает на него, ужас пронзает затормозившего мужчину: Уокер. Уокер… Крики позади обрываются. Сильная лапища грубо хватает его за ворот футболки, которая едва не трещит, и приподнимает над полом, разворачивая внутрь открывшегося помещения. Залитые кровью глаза злорадно оглядывают его, улыбка на рыхлой роже расширяется. — Поросёночек. Бежать больше некуда. Безумные суженые зрачки буравят его взглядом, крепкие квадратные зубы сомкнуты и процеживают каждую букву. Становится больно, возможность слышать пропадает, адреналин бьёт по мозгам ускоренным маршем. Понимание окружающего грозится покинуть в любой момент. Его вдруг отталкивают, кидают на пол, и он обрушивается спиной наземь — больно, неожиданно… Он видит, как Уокер, не торопясь, смакуя своё превосходство, идёт к нему. — Неку… — тут его хрипение срывается, и Дима распахивает глаза. Пар окутал шею громилы, обвил туманными руками его окровавленную грудь, и тёмно-серая фигура мощным движением подняла Криса вверх. Тот не успел и просипеть ничего, как фантом без проблеска жалости швырнул его вбок, протёр по стене и подбросил под самый потолок. Закапала кровь. Послышалось сдавленное рычание, и ручищи Уокера попытались разжать хватку. Безрезультатно. Его отпустило, и он, упав, сгорбился, низко крича и выдавливая неразборчивые стоны. Чёрный силуэт появился вновь и болезненно сжал на нём свои тиски, а затем полностью растворился внутри его тела, опять бросая ввысь. Прошла доля секунды, удушье заставило верзилу беспомощно дёргаться и задыхаться слюной. Куплинов отполз подальше, неотрывно глядя на висящего в воздухе когда-то врага. В мозгах защемило, он понял, что не может продолжать смотреть, как вздувается брюхо Уокера, как просвечивают его синие вены и как он мокро хватает ртом кислород, растопырив красные глаза. Он зажмурился. Что-то горячее, вязкое брызнуло по его лицу и рукам, последний рык заглушил отвратительный хлюпающий звук удара, от которого задрожали стены. Всё стихло. Мужчина не хотел поднимать век. Он знал, что произошло. Уокера разорвало также, как и тех солдат с записи камеры наблюдения, в клочья. Дима чётко ощущал, как густая кровь стекает по его коже. Чужая. Свежая… «Оно только что спасло меня? Или хотело убить? …» — Дима! — к нему побежали и упали рядом. — Ты слышишь? Он ничего с тобой не сделал? Как ты? Он слабо кивнул и позволил себе сбивчиво полувыдохнуть-полувсхлипнуть. Как же всё это заебало. Как же… — Пожалуйста… Пожалуйста… — его затормошили, холодные ладони легли на лицо. Чьи-то вкрадчивые шаги послышались недалеко, но их немедленно остановил неузнаваемый, охрипший, огрубевший голос Карпова: — Приблизишься, и я не посмотрю, что ты девушка. Это ты нас сюда привела, это из-за тебя! — Я не знала, что такое произойдёт… — Да конечно! Все вы здесь такие, а потом как херакнет, и вы не виноваты! Пошла вон. Все слова раздавались в его голове набатом, в то время как фон стих. Растворился и Вальридер, и ужасающая фигура Криса Уокера… О последнем Дмитрий подумал с внезапной жалостью. Ведь он был когда-то человеком — живым, способным на большее, чем грубость и жестокость человеком, наверняка имел семью или девушку, сидел, как и все люди, на работе… хотел порядка. За что его упекли под руки учёных? Просто так или на то были причины? Были… Были. У каждого больного здесь своя история. И громила… Его образ повторялся в памяти раз за разом: дёргается, задыхается, хрипит. — Но… Но я… — Уходи отсюда, я сказал! — Эй… — Куплинов свёл брови, приподнимаясь на локтях, и выговорил, не узнавая собственного голоса: — Хватит. Он открыл глаза. Яркий свет больно врезался в них, и мужчина поморгал, старательно не заостряя внимания на алых подтёках на стенах и измельчённых в месиво внутренностях у своих ног. Останки толстяка падали с вентиляции, в которую призрак, кажется, нисколько не жалея, впечатал несчастного… Ужасно. Прорезавшееся обоняние сыграло злую шутку. Запах, источавшийся от размусоленной плоти толстяка, вынуждал сдерживать рвоту. И взгляд Карпова. Дима внимательно взглянул в горящие синим глаза. «Не доверяй. Никому не говори. Мы умрём, мой… просто мой. Молчи. Молчи…» Это прочлось в них настолько отчётливо, что у него по спине пробежали мурашки. Он будто услышал его голос в собственной голове: так по-настоящему, от живого не отличишь… — Венди, — произнёс мужчина, заворожённо продолжая смотреть на серьёзного юношу. — Кто он? Уокер? — всё же повернулся к ней. Она — единственная, кто даст ответ, потому что жила здесь и видела всех их: и верзилу, и Трагера, и Глускина, и Петчера… Женщина, закусив губы, вмёрзла в пол у порога. По бледным щекам текли слёзы, нос раскраснелся. Ломая пальцы, она посмотрела на него и вдруг покачала головой. — Хватит с меня, и правда, — выдохнула, собирая со скул солёную влагу. — Я всё понимаю, меня здесь не должно быть. Больше вы меня не увидите, извините! — она мужественно оглядела их напоследок и поспешно вышла за угол. Куплинов, не нашевшись, проследил за нею и вслушался в лёгкие столкновения босых ног с полом, раздающиеся всё дальше и дальше. Уходит… Уходит! Он рыпнулся следом, но боль не позволила — рёбра прострелило, ноги не послушались. Молчание. Почему Джес не остановит? Зачем он с ней так? … — Дима, я здесь, — прочистив горло, сообщили рядом. Он другой. Что с ним? Бледнее Венди, глядит решительно и пробирающе до самых костей. Напряжённый. Думающий. По лбу брюнета стекает пот. — Ты знаешь, как мы умрём, — начал парень, немного погодя, и вздохнул. — У нас больше не осталось шансов, я чувствую, и, пока не пришёл конец, я хочу сказать… Боже, Дим… Если бы не это всё, не знаю, увидел бы я тебя таким, какой ты есть. Наверное, продолжили бы играть в дурацкие игры, — он говорил, и глаза его мокли, — записывали видео для малолетних… — не закончил, осёкшись, и начал заново, уже тише. — Люблю тебя. Я люблю тебя, прости, — юноша сжал челюсти, опуская взгляд. Мужчина сполз обратно на бетон и прикрыл глаза. Слабость влилась в мышцы, как в тот раз, когда игла с лекарством Петчера вошла под кожу. Нет сил, мысли не связываются… Его руки коснулись и сжали. — За что? — спросил Куплинов спустя полминуты. — Я же мужчина, тебя разве не смущает сей факт? — Джес говорил негромко, как будто не хотел, чтобы его расслышали. — Да как-то… — Дима изобразил слабенькое подобие улыбки. — Пофиг, если честно. Джесус нервно усмехнулся и ослабил хватку. — Я слышу это от гомофоба, да? — Наверное, я запутался, — мозги и правда болели от сложных умственных напрягов. — Но… — Что? — Я полюбил тебя, и это, пожалуй, точно, — пробормотал Дима и отыскал ладонью лицо — стереть липкую испарину. Снова бороться, бежать куда-то, спотыкаясь, незаметно скользить мимо психов. Не хочется, не можется, не закончится… Он медленно сел. В голове вспыхнула боль. Почему нельзя раствориться и не существовать больше никогда? Зачем это? Смысл в защите, угадывании пути в ветках лабиринта, страхе и отчаянном нежелании погибнуть? Между прошлым и новым всё смешалось — не понять, не угадать, в какой момент произошёл щелчок. — Идём отсюда, — сказал Джес, подавая ему руку. На внутренней стороне ладони засохла покоричневевшая кровь. — А так и не скажешь, что наверху заброшенность и полнейший разгром. Они решили обойти все те отсеки, где не успели побывать из-за внезапного появления призрака и не менее внезапного — Уокера, однако ничего, кроме лабораторных приспособлений и выключенных компьютеров в них не удалось найти. Множество холодильных камер, запертых ящиков и планшетов — оставшегося от учёных было предостаточно. — Здесь так светло… Нет, знаешь, сходства есть. — Парень кивнул на тёмно-вишнёвую лужу на белом полу и опасливо обогнул стол. — Какие-то пинцеты, подносы… — он окинул взглядом прибитые к стенам шкафчики. — Скальпель, кислота. Рай для садиста. Куплинов шёл по другой стороне стола, бездумно смотря на перечисленное. — Мы могли бы поискать ключ или карточку. Глянь в тот шкаф, может, там что-нибудь есть, — наконец предложил он. Джес тихонько вздохнул. Холодные пальцы набрели на ручку, зацепились за неё. Но в шкафчике пусто — упаковка шприцов и ещё чего-то. — Промах, здесь одна хуйня, — он обернулся, закрыв дверцу. Куплинов закивал, отходя в сторону, и молчаливо опёрся руками о стол. В груди ощутимо нагревалось предчувствие. Слова, которые он так хотел сказать, не могли связаться как надо, были глупыми и непонятными, и фраз из них не составить. Тем не менее он, подумав, начал: — Зачем ты накричал на Венди? Парень отвёл взгляд, принимая ворчливый, раздражительный вид. — Она не вызывает доверия. — С чего ты взял? — У неё на лице написано. Такое чувство, что она в любой момент готова бросить всё и спасать свою жопу. А ещё точнее… Мне кажется, она специально завела нас сюда, — он пожал плечами. — Место странное. Как будто что-то ждёт. Даже не само место, а… — Вальридер? — против воли предположил мужчина. — Да. Но если бы мы не спускались, он бы до нас не добрался так просто, а тут явно его стихия и он полон сил. — Значит… — Дмитрий сделал пару шагов по направлению к углу стола, — это был он? И он убил Барецкого? — Мы же видели его рядом со двором, так что это он, никаких сомнений. Ещё он говорил, что мы нужны ему для какой-то цели, но я так и не могу понять, для какой. Мы такие же больные, как и люди наверху, мог бы взять кого-нибудь из них. — Нет, не такие же, ты забыл, что мы по сюжету журналисты, — Куплинов обошёл стол и встал рядом с юношей. — Журналисты, которые должны были просвятить всех о Маунт-Мэссив, их издевательствах и опытах. Помнишь письмо в начале? — «Я ваш большой фанат, Меркоф зарабатывает на людских страданиях», ты об этом? — Точно. Выходит, писал здешний работник, а потом… — А потом больницу разрушили. Чьих же рук дело? — задумчиво произнёс Джесус, оглядывая оборудование. — Вальридера, — помолчав, сказал Дима. - И, скорее всего, он хочет закончить начатое. Карпов задумчиво поджал губы, обдумывая сказанное и погружаясь в отголоски воспоминаний. Казалось, прошло несколько вечностей с тех пор, когда он втолкнул Куплинова в подъёмник и очутился в руках освободившихся пациентов, но он отчётливо ощущал режущее лезвие ножа во внутренностях, капли слюны, что вырывались изо ртов издевающихся психов, и то туманное спокойствие в чёрной пелене ауры призрака. «Не в состоянии ждать, нужна новая оболочка«… Что имел ввиду Вальридер? — Ему необходима новая оболочка, — озвучил свои мысли парень. — Ты помнишь что-то ещё? — Он сказал довериться ему, и вытащил меня оттуда… А потом и началась та хуйня с Глускиным. Но как он мог это сделать, ведь я умирал? — Может, это и не он? — мужчина сосредоточенно посмотрел на него и, увидев вопрос в глазах, продолжил: — В игре существует респаум, ты мог просто воскреситься в другой локации. — Возможно, но Вальридер прогнал тех придурков от меня… Чересчур много тонкостей, несоответствий. Долбанный квест, а не хоррор. Джес закрыл и открыл глаза. Спасаться или идти навстречу? Чего от него ждут? Смелости? Хах, хотелось бы иметь её. Вот и руки трясутся… И голос пропадает. Как понять — на что идти? В чём суть? Бежать? Это вряд ли поможет. Чем дольше прятаться от неизбежного, тем гаже будет в конце и больнее. Так спасаться или идти навстечу? Во всяком случае, бороться лучше, чем хныкать в уголке. И Куплинов стоит так близко — как минимум шаг, и погрузишься в тёплые объятья изувеченных рук. Он — настоящий, такой, от которого не ожидаешь подлости. Как он позволил себе думать, что мужчина, что стоит справа, бросил его одного? Дурак. Он немыслимый дурак… Куплинов — настоящий. Единственный настоящий среди полудохлого мира больничных аптечек и микроскопов. — Мы умрём по воле Вальридера, — глухо сказал Карпов, смотря в никуда. Почему-то стыдно дотрагиваться до него сейчас. Не заслуживает. Наговорил, натворил слишком много дурацкого, принудил к ужасному, заставил смириться с этим. Кто он после такого? Подлец, если не жёстче. Скрежет потолочных ламп перебивал тишину. Дима продолжал молчать: то ли не знал, предложить идти дальше или нет, то ли испытывал неприязнь к себе, то ли всё разом. И глупым был бы вопрос: «Почему так охота проснуться, поставить телефон на беззвучный и уйти из дому — сдохнуть на промёрзшей земле?». Он был бы счастлив забыть перекошенные лица, запах впитавших кровь сорочек, многоголосый шум, суть которого в мольбе о спасении и освобождении от проржавевших скоб. Но не может. Звук в ушах напоминает перестукивание барабана в стиральной машине, и это лишь воспоминание о том, что осталось выше этажами. От лаборатории пахнет формалином и замороженным мясом, а на вкус воздух отдаёт металлом и льдом, причём металлом таким, каким чувствовалась монетка на языке в детстве. Всё здесь заморожено, всё замерло одной ногой на том свете. Маршруты ведут в пустоту и холод. И ладони холодные, неприятное тепло исходит только от сочащейся из ранок крови. Синяки ноют, царапины и ушибы наливаются горячим. И сжимается давление в висках… — Нет, — вдруг негромко пробормотал Куплинов, но выражения его лица Дима не видел. — Не умрём. — Откуда в тебе такая уверенность? — Потому что… Ох, хорошо, — он будто осознал свою глупость и умолк. Затем, подбирая слова, заговорил с сомнением. — Я не верю во всё это. Не верю, что все эти люди, жуткие места реальны. И либо я сошёл с ума, либо сплю и… — По-твоему, я тоже не реальный? — перебил его парень, глядя с неприкрытым недоумением. — Не знаю, — мужчина помедлил. — Но вдруг? Всё произошедшее похоже на бред. Что? Джес подался вперёд, не доверяя собственным ушам. Это он-то сомневается? Он?! Тот человек, которого он минутой назад назвал настоящим? Нет, нет, нет… Он, наверное, испуган, но никак не всерьёз! По телу пробежал мороз. А вдруг всерьёз. — Так, — Карпов приблизился к замершему Диме и положил немеющую руку ему на плечо, — слушай, успокойся. Я настолько же реальный, как и ты, а обратное тебе навеяло… — Откуда знать? — тихо проговорил Дмитрий, и что-то в его взгляде заставило Джеса ощутить мурашки на коже. — Боже мой, — мотая головой, произнёс юноша, — да отсюда. Он, переложив ладонь выше, на шею, осторожно потянулся к губам брюнета. У обоих на миг перехватило дыхание. Казалось, холод исчез. Вместо него навалилась неожиданная теплота. Карпов, решившись, чуть мазнул по сухим губам. В голове поселилась пустота. Трусливым бы он себя не назвал, но касаться Его — выше всяких сил, чересчур невообразимо. С Максом было иначе. С Максом было смелее. Или он и правда приобрёл трусливость со временем? Распаляясь всё больше, он хватился второй рукой — вздрогнул от боли, но не отступил — за волосы Димы, тем самым отрезая тому возможность отстраниться, и, осмелившись, не веря своим же действиям, скользнул языком в приоткрытый рот. Мужчина, хотя и был застан врасплох, не растерялся и впечатал Джеса спиной в стол. Юноша выдохнул от неожиданности, отвлекаясь, а Куплинов прошёлся рукой по слегка выпирающим рёбрам и приобнял его за пояс, придерживая. Кислород нагревался, окружение сжималось до размеров точки, уходило в небытие, приобретало второстепенную — если не последнюю — роль. И касания казались обжигающими. И голова кружилась. И звуки пропали. Куплинов ненадолго разорвал мягкое сплетение губ, заглядывая под опавшие на лицо короткие русые пряди. — Не смотри на меня так, — спустя несколько секунд шепнул раскрасневшийся парень. — Как? — не понял Дима. — Как будто… ты что-то видишь. «Что-то»? Дмитрий не отвёл взгляда. «Что-то» … Две небольшие вселенные. Два чертовски расширенных зрачка, при долгом разглядывании напоминающие чёрные омуты. Два воспоминания — самых ярких, бьющих по мозгам. Два абсолютно немыслимых сочетаний голубого и синего… А этот мальчишка назвал это «чем-то». — Придурок, — по-доброму констатировал темноволосый и, не дав «придурку» возмутиться, накрыл податливые губы своими. Способность контролировать адекватное скольжение рук покинула их обоих. Карпов, сгребая содержимое стола в сторону, откинулся назад, завлекая за собою Куплинова. Чужая, непозволительно лёгкая для нахождения в недрах Маунт-Мэссив одежда на нём, по мнению Димы, была лишней. Он запустил остывшие ладони под тонкую футболку, прижимаясь к тощему животу, и пошёл дальше, к груди, одновременно раздумывая: выдержит ли стол, если мужчина посягнёт влезть на столешницу вторым? Не разрывал зрительного контакта, настойчиво показывая, что нет. Больничные оболочки из ткани. Раз за разом — соприкосновение, тихие смешки. Щекотно. Ласково, в кои-то веки… Больно — кости, сломанные кости. — Стой, — внезапно выдал Джесус. Дима остановился и приподнялся над летсплеером, вопросительно и слегка оторопело смотря ему в глаза. Однако парень кинул взгляд куда-то в сторону и прислушался. — Дверь хлопнула, — пояснил он, чуть погодя. — Может, что-то наоборот — открылось? — глянул на Куплинова. Тот, не снимая руки с его бедра, повёл плечом. Колкое чувство обиды тыкнуло под дых. Почему так не вовремя? — И… — он пустил в тон нотки сосредоточенности. Вышло не без труда. Как Диме удалось так быстро переключиться? — Мы должны идти. Те слова, которые он настолько не желал слышать. Упёрто наклонился притронуться угла рта Карпова, но тот спешно вжал руку в его плечо. — Позже. Сначала с этим разберёмся. Позже, Дим. Он нарочно. Он издевается… И Куплинов подумал так отнюдь не о Диме. Холодное естество лаборатории врезалось в разгорячённое тело. В дьявольски белом коридоре действительно приглашающе распахнулась высокая дверь, пропуская мимопроходящего внутрь ещё одного прохода, освещённого ядовито-режущим глаза светом. И если бы Дмитрия Куплинова спросили бы, что он ощутил, переступив порог, он бы признался, что неизвестность и отвращение, какое не сравнимо с тем, с каким он смотрел на чьи-нибудь живописно разбрызганные внутренности. Они приблизились к тому месту, где обычная стена становилась прозрачной стеклянной. И вот за ней-то и крылось то, от чего мужчине стало тяжело и боязно. Сначала ни один из летсплейщиков не понял, что или кто находится в запертой, обитой стеклом комнате. Обратили внимание прежде всего на хаотично раскиданные трупы людей в форме. Запах начинающей разлагаться плоти заполнил лёгкие. Лица мёртвых были безэмоциональными, замершими, глаза остекленевшими. Изо ртов на пол вытекли струйки тёмной крови. Но потом, когда напирающий на гортань комок вынудил перевести взгляд с погибших на нечто менее ужасающее, оба словно приросли к полу, не имея понятия, поворачивать назад или подойти ближе к закрытой двери. В комнате, имеющей небольшой шкаф с книгами и широкий стол, был человек. Да, несомненно человек — от иной сущности у него не наблюдалось, —, но человек с самым странным, необыкновенно пустым взглядом, в котором точно не осталось ни единого проблеска жизненной энергии. Он сидел в оборудованном всевозможными приспособлениями для поддержания жизни кресле, не способный толком пошевелить ни головой, ни ногой, и смотрел на них своими ничего не выражающими глазами, не моргая, отслеживая каждое их движение. Его кожа плотно обтянула кости, глазницы впали, отчего создавалось впечатление, что в механизированную коляску посадили мертвеца. От внушительных баллонов, закреплённых над её колёсами, к его рту и носу тянулись толстые трубки. Лысая голова безвольно лежала на подголовнике. Первым проявил инициативу Куплинов. Он медленно шагнул к стеклу, внимательно наблюдая за стариком, и почувствовал, как усиливается отвращение. Этот человек… Ему нельзя доверять. Его нельзя слушать, если он вдруг может говорить. Этот человек — нечто непростое, вряд ли по-настоящему человеческое. И даже через преграду двери в нос бьёт запах болезненной старости, перекрывающий свежий — не слишком давно умерших. — Да, да. Знаю. Я должен быть мёртв, — оторопелые Димы поняли, что старик заговорил. Из его горла, кожа на котором сморщилась, лился мягкий голос с чётко прорезающимся немецким акцентом. — Но… Какое везение! Я старее, чем грех, но… ещё жив, — он слабо повернул голову вбок. — Всё дело в Билли. Мужчина нажал кнопку на подлокотнике скрюченным пальцем и отъехал немного влево, продолжая неторопливо, но с придыханием говорить. — Он заботился обо мне. Он вынул рак из моего желудка, излечил глаза. Пожалуй, он считает меня отцом. Наверно, даже любит меня, бедный идиот, — безэмоциональность, прозвучавшая в последней фразе, неприятно захолодила в сознании. — Вы знаете, что значит этот символ? Они запоздало заметили, что человек остановился напротив повешенной на серую стену железной вывески. На ней было выбито сочетание трёх овалов, пересекающихся и создающих в пересечении обрезанный полукруг. Однако сказать летсплейщикам ничего не дали. — Он предупреждает о нано-опасности. Микроскопических машинах, — объяснил старик. — Этой технологии уже десятки лет, но мы её так до конца и не освоили. Специалисты «Меркоф» нашли, как обойти проблему, опираясь на моё исследование. Коляска развернулась и поехала к шкафу. — Смогли превратить клетки человеческого тела в нанофабрики. Производить молекулы — естественная функция клеток, но с помощью психосоматического управления мы научились точно создавать нужные молекулы. Разум одержал победу над плотью. Димы слушали, сосредоточенно следя за тем, как мужчина притормозил за своим столом и взглянул на красующуюся за ним картину. На полотне был изображён полуобнажённый человек и ворон, клюющий его грудь. — Впрочем, зря мы, глупцы, полагали, что сможем держать это под контролем, — вздохнул старик, — творить такие опасные вещи, используя безумцев. Вдруг он застыл, невидяще пронизывая глазами стену. — Остановите его… — просипел он. — Уничтожьте то, что хранит ему жизнь, его анестезию. Исправьте мою ошибку. Никто не сможет выбраться отсюда, пока он жив. Вы должны убить его. Они наконец переглянулись. Карпов сглотнул, без слов, лишь взглядом, говоря: «Я же предупреждал». И теперь, как он и предполагал с величайшим опасением, у них образовалась новая цель: найти Билли в главной лаборатории. — Мы уже добивались подобного в 1944 году. Те фашисты думали, что это духи. Я не стал переубеждать их. Дал им перебить друг друга. Они полностью уверовали в загробную жизнь, эмпирически дарованную им. Дураки. Бедный Алан. Он бы расплакался, увидав, что я сделал с его мечтами, — мужчина в кресле помолчал. — Билли не хотел плохого. Это ребёнок, лишившийся разума, но получивший божественную силу. А кто из нас не стал бы чудовищем в таком случае? Вы должны прекратить это, — он повернулся к ним спиной. — Мы все должны умереть здесь. В «Меркоф» знали об опасности, но она их не волновала. С корпоративной точки зрения, мы все лишь определённые суммы в бухгалтерских книгах. А прибыль, которую обещал принести проект «Вальридер», затмевала любые, пусть и прискорбные потери в лице кучки докторов и пациентов. Голос его слабел. Он не разворачивался больше. — Он будет разрастаться, если вы не остановите его. Морфогенетический двигатель способен воспроизводить себя веками. Молю Бога, что вам удастся положить этому конец своей смертью. Покой — вот чего я хочу превыше всего. Билли не даёт мне умереть. Он даже не может представить, как это жестоко. Я желаю лишь смерти. На этом незнакомец умолкнул и ничего более не говорил. Димы, не отрывая глаз от выговарившегося, не сговариваясь, попятились, едва не ступив в размазанные по бетону кровяные сгустки. Общее замешательство, ласкающий спину холодок. Немецкое произношение возвращалось эхом по стенкам черепа: шипящие «ч» и «ш», грубопостроенная речь, не вяжущуюся со спокойным тоном жёсткость в словах. Джес очнулся от того, что Куплинов негромко прочистил горло. — Своей смертью, — повторил мужчина не своим голосом. «Неправда… Старик ошибся. Вальридеру будет достаточно и одной жертвы, » — парень закусил губу. Его анестезия. Истинное тело их врага, живое, уязвимое, помещено где-то в центре подземного кошмара, и его требуется во что бы то не стало отключить от жизнеобеспечения, прервать его существование как можно скорее! Диму чуть пошатнуло от осознания, чего от него хотела сущность Билли Хоупа. Новая оболочка! Ведь это означает, что он и его планирует положить под кислородную маску, заставить обречь жизнь на скитание по лечебнице и мщение оставшимся здесь людям! Карпов бросил взгляд на ровно дышащего — самостоятельно ли? — человека в инвалидном кресле, именно на того, кто и положил начало проекту «Вальридер». Доктор Вернике. Он читал о нём документ, и там чёрным по пожелтевшему белому было напечатано, что он мёртв! Так что же? Призрак воскресил его также, как воскресил и Джесуса когда-то? Но как доктору в своё время удалось уговорить девятнадцатилетнего Билли лечь на операционный стол, заснуть в камере пыток? Воспользовался его симпатией к нему? Пора покончить с этим. Существование больницы вертится вокруг Хоупа. Найти его… Убить. В голове Карпова всё решалось быстро, без лишних пауз на раздумья. — Есть план, — в итоге тихо сказал он. — Какой? — Я иду один. — Ты дурак?! Стой! Куплинов нёсся вслед за убегающим — и причём убегающим довольно прытко, со сломанной-то ногой! — юношей, стараясь не влетать на поворотах в углы, и что есть голоса проклинал чёртову психушку, чёртового старика, чёртового Диму, который никак не может понять своими мозгами, что одному ему суваться категорически нельзя! Отчаяние затмевало рассудок — Дмитрий спешно, с трудом придумывал новые выкрики, способные остановить Карпова. — Блядь, Дима! Ради меня, прошу, остановись! — орал он, задыхаясь. И стены с пропадающими и опять появляющимися красными огнями насмехаются. И топот дробно раздаётся по пустому коридору. А Джес бежит, хромает, искажается в лице от боли, но бежит, переваливается через препятствующие баки, бежит, будто от скорости зависит жизнь. Жизнь… Жизнь?! Постойте, жизнь?! — Кончай геройствовать, твою мать! — Куплинов еле удержал равновесие лишь благодаря вовремя выставленной руке, ухватившейся за стену. — Дима! Но тот точно не слышал его, находился в подобии транса и выбирал дорогу так, словно наперёд знал верный путь, словно его магнитом тянуло к нужному месту. Мужчина зашипел. Рёбра больно, адски больно прострелило. Всё труднее догонять… В мыслях его вспыхнуло ужасное. «Это конец.» Он ускорился, насколько мог, вытряхивая навязчивую фразу из головы, и окликнул парня ещё раз, и ещё, и ещё, и громче, и злее. Внезапно Карпов приостановился, что ни много ни мало озадачило убеждённого в его упёртости Куплинова, на высоком пороге, за которым начинался белоснежный, но короткий коридор. Переход в лабораторию… Брови парня были изогнуты, в глазах стоял блеск и… извинение? — Прости, но я должен сам. Если что-то изменится, если я не смогу убить его… Беги. И прежде чем Дима успел добежать до несносного мальчишки, тот в один момент оказался за порогом и хлопнул железной дверью. — Открой! — взревел мужчина, безрезультатно дёргая ручку и колотя ладонями по металлу. Следы от кровящих пальцев оставались на нём. — Ты слышишь?! Открой! Зрение помутнело. Дмитрий ещё раз, последний, ударил, а после приложился лбом к холодной двери. В груди кипело и жглось, рычало и заходилось дикостью. Мышцы, все до единой, дрожали. Зубы заболели, настолько сильно он их сцепил. Голос сорван. В закрытых глазах накапливается солёность. Он моргнул. По внутренней стороне век спускалось нечто маслянистое и тёмное, и даже сквозь эту пелену проглядывались до жути, до безумия реалистичные сцены. Друг за другом, делая больнее и больнее. Он минут двадцать, ежели не меньше, назад смотрел, как разрывает на куски Уокера, и единственное, что он думал, было: «Спасибо, что это не я». А сейчас, когда Димы уже не видно и не слышно, когда он снова бросил его, невесть почему убеждённый, что поступает, как надо, мужчина желает ежесекундно поменяться с ним местами, чтобы не стоять здесь, в безопасности, а самому помчаться отключить Билли, самому разобраться, самому… умереть. Слово вчеканилось в сознание, и он, резко опустошённый, с рождающимися в солнечном сплетении ужасом и болью, отпрянул и что есть мочи вновь врезался в дверь. Не помогло — он лишь согнулся, обнимая свои рёбра. Нет… Не хватает ещё помереть от разрыва лёгких. Должен быть обходной путь, вентиляция, что угодно, но только бы он попал к несносному мальчишке и остановил его, покуда не поздно! Летсплейщик содрогнулся. Дверь не поддавалась ни в какую, наотрез не желала слетать со стальных петель. Мужчина практически отчаялся. Плечо болело. Рёбра резали. Дышать крайне трудно. И в грудной клетке звучит звонкий марш… Что делают другие в подобных ситуациях? Молятся Богу? Уповают на Дьявола, которому можно продать душу и получить желаемое взамен? Опускают руки? Что? Он не верит ни в Бога, ни в Дьявола, пусть больница и походит на творение когтистых, запачканных кровью рук последнего. Он не в праве, да и не в силах сдаться, ведь стоит ему пустить ситуацию на самотёк, как в скором времени его первым застанет костлявая бестия. Смерть… Он боится её, но не за свою жизнь. За его. Куплинов осел на колени. Слёзы против его воли скатились по лицу. Он виноват. Это он в нужное время не схватил парня за шиворот. И его гибель будет на его совести. Всё напрасно! Дима снова встретился лбом со с металлической поверхностью. Заперт, как мышь в лабиринте. Вот только кнопок для открытия новых ходов не оставлено… Больно. Лобная кость раскалывается. Неудивительно, при том, что за нею плавятся полушария. «Здравствуй, Билли Хоуп…» Это был огромный стеклянный шар, зависший в обрамлении стальных крепежей. Идентичных конструкций было ещё четыре, однако они были пусты, в отличии от той, к которой неторопливым шагом направлялся заворожённый юноша. Внутри шара, наполненного прозрачной субстанцией, находился человек. Сначала Карпов не поверил своим глазам, а после и памяти, потому как он был абсолютно не похож на молодого парня, коим являлся. Кожа его жилистого, выгнутого назад тела покрылась морщинами, истончилась, подчеркнув мышцы, сухожилия и кости. Внушительной толщины провода и трубки обвивали его торс, руки и шею, крепились специальными не размокающими пластырями к запястьям и ключицам, одна из которых синела внутренним кровотечением. Некоторые трубки скрывались в разинутом рту. «Тебе серьёзно двадцать три на данный момент? Выглядишь не лучше доктора Вернике.» Дима приблизился к сосуду, оглядываясь по сторонам. Никого… Или, стоп, что?! Он заметил движение чуть справа от себя и незамедлительно крутанул головой в указанном направлении. Но пугаться было нечего. Всего-навсего непонятно какими путями забредший так глубоко безумец за стеклом. Не опасно. Не имеет значения. Джес посмотрел на центральное оборудование помещения: громадный тёмно-серый, освещённый множеством точечных лампочек шар. Низ его оснащён мониторами и различными техническими штуковинами, использующимися лишь в достижении одной цели: поддержании жизни в Хоупе. Панели для снятия отпечатков ладоней, мигающие странными изображениями экраны, какие-то счётчики… Глаза разбегались, и Дима пожалел, что понадеялся собственными силами управится с задачей убить Билли. Столько всего! На какие же сенсоры нажимать? Оставлять Куплинова за пределами лаборатории было отвратительно, но, как считал Джесус, правильно. Там ему не навредят — Вальридер будет занят охраной своего сосуда. Кстати, где призрак? Дима повернулся вокруг своей оси, рассматривая помещение. Пока что ни единого признака присутствия фантома. К лучшему ли… За спиной будто бы торопливо прошмыгнули. Карпов мотнул обернулся — никого. Глюки, не иначе глюки на нервной почве… Рассудив, что всё в этой «игре» основано на закономерном «включи генераторы, потом суйся к главной кнопке», он похромал в сторону ведущей наверх лестницы, что находилась справа. Мужчина прислушивался к звукам за дверью, уже и не надеясь попасть внутрь. Тихо. Пугающе тихо. Тихо так, как тихо в небе перед грозой. Куплинов, приглушая дыхание, сидел у порога, чувствуя каждое дуновение сквозняка по полу, и слушал, слушал, слушал… Неожиданно через дверь заслышались тщательно негромкие, близкие к беззвучности шаги. Дима свёл брови, сосредоточенно приникая к металлу, и понял, что некто идёт прямо на него. Он не успел сдвинуться, как защёлка в замке повернулась, и громоздкая дверь отошла внутрь и вбок. Первое, что попалось в поле зрение — худые и босые ноги, выше — подол больничной рубашки, выше… — Привет, — тихонько шепнула Венди, отходя немного назад. — Заходи быстрее. Дима ошарашенно посмотрел на неё. — Но… Ты же… — будто разучившись говорить, выдавил он. — Быстрее, говорю, — шёпотом, но настойчиво произнесла женщина и, подумав, протянула ему руку. Куплинов взялся за её ладонь, однако опираться на неё особо не стал. Укол совести заставил почувствовать себя хуже некуда — это при нём Карпов кричал на Венди, он не защитил её, он не остановил, он ничего, ровным счётом ничего не сделал. Она выглядела помято: подол сорочки влажный, волосы спутаны сильнее прежнего, губы припухшие и покрасневшие. Плакала. — Спасибо, — искренне поблагодарил он, встав, накрыл её руку своей и посмотрел в синие глаза: сухие, но блестящие, глубокие, странные. Простояв так секунды две, он отпустил её и помчался со всех ног по коридору. Лаборатория. Настолько огромная, необъятная, что дух захватывает. Пять каких-то шаров, заполненных чем-то прозрачным, как воздух. Оснащённая чем только можно и нельзя система жизнеобеспечения. Высоченный потолок с уходящими к нему лестницами. На всё это он обратил внимание лишь позже, да и не стал приглядываться. Его глаза метались по помещению спешно, но внимательно. Однако мальчишки не было. Его нигде, чёрт подери, не было! Дмитрий, хватая кислород ртом, остановился у одного из шаров, наполненного красным, и взглянул на Венди, осторожно следующую за ним со сложенными на груди руками. — Он был здесь? — громко вопросил он. — Да, — подтвердила девушка. — Стоял подальше, чем ты, у сосуда с человеком. Он обернулся — и правда. «Вот ты какой, Билли. Сколько тебе, чёрт возьми? Полтинник?» — А потом? Ты видела, куда он мог пойти? — Нет. Я поняла, что он оставил тебя снаружи… — Венди подошла к нему. — У него были мокрые глаза, — пояснила она. — И это было видно даже оттуда, где я сидела. Сначала я подумала, что ты погиб, а он спасся, но… — женщина вдруг озарилась улыбкой: горькой, не слишком радостной, — за дверью я нашла тебя живым. Мужчина кивнул и окинул взором пугающее своими габаритами пространство. Слова Венди сжимало что-то в нём. Сердце? Ха, он никогда не любил таких метафор. Душу? А она есть? Две лестницы: левая и правая, больше идти некуда. И какую из них выбрал парень? В голове всплыло неожиданное воспоминание: «Люблю поворачивать влево. Вот люблю и всё!» … Неясно, почему он это запомнил, к чему его память посчитала такую информацию нужной, но Дмитрий наскоро поблагодарил себя, что запомнил. Пригодилось. Осталось надеяться, что мальчишка не изменил своей любви… Мальчишка же давно был далёк от центральной лаборатории. По наитию его несло по лестницам, переходам, он бежал, плевав на боль в ноге, он бежал упорно, перескакивая тормозящие ступени, и в голове его немыслимо быстро проворачивались сменяющиеся ежеминутно планы. Заслоники, заслоники… Как в канализации. Всё по одному принципу. Но где искать вентили, мать их? Здесь великое множество разных кнопок, каких-то рычагов, а которых из них можно касаться — неясно. Нажмёшь что-то не то — и да здравствует 1986 год, Чернобыль! Да и место по-страшному смахивает на АЭС… Гулкий шаг подлетает под потолок, отскакивает от стен, перебивает преследующий шёпот. Джес знает, что Вальридер следит за ним, шелестит где-то поблизости. Знает, потому как чувствует чьё-то присутствие, распирание в грудной клетке от страха. Зрачки его расширены, движения дёрганны, торопливы. На ладонях пот, в пальцах дрожь. И единственное, до чего он додумался, вбежав в очередную диспетчерскую, что находилась в самом верху, — шумно распахнуть щиток и разорвать провода. Провода… Ведь они для чего-то нужны? Ничего не будет, если прекратится подача тока куда бы то не было. А куда дальше? Возвращаться назад? Он много о себе возомнил. Справится в одиночку — под какую безумную крышу влетит эта идея? Однако и с Димой идти было бы опасно. Возможно, опасней, чем одному, ведь тогда у Вальридера появилась бы замечательная возможность воспользоваться его больной точкой. — Ты надеешься отключить меня? Карпов старательно блокировал мысли — не дай Бог существу услышать о его опасениях! Он перепрыгнул аж через четыре ступени, возвращаясь той дорогой, которой добрался до сюда. Вальридер рядом — его голос слышится чётко и громко. — Я тебе верил! Я надеялся, что ты поймёшь свою цель! Парень побежал, путаясь в ногах, шипя от боли, роняя на пол кровь. Страх гонял кровь резче, бил импульсами в самый мозг. — Но ты такой же, как они! Ты предал меня, предал! И ради чего? Послушал его? Рудольфа? Это конец. Так просто умереть? В невесомых чёрных руках, в четырёх углах психиатрической больницы, скуля от боли, понимать, что не смог перепрыгнуть с одного перехода на другой? Подставлять беззащитное тело под растерзание призрака? — И ты выслушаешь меня! Он набрал в лёгкие воздуха и оттолкнулся от края. Если падать, так падать, от судьбы не… — Ты не смеешь! Точно подхватив магнитной волной, его отрезало от желаемого ощущения твёрдой поверхности под ногами. Тёмная фигура зависла пред слезящимися глазами, дым вполз в рот и нос, лишая возможности свободно вдохнуть. Он забился, пытаясь вырваться. Голова целиком и полностью наполнилась сутью Билли. Оно охватывало его мысли и заменяло их своими, не давая даже впитать увиденное. Диму заколотило. Призрак выуживал самые жестокие воспоминания из его памяти, смешивая их, образовывая целостный клубок боли: ссора родителей, первый день в школе, крики учителей, часы у психолога, взгляд лучшего друга, узнавшего о Максе, смерть Макса, вкус успокоительных. Чем дальше, тем жёстче: выражение глаз Куплинова, как в тот раз, в вентиляционной шахте, лифт для мусора, издёвки психов, мягкость рук и острие ножа Глускина, потеря Димы, крест… Глаза Димы перед хлопком стальной двери. — Не-ет… — прохрипел он, но за горло ему взяться не позволили. — И твой друг… Он здесь. Я чувствую его. За это ты тоже поплатишься, но пока… Передохни. Недостаточность кислорода. Окружение размазывается, стекает вниз, расфокусируется… В какой-то миг страх отступает, сменяясь необычным спокойствием. Его веки тяжелеют, осязание покидает кожу. Он повисает в пространстве, и заботы на время улетучиваются из его головы. Ясность сознания приходит смутно. Он лежит на чём-то твёрдом… Пол? Пока неизвестно. Открыть глаза не удаётся, ногу жжёт, безумно хочется пить. Сквозь веки просвечивает голубоватый свет. Лаборатория? Вальридер перенёс его в лабораторию? Язык не поворотлив, будто и не свой. Голоса нет, крикнуть не выйдет. Что происходит? Где он? «Идиот. Я такой идиот… — шевелится по черепу. — Всё испортил. И Дима попал заодно… Вдруг Вальридер его уже убил?» Страшная мысль не даёт покоя. Он сделал попытку двинуть рукой — никак. Парализовало? Что за чёрт? По вискам струится испарина. Жар? Или температура падает? Холодно… В темноте закрытых глаз просачивается картинка. Она кажется недосягаемой и словно вот-вот исчезнет в черноте. Он делает непреодолимые усилия, чтобы продраться ближе, взглянуть. Седая женщина. Сухой морщинистый рот, приоткрытый в улыбке. Грустные глаза, застланные влажным. Тёплые руки… «Химия»? Почему это слово вспыхивает ярче остальных? — Моя мама. Ты видишь её, женщину в больничной палате? Как бы ты, подлец, поступил на моём месте? Я не смог бросить её, потому я здесь! Ублюдки из «Меркоф» пообещали вылечить мою мать, но в итоге… Она мертва! Моя мать мертва, они даже не приложили стараний, чтобы избавить её от опухоли или ужасной боли! Силы уходили, как песок сквозь пальцы. Его пьют… Пьют его энергию, жалкие её остатки. Контроль, контроль… — Ты единственный, кто способен слышать меня, так выслушай до конца! Я отдал жизнь, думая, что мама будет жива, но в конечном счёте не получил даже права присутствовать на её похоронах! И после этого они полагали, что я продолжу плясать под их дудку, подобно змее у индийского фокусника. Разумеется нет. Они поплатились, но не сполна, их мучения не стоят мучений десятков больных, которых измучили доктора, пытаясь создать ручного монстра! Я желал разнести это место по камушку, в руины, надеялся на помощь, но ты не хочешь помогать! Что ты знаешь о боли? Что? Ты думаешь, это боль? Тело безжизненно скользнуло по твёрдому. Удар в спину — стена? Ещё один — мощнее, он выбил воздух из лёгких — снова пол. Дима застонал, ощущая горячесть в груди. — Нет, нет, нет. Это и единицы от той Боли не составляет! Но он уже не соображает — желает лишь улоговления. Лежать, растекаться по бетону, не давая чувствам раздирать себя, не позволяя мыслям колоть тело, только начавшее уплывать по течению. Куплинов… Фамилия застревает в глотке, делает горячие сгустки в грудине обжигающими, спаляющими дотла. — Я прикончу тебя. Вдруг в груди что-то не выдержало. Он не понял точно, что это, но оно лопнуло. Секунда, вторая… Он распахнул ресницы, выгибаясь, будто от тока, и протолкнулся через густой туман к воздуху. Горячее не превратилось в ничто — оно расплеснулось, задев кости и лёгкие. Сердце? Тогда почему он не умер? Что это? На корне языка — солёное, мокрое. Закашлялся — оно закапало с губ. — Пусть твой друг посмотрит на твоё мёртвое тело, пусть узнает, каково это — терять близкого человека! — Венди, стой! — Прижми ладонь к сенсору! Пол задрожал от топота. Кто-то вихрем налетел на парня. Не Вальридер. Но кто? .. К обеим щекам притронулись ласковые пальцы — они аккуратно прошлись вверх, к глазам, спустились к губам, обвели подбородок. Чьё-то тепло ощущалось на его теле. Он постарался увидеть пришедшего, но не смог. Незрячие, широко открытые глаза пусто обвели воздух перед собой. «Голос Димы. Это был он!» — он думал лишь об этом, игнорируя, как ёрзают на нём, лопоча что-то. — О Господи, Господи… — шептали над ним и касались его шеи, плеч, груди, предплечий. — Сейчас, сейчас… Мягкие объятия чьих-то ног вокруг его бёдер. Но он неподвижен. До безумия безволен. Слишком устал идти против предначертанного. — Венди, сзади! Тонкий, словно свист, и одновременно заглушённый крик пронзил слух юноши. Так кричат птицы, схваченные капканом из острой сетки. Нечеловеческий крик, плач, вой — смешались, образовав этот звук. С него сшибли того, кто хотел помочь. У его уха раздался хрип и бульканье, отчаянные удары по полу. — Дурная девка! Вот, что становится с теми, кто лезет узнать, чего не следует! — Вальридер переходил на всё более высокие частоты, отчего Диме хотелось морщиться, зажимать голову меж рук и кричать также громко. — Они роняют крышу, ритм в их шестерёнках сбивается и фонит. «Кто она?» — протолкнул мысль через тьму парень, понимая, что-то была Венди. — Такая же, как вы, — журналистка, не справившаяся со своей задачей! Она попалась почти сразу, и её быстро упекли под руководство Петчера. Глупая, она считала, что выдержит, и посмотри на неё сейчас! Выдумщица, жалкая выдумщица! Внезапно оформленный в длинные отростки рук дым перехватил его горло, поднимая его над полом на метр. — Дима! Нет! — Я слабею, слабею из-за вас! — ревел Вальридер, но пасть его не открывалась, а чернь в прорезях-глазах не меняла злобного выражения. — Тело умирает, моё тело умирает! «Он успел…» — вымученная улыбка расползлась по лицу Карпова, и существо не смогло остановить её. — Но ты… — прошипело оно мстливо, на последнем издыхании. — Ты пойдёшь со мною. Он не понял, в какой момент истошно заорал от боли в горле, из которого точно вырывали кусок. Тело деревенело. Горячее, хлынувшее на грудь, пол и руки, потёкшее струями изо рта — кровь. Его кровь. Кровь со вкусом победы. Всё стремительно вертится. Он не знает, где потолок, где пол, где что. С трудом осознаёт, что наступил конец. Чувствует ноющее чувство, что он что-то забыл… Мужчина, непонятно как не сломав себе ноги, приземлился у Карпова, непромедлительно хватая его правую руку, зажимая её в своей. По его скулам текли слёзы, истерика затмевала разум. Он лихорадочно пытался остановить выбивающуюся из артерии кровь, но лишь сильнее размазывал алое по бледной коже. Жизнь толчками покидала разорванное горло. — Нет, нет, нет… — молитвой шептал Куплинов, марая руки по кисть, смешивая свою кровь с кровью парня, теряя надежду, утопая в ужасе. Когда-то синие, но посветлевшие до разбавленного белилами голубого глаза смотрели на него бездумно, неосознанно. В углах скапливалась влага. Испачканные в крови губы дрожали и улыбались. Мёртвая Венди лежала здесь же: вывернутая в неестественной позе, с заломленными руками и ногами. Сломавшаяся кукла. Заснувшая фея. Он восхищался ею, пусть и догадывался, как её ненавидит Джес. Её словами, поступками, взглядами… Восхищался до последнего. Рыдания и хриплые вдохи рвали ему лёгкие, но он не мог остановиться. Проходился руками по одному и тому же месту, продолжая верить, что это поможет. Не может быть, не может быть… — Дима, пожалуйста, нет, — его подбородок дрожал, слова выходили смазано и неразборчиво. — Я люблю тебя, люблю, люблю… Он приник к окровавленному плечу, тычась в него лицом, и взвыл. Стука сердца не слышно. — Нет… — пролепетал он, комкая футболку на теле мальчика. — Нет… И нет дела до заполнившегося красным шара с Билли. И всё равно на разлетевшегося в дым Вальридера. — Умоляю, не умирай… — поздно. Слишком поздно он говорит это. Бывшее тугим и держащим его на плаву «Что» теряло свои очертания и стремительно пропадало, вновь становясь «Ничем». Дмитрий задыхался от нахлынувших резкой волной осознаний. Найдя силы, притянул не сопротивляющееся тело к себе и, путаясь пальцами в скатавшихся волосах на затылке, выдохнул, принимая уходящее тепло: неживое, остаточное. Ошибся… Свернул не туда! Не туда… Не туда… Его стенания были единственными звуками погружающейся в незыблемость лаборатории. Вишнёво-алое пятно растекалось, из брызнувшей струи разрастаясь в вязкую лужу. Дрожащие руки по локоть были в красном, не остывшем ужасе; он же впитывался в футболку и шорты, делал пол скользким. Карпов не шевелился. Не дышал. Он заглянул в застывшие глаза. — Пойдём, пойдём, — зачастил он, жмурясь и отворачиваясь, и попытался встать вместе с юношей. Рёбра были не рады его решению. Парень словно отяжелел, расслабленный и не слышащий его просьб. Мужчина еле опёрся на ноги, перекидывая руку Димы через свою шею. — Пойдём… — просипел он. Дыра пульсировала, ныла, хрипела, затягивая внутрь себя светлое и хорошее. В надрывающейся груди будто действительно одна за другой, соединяясь в единую, появлялись сквозные щели. Шаг соразмерен бесконечности. Вдох — как сквозь слои плотной ваты. До лестницы, надо дойти до лестницы, а там — доползти до выхода, доползти, выбраться… Он не представлял, что будет делать и что будет, выберись он, а не упади прямиком на ступенях в беспамятство. Калеченые пальцы хватились поручней. Чуть-чуть до выхода, чуть-чуть до старика в коляске… И? В чём смысл? Куда он улетучился, в вечную космическую пустоту? Кровь мешает держаться. Кислорода меньше и меньше. Я желаю лишь смерти. «Это конец.» Покой — вот чего я хочу превыше всего. Двойные двери закрыты… Дотянуться бы до ручки. Слабость овладевает с каждой секундой, каждым шагом, и предугадать не повалится ли он на порог — сложнее сложного. Но ему не приходится. Двери распахиваются. Люди. Люди в чёрной форме. В центре, среди их локтей — человек в белом халате, сидящий в механизированном кресле, печально глядит ему в душу, которая, безо всяких сомнений, есть. Есть до тех пор, пока не исчезнет в зияющей пропасти. Взгляд холодных тусклых глаз блеснул ледяной учтивостью. Он не успел и вдохнуть. Пять пуль, выпущенных из возведённых на него ружей спецназовцев, врезались в незащищённую грудину, прожигая внутренности и пролетая насквозь. Огонь замелькал перед перестающими видеть глазами. Дмитрий Куплинов, бессознательно оседая на пол, улыбался. Он будет с ним. С ним… — Got im Himmel.