По ту сторону монитора

События, параллельно происходившие с Д. Куплиновым.

***

Помнишь меня? И ребёнка, которым я был?

Питание в батарее неумолимо заканчивалось, о чём оповещало противное, монотонное пиканье камеры и мигающий красный огонёк в углу экрана. Батареек не было, и было темно, хоть глаз выколи. Куплинов ненавидел себя. Ненавидел каждый коридор, дверь, плитку, кирпич в этом месте. Ему приносило облегчение то, что он ненавидел. Ему хотелось сжечь себя этой ненавистью, исчезнуть вслед за другом. Ненавидел невозможность выполнения этой мечты. Он ненавидел Диму, его поступок, искренность, податливость. Но любил больше, и начинал бояться, отрешаться от этого чувства. Ведь это… неправильно? А что правильно? Изнутри увидев, познав истинную жестокость, зверство, он уже не совсем понимал, что есть «правильно» и «хорошо» или «неправильно» и «плохо». По сравнению с Маунт-Мэссив все проблемы и якобы безвыходные ситуации казались до смеха детскими и глупыми. Дмитрий вспоминал прошлое. Свою жизнь, как личную, так и повседневную, работу и хобби… И ему становилось смешно, гадко и странно одновременно. Кто он? Какой он? Обычный. Незаурядный. Замученный своими обязанностями и повседневностью. А сейчас? Покалеченный, злой, уставший и ведущий себя как сопливая девчонка, воздыхающая о парне, который её бросил. Что же «правильно»? Почему он не может нормально осмыслить произошедшее и трезво осознать себя? Он подумал над тем, что ждёт его впереди. Без сомнений — смерть. А потом? Что дальше? Темнота и вечный покой? Или что-то выше, наподобие рассказанных в детстве баек о «рае» и «аде»? Он ведь уже попал в ад, может, уже и умер? Юля… Мужчина вспомнил и о ней. Странно, что так поздно, и удивительно, что не забеспокоившись. Вернее, что-то внутри колыхнулось от воспоминания о девушке, но это «что-то» меньше всего походило на беспокойство. Он скучал по ней, душа ныла от мыслей о доме, но не от волнения. А от воспоминания о Диме? Терзалась, пламенела. Так что же «верно»? Карпов не мог умереть. А если и погиб, то навсегда останется в Диминой голове, как живой и отчаянный, испуганный, но смелый парень, останется призраком, будет приходить по ночам и заставлять просыпаться в ледяном поту. Что же он чувствует к нему? Он оттолкнул его не из-за отвращения. И, как всё же додумал он, не из-за принципов. Он испугался. Оттолкнулся от неправильности, неизвестности, но никак не от самого юноши, которого… Любил? Полюбил? Или ему казалось, что он его полюбил? Ему не было неприятно или тошно от этого. Только страшно. Повторяющие друг друга коридоры со старыми, ветхими стенами, шум в ушах… Больница казалась мёртвой, но живущей воспоминаниями, заснувшим монстром. Портреты на стенах, покрывшиеся грузным слоем пыли, документы, книги — как память забытого и сошедшего с ума здания. Сквозняк был его дыханием, неровный стук решёток — сердцебиением. Его пронизывали стоны больных, издёвки таких же нездоровых на голову врачей, лицемерие, гниль. Брюнет осторожно дотрагивался до шершавых стен, идя на ощупь. Он выкинул последнюю, разрядившуюся батарейку и убрал камеру от глаз. Она бесполезна. Теперь, когда всё, может быть, только на время, прекратилось, он осознал, что лучше бы бегал от умалишённых, прятался от них в закромах лечебницы, забирался в ржавые шкафы и со страхом вслушивался в их шаги. Потому что он понял, что единственное, от чего не сможет убежать — он сам. Мысли не бросишь по привычке в полку и не запрёшь на ключ, от них не запрятаться под столом. Они будут до последнего изъедать душу, сводить рассудок к безумию, мучить и мучить. Он попытался удалиться от урагана в мозгу, переключившись на тишину и осязание, но это не помогло. Дыра в груди ныла и сокращалась, принося мучения. И не только она. Рёбра тоже ныли, но к этой боли он давно привык. Смирился с ней. Дмитрий опустил взгляд на перевязанную грудину и тут же почувствовал, что на глаза наваливается солёная муть, от которой пришлось долго промаргиваться, чтобы снова вернуть зрение. Перевязка из отданной Димой толстовки… Он, остановившись, отвёл руки назад, не слушающимися пальцами расплетая ослабевший узел из рукавов, и снял вещь с себя. Мягкая, тонкая хлопковая ткань. Потёр её между пальцами, точно хотел убедиться, что она настоящая, а муть бесстыдно потекла по скулам. Так и есть — настоящая. Мужчина не помнил, как это произошло. Он стоял, прижав кофту к носу и губам, и вдыхал слабый, но такой ощутимо знакомый запах с оттенком крови, наполнял лёгкие им, рассчитывая раствориться в нём. Ему было всё равно, как это выглядит со стороны — можно подумать, его кто-то видел. Сердце билось быстро и громко, ударяясь о переломы и принося боль, но она, как бы этого не хотел Дмитрий, не перекрывала душевную. Слёзы, бегущие не останавливающимся потоком, впитывались в хлопок, мочили его —, но Куплинову было всё равно. С каждым вдохом его грудь наполнялась жгучим желанием отомстить, сломать всё, что осталось, мышцы перекатывались под кожей. Летсплейщик открыл влажные, злые глаза и, вдохнув её запах в последний раз, отнял толстовку от лица, по-простому перевязал на бёдрах. Мысли собрались в тугой, осознанный шар, подпитанный его личным воспоминанием, человеком, мальчиком, потерянным в лапах аментивных* уродов. Ещё один страх Куплинова. Разница в их с Димой возрасте слишком велика. Сам он, тридцатидвухлетний мужик, не мог принять то, что привязался и полюбил… Сколько ему? Двадцать два? Двадцать три? Мальчика. Мальчика… Ноги несли его дальше по коридору, вниз по лестнице со скоростью света, он обходил завалы мебели и мусора, перешагивал толстенные пачки бумаг. Протиснулся в крохотную комнату, где тухло светился экраном зависший компьютер, надеясь на батарейки, обшарил все углы и вышел через дальнюю дверь, оставшись ни с чем, в тёмные закрома лечебницы. А та дышала, её сердце пульсировало. Воспоминания высокомерно глазели из полусломанных рам. С осторожностью оглядываясь по сторонам, хотя перед глазами стояла непроглядная темень, Куплинов решил пойти к свету, не яркому, но дающему надежду на находку чего-то ценного. К примеру, ориентации. В пространстве. Края проёма, через который он попал в обширный, тёмный коридор, были обломаны, из них торчали доски и прочее составляющее каркас стены. Пол здесь был ещё более затёртым и грязным, смердил гнилью и пылью. Но первое, что привлекло взгляд Куплинова, — мельтешащий вдали огонёк фонаря, приглушённый, но отчётливо видный. И летсплеер, не медля ни мгновения, поспешил на тихий зов света. — Слава Богу, ты выжил, — мужчина затормозил, узнавая говорящий нараспев тембр. Священник. Чтобы он горел в аду! Дима, презренно глядя на возомнившего себя посланником Господнем, приблизился к ограде, разделяющей их. Дверь туда, где стоял сумасшедший, была заколочена, и они могли поговорить исключительно через сетку. Его трясло ненавистью к этому человеку, желание прямо сейчас сомкнуть руки на его шее полыхало нестерпимым огнём. — Доволен? — перебив произнесшего всего два слова — «Я думал» — выговорил мужчина не своим голосом: охрипшим, сдержанно раздражённым. Человек по ту сторону выглядел чуть растерянным, он не ожидал того, что «апостол» заговорит, и тем более, так яростно. А Куплинов подошёл близко-близко, вставая напротив Мартина, и положил руку на решётку, так, чтобы тот мог видеть обрубленные пальцы. — Я спрашиваю: ты доволен?! — повысил голос Дмитрий, глядя, как «отец» бледнеет и слегка дрожит. — Какого хрена ты забросил нас сюда? Кем ты себя возомнил, тварь жалкая?! — Сын мой… — пролепетал тот, выкатывая и без того навыкате глаза. — Заткнись, пожалуйста, заткнись! — брюнет приложился лбом к ограде, набирая воздух. — Кто тебе позволил? Почему ты не дал нам уйти, пока было возможно? — Так было велено Богом… Не кричи, прошу тебя… — Бога нет! — вскричал Куплинов, ударив кулаком по сетчатой стене. — Отчаяние охватило тебя, мой друг? Почему же? Твоя миссия не завершена, ты должен продолжать, — вразумлял Мартин. Дима с омерзением окинул взглядом облачённого в чёрное. — Миссия? Я долбанный обзорщик игр, твою мать. Я и мой друг. — О, твой друг! — на лице Мартина отразилось внезапное озарение, и он поискал глазами что-то за спиной мужчины. — Ты потерял его? Где он? Тот покачал головой, отталкиваясь от решётки, и собрался уходить. Не зная куда, но уходить. Отчаяние действительно накатило на него, обрушилось на голову, парализуя здравый разум. — Постой! — позвал больной. — Мы должны встретиться снаружи! «Охота чтобы я набил тебе твою священскую рожу?» — Дмитрий обернулся, различая силуэт Мартина в тусклых отблесках фонаря. — Решено, — произнёс тот, не дождавшись ответа и постоянно оборачиваясь, будто боясь чего-то. — Встретимся снаружи. Проследив за тем, как человек по-крысиному нервно и часто зашагал прочь, в глубину темноты, Куплинов тяжко вздохнул и приложил ладонь к лицу. Пожалел тотчас и о том, и о другом: лёгкие надавили на сломанные рёбра, а не до конца засохшая кровь на пальце снова закапала, пачкая рубашку и пол. Брюнет негромко простонал, застывая, чтобы подождать, когда боль поутихнет, и вскользь оглядел коридор со старыми радиаторами, отдалённо пахнущими лекарствами стенами, деревянный, весь неровный, паркет. А затем глухой, неуместный смех нарушил пугающую тишину. Дима осел на пол, содрогаясь, и привалился к деревянному корпусу ограждения. Смех перерос во всхлипы. Он позволил им срываться из глотки, позволил горьким слезам стекать к подбородку, путаться в щетине, снял очки и прижался затылком к какой-никакой опоре. Нельзя всегда оставаться сильным. Выдержка исчерпывает себя, такова человеческая натура. Неистово рыдая, он просидел целую вечность, заходясь в скулеже, когда боль резала, возвращая в реальность, дышал через сухие, обветренные губы. Прежняя жизнь ушла. Остались воспоминания, ломающие что-то внутри него, неверие, пронизывающее все мысли. В какой-то момент слёзы кончились, как и силы на то, чтобы продолжать. Шмыгая носом, он сморгнул мокрую пелену и посмотрел вправо, туда, где его ждёт неизведанность, устланная плотной чернотой. И он бы не шёл туда, если бы не… Новая цель: Найти отца Мартина снаружи. Никогда он не чувствовал себя таким опустошённым, точно энергию и жизнь настойчиво вычерпнули огромным ковшом из самой середины, безжалостно оставленным наедине со звенящей пустошью. Как ожившая кукла он безжизненно побрёл в лабиринт тьмы, тычась в стены больными руками, и продолжал редко глотать солёность. Он нашёл ручку двери, с противоречащими чувствами открыл её, входя внутрь, и зажмурился от света, от которого глаза успели отвыкнуть. Когда же он смог открыть их, ноющее естество скрутилось в узел, в свою очередь подтолкнувший желудок к горлу. На полу, под одной из многочисленных раковин, лежал… Человеком это было не назвать. Горка из внутренностей, облитая кровью, стекающей сгустками на кафель в ложбинки между плитками. Мужчина с трудом подавил рвоту, думая, что и так многое потерял из себя, и прошёл внутрь уборной, не забыв перед этим закрыть дверь. Отвратительный запах разложения продрался в его нос и лёгкие против его воли и заставил закашляться в попытке выдохнуть ужасную вонь из себя, не позволить ей отправиться вместе с кислородом по крови. Он по-быстрому прошёл мимо источника душка, раковин, шкафчиков, что находились совсем близко, и было собрался уйти из помещения, как на глаза бросилось нечто, темнеющее небольшой, вытянутой точкой на пожелтевшей эмали у одного из кранов. Батарейка. Спасительная батарейка! Он тут же взял её, не смотря на изувеченные пальцы, и вставил в специальный отсек в камере. Он сильно испачкал её в крови… Тёмные сгустки застыли на экране и присохли в небольшой впадинке на корпусе. Но это… Ничего. Главное — нашлась батарейка, появилась призрачная надежда, вера в то, что не всё так плохо, как казалось. А затем наползли мысли, что батарея опять закончится, и наступит темнота. А что ещё хуже — если камера вдруг начнёт пикать в то время как рядом будет находиться враг. Знакомые, тёмно-зелёные цвета вновь предстали перед взором мужчины, когда он включил ночное видение, открыв дверь в коридор. Пути влево не было — ход завален большим количеством разнокалиберных стеллажей и прочего, более мелкого, гарнитура, а справа разветвлялся плохо, но освещённый проход. Туда и пошёл Дима, выключая камеру в целях экономии электропитания. В воздухе пахло чем-то кисловато-горелым… Свернул по причине отсутствия хода влево направо, и прошёл мимо инвалидной коляски, тут же напомнившей один из тех странных поступков, которые он совершал, пока Карпов был с ним. Подумать только, он на полном серьёзе оттолкнул того больного, что набросился на парня! Что двигало им в тот момент? Или уже тогда, подсознательно, им управляло неясное желание защитить? Но ведь в нужное время не уберёг… Оставив позади ещё одно напоминание, а также парту и шкаф, брюнет вышел в очередной коридор, и остановился, нахмурившись. Принюхался. Слабый запах, на который он сначала и не обратил должного внимания, стал сильнее и теперь резко бил в нос. Горение… Что-то горит?! Запах явно шёл с левой стороны, куда и кинулся взгляд Куплинова. А ведь и правда — горит! У самого потолка, там, где виднелось неширокое отверстие в стене, ласкались языки огня, яркие и сочные, но невероятно пугающие своим присутствием. Постояв несколько секунд в состоянии «Никуда не пойду, оставьте в покое», он решился шагнуть в направлении скрытого бетоном пламени. Глаза наткнулись на точно намеренно поставленную под отверстие скамью и кровавые отпечатки ладоней на стене. Это знак, продуманный знак… Он побежал прочь, в дверь, ведущую в очередной коридор, но там, как назло, было пусто. Тупик, что впереди, что с обеих сторон. И лишь запах горящих досок, дыма и жидкости для разжигания. Отчаявшись и снова чувствуя, что срывается, Куплинов ринулся назад. Остановился напротив призывающего хода над скамейкой, глотая комок в глотке, и, задышав часто и яро, встал на неё, подпрыгнул, цепляясь ноющими болью руками за уступ, снова тревожа не менее ноющие кости в груди. Собрав все силы в мышцы рук, он подтянулся, влезая в горящее помещение. Очки Димы отразили бесящиеся в тёмной комнате огни, горячие искры, слизывающие копоть со столов языки остервенелого пламени. Место напоминало столовую: множество столов, соединённых с сидениями железными рейками, и всех их обжигала бушующая Гестия*. Сияние слепило интенсивными всполохами, обдавало жаром, нещадно подчиняло всё на дороге своей воле. На полу горели трупы, источая тошнотворный запах поджаренного мяса. Дмитрий осторожно прошёл вглубь помещения, обходя полыхающие останки, щурился от яркости и сосредоточенно смотрел вперёд, молясь на выход. Но того будто не было. Летсплейщику пришлось перелезть через — странно, что не охваченный огнём — один из столов, но с этим ничего не поменялось. Ситуация наоборот ухудшалась — дым затруднял дыхание и перехватывал горло едким запахом. Глаза сами собой заслезились. — Надо было спалить то место, — внезапно услышал мужчина и повернулся в сторону голоса. На пока что не горящем стуле сидел, одетый в пациентовское, человек, сложивший руки на коленях и выглядевший весьма спокойно, учитывая события, разворачивающиеся вокруг. — Дотла, — продолжал он. — «Меркоф» так много отняли у нас. Одна половина лица его была практически без увечий, оставлена такой, какой была до операций и прочей извращенной деятельности местных врачей. Но вторая… Глаз зашит, поверх глазницы — секущий шрам, казавшийся белым по сравнению со смуглой кожей и чёрной щетиной пациента. Куплинов отошёл от человека, отчасти боясь сумасшедшего — неизвестно, в какой момент его больные мозги решат, что возможно во всём виноват никто иной, как несчастный летсплеер. — Превратили нас в чудовищ, ведь никому не было дела до горстки лунатиков. А насколько безумен он? Рассуждает о своей болезни со спокойным смирением, при этом сидя в подожжённой его же руками столовой… — Так пусть полыхает, горит вся эта чёртова хрень. Вали, если хочешь жить, — поднял он глаз на брюнета. — Можешь выйти через кухню. Минуту тот стоял, глядя на опустившего голову человека, и пытался сообразить, что к чему и что надо делать. С одной стороны — гори оно, действительно, огнём! Но дело в том, что Куплинов чувствовал, что что-то не так и он не может этого позволить. Не из-за страха за свою жизнь или нечто в этом роде, а потому что оборванная нить, связывавшая его с Димой, вновь напомнила о себе. Не болью или тоской, а чем-то материальным, будто появилась та нужная зацепка. Будто он не погиб. Дмитрий не мог объяснить, что питало такие помыслы, и отчего груз на душе полегчал, но он попятился назад и, зашипев от попавшей на ногу искры, понёсся быстрым шагом через огонь, туда, где должна находится кухня. Ни мертвецы, разлагающиеся под пламенем, ни валящиеся с креплений доски столов не отвлекали его от цели. «Почему всегда так? Кто-нибудь натворит чепушни, а игроку разгребать получившееся дерьмо! — проскальзывало в мозгу между тем, как он перепрыгивал горящую мебель. — Где может находится система пожаротушения? …» Воздух вокруг плавился, втекал растопленным воском в его лёгкие и возбуждал приступы сухого кашля, болезненного и вызывающего чёрные пятна перед глазами. Мужчина, согнувшись и держась за горло, вывалился из горящей столовой и глубоко вдохнул так необходимый кислород. Пустые коридоры, пустые мысли… Он абсолютно пуст. Голова Куплинова буквально звенела, а взгляд метался по стенам. Он сходит с ума, или они правда такие невозможно холодные? Копания в себе стали своеобразным развлечением во время поисков нужного места, вещи или прохода, и Дима «развлекался» по-полной. Кроме не уходящих размышлений о Карпове, его пугала собственная слабость, которая расползалась по мышцам и с которой он не мог справиться. Она засела в нём тяжестью и мешала идти быстро, а именно этого хотел Дмитрий. Скорости. Его задолбала притворная умиротворённость больницы, он чувствовал, что не всё так просто и что-то зреет в недрах здания. И это «что-то» навевает ужас, сковывает рассудок и исходит чернотой. За окнами прогремело, рамы ходили ходуном и скрипели, возобновляя гул в ушах, а показатель батареи верно приближался к точке её истощения. Дыша глубоко и осторожно, Дима прошёл два коридора, от которых и пахло, что рядом разгорается пожар. Всё слишком холодное, безразличное и… пустое. Через палки на окнах пробивался глухой, уличный отблеск оставшихся фонарей, капли на стекле почти высохли, значит — снаружи влажная от прошедшего до неё дождя гроза. Ото всюду раздавался скрип, и больница как будто ходила ходуном, но на самом деле во всём была виновата начинающая подводить Куплинова координация, испортившаяся или из-за дыма, из-за боли — он не имел понятия. В носу до сих пор остался запах крови и горючего. Войдя в полутёмную комнату, брюнет сбавил темп и выключил разряжающуюся камеру, осматривая помещение без её помощи благодаря свету из окна. Это был ещё один офис: стол, стул на колёсах, стеллаж у стены. На столе лежал документ, привлекая синей, удивительно новой обложкой. Дмитрию не хотелось читать очередной некролог, но ноги сами повели его вперёд, а руки взяли бумаги. Любопытство зачастую берёт верх.

Дело № 196 Пациент: ЭДДИ ГЛУСКИН Дата консультации: 06.09.2013 Первичное обращение: 14.02.2013 Возраст: 46 Пол: М Лечащий врач: Гаррет Сноу Состояние: образы сновидений остаются все такими же туманными. Глускин утверждает, что он близок к полному контролю над своими сновидениями. Сильное нарушение ритма быстрого и медленного сна. Активность морфогенетического двигателя выравнивается при 90 ударах пульса в минуту. Симптомы: сильные бронхиальные образования. Сыпь, связанная с гормональной терапией исчезла, так как мы перестали использовать латексную трубку. Заметки: Глускин очень раздражителен при беседе с ним; все еще пытается сказать нам то, что, по его мнению, мы хотим слышать.

И многое, многое другое, много разных терминов, которые летсплейщик не понимал, рассказ о детстве больного, его жизни и жертвах. Очередной псих, убивающий, а после не признающий свою виновность. Но было в документе кое-что, что заставило задуматься.

Он утверждает, что есть продвижение в программе морфогенетического кондиционирования, которого он просто еще не достиг. Говорит, что может явно слышать голос Вальридера, закрыв глаза.

Не этой же способностью обладал его друг? Только ему не приходилось закрывать глаз — оно само приходило в его ум и управляло им. На тот момент Куплинов боялся, что нечто завладеет Димой во всей силе и парень умрёт в жестоких лапах… Оказалось, бояться надо было не этого. Закрывая папку, мужчина вспоминал, как наклонялся, судорожно пытаясь закачать воздух в лёгкие юноши, как держал его лицо в руках и с каким ужасом смотрел на закрытые бледными веками глаза. Как прикасался к его губам, мягким и сухим, как массировал ладони. Сейчас он готов был биться глупой головой о стол, настолько понимал, как был слеп. Их, как двух безвольных кукол, взяли и стукнули лбами друг об друга. Но зачем? В чём цель, и есть ли она? Тихо оставив документ на своём месте, он негромко вздохнул и вышел, снова начиная безвыходные поиски… Огнетушителя, что ли? Прошёл обратно, снова мимо горящей столовой, и свернул влево, туда, откуда светила полудохлая лампочка. Так всё же, что он должен чувствовать? На данный момент, среди калейдоскопа эмоций, вызываемых одной мыслью о Карпове, он мог выделить несколько, весьма странных и неясных: привязанность, боль, тоска и теплота, распирающая грудную клетку. На что именно это ощущение похоже, мужчина постарался не думать. На повороте этак втором, когда надежда стала потихоньку уходить от Димы, в стене на углу показалась распахнутая, выломанная дверь, через которую летсплеер, не медля, вошёл в небольшое, скудно обставленное помещеньице, обошедшееся без изысков по одной причине: это комната, предназначенная под систему пожаротушения. Вентиль, змеи труб - всё, как и представлял себе Дмитрий, когда искал её. Его немного настораживало наличие одной вещи, приставленной к левой стенке. Шкафчик. Шкафчик, в который можно прятаться, ведь ни под что другое он не подходит. А, быть может, это специально — для запугивания неизвестностью? С внутренним подозрением Куплинов взялся за железный круг, сгибая обрубки отрезанных пальцев и здоровые пальцы, и с тонким, режущим слух скрипом повернул его, после замирая и прислушиваясь. Ничего. Тишина и ни единого намёка на опасность. Можно уходить — дело сделано. Но что-то подсказывало мужчине, что не всё так безоблачно и прекрасно, как кажется. Ведь каждый раз, когда Дима думал, что вот-вот появится кто-нибудь опасный, кого надо избегать, так и происходило — предсказуемость сей реальности удивляла. «Сделали из меня грёбанного сантехника-слесаря. Подкрутите то, нажмите на это! Пострадайте, помучитесь, это весело! — мысленно представлял себе создателей брюнет, аккуратно выползая из комнаты и перегибаясь через поворот, чтобы заглянуть в предстоящий проход, освещённый и длинный, оканчивающийся развилкой. — Ненавижу… Как там пелось? Тонешь, тонешь, не потонешь*…» Громкий удар, разнёсшийся вибрацией по полу, отвлёк его от мыслей и вмиг сосредоточил на настоящем. С паникой Дима осознавал, что слышал такой удар не раз ранее, да и шаги, последовавшие вслед за звуком, показались смутно знакомыми. Куплинов нахмурился, не убирая голову, и внимательно вгляделся вперёд, в выкрашенный в светлое бетон стен и тьму, скрывающую один кусок коридора. На виски надавило, испарина резко покрыла лоб, и Дима шарахнулся назад, бесшумно юркая в комнату, а затем и в шкаф. Оказавшись в сомнительном укрытии, он приложил ладонь к лицу, закрывая рот и нос, скрывая дыхание. В пролёте хода шагал Уокер, этот огромный, накачанный препаратами верзила, улыбающийся закреплённой улыбкой маньяка. Задняя стенка шкафчика холодила спину, очки запотели, оставшиеся пальцы вцепились в камеру, опущенную и не включённую. Убежище в этом блоке всего одно, а «Барецкий» (вновь иглой по душе)  — умная тварь. Пульс бил по рёбрам, отдавал в ноги, подкашивающиеся от любого шороха или звука, издаваемого громилой. Долго здесь находиться нельзя — рано или поздно гигант додумается заглянуть в шкаф, если уже не помышляет об этом. Клокотание из глотки Уокера пророкотало мимо комнаты, на несколько секунд, показавшихся Куплинову пыткой, застыл неподалёку, и удалился в направлении к горящему помещению, иногда срываясь на утробный рык, сопровождаемый перезвякиваньем цепочек. Дмитрий толком не обдумал собственный поступок, когда уже вылез из укрытия, практически на цыпочках перемещаясь в коридор, то и дело оборачиваясь и даваясь диву, что его врага не видно там, куда он ушёл. Ещё раз прищурившись и не увидев ничего, летсплейщик плюнул на всё и побежал, сворачивая в нужный поворот, широкими и быстрыми шагами оставляя позади опасность, которая, видимо, даже не заметила побега жертвы. *** — Не хочешь ли вымыть свою грязную уточку? Дима наверное с минуту стоял, следя за настолько увлечённым, что не видящем вокруг ничего пациентом, склонившимся над мёртвым телом другого больного, который лежал в одной из выставленных вдоль всего прохода ванн, по пояс скрытый в своей же крови. Живой псих ласково и нарочито медленно гладил живот мёртвого, размазывая по его коже кровяные сгустки и шелестя на не слышащее ухо: — Не жалуйся, нам нужно вымыть всё подряд… Кто у нас тут такой чистенький? Кто чистенький? — он потрепал мертвеца по бледной, беззвучной груди. - Ты. Да, ты… Ты. Тс-с… Безумие. Истинное, не прикрытое безумие, от которого хотелось или мыть глаза, или долго, до полной прочистки желудка, блевать в уголке. Кем пациенту приходился этот труп? … Или он просто набросился на первого попавшегося, убил, а затем по-милому решил омыть убитого? Или может… Перед глазами Куплинова промелькнула похожая картина, где он, сгорбившийся над трупом Джеса, водит ладонями по его телу, убаюкивая погибшего, и неторопливо, но точно сходит с ума, рассматривая стеклянные голубые глаза и зарываясь пальцами в ломкие, отросшие волосы. Где по его щекам катятся слёзы, где он, как обезумевший, прижимает бездыханное тело к себе. Брюнета резко передёрнуло, и он поспешил пройти подальше от обезумевшего мойщика, скользя взглядом по ваннам и полу. Что делал не зря — рядом с одной из металлических ножек поблёскивал необходимый корпус батарейки. *** Его два раза чуть не убили. Он опять промок. Он злой. А как не быть злым, когда вся больница уже откровенно ставит тебя раком и старательно выёбывает тебе мозги? Сначала Уокер, которому вздумалось пройтись по тому самому коридору, который выбрал Дима, чтобы уйти из хода, где повернул второй, заключительный вентиль. Стоило летсплееру вытиснуться из завала мебели, прикрывавшего вход в «ванную», как громила с шипением выбросился на него из-за поворота, в любой миг способный украсить стену мозгами мужчины. Споткнувшись, поднявшись и налетая на углы, ему удалось затеряться в темноте и развилках от глаз великана, но на этом издевательство не кончилось. Потом система, работающая исправно и потушившая пожар, оставивший от себя лишь обугленные столы и рассыпающиеся трупы. Столовая стала тёмной, и без помощи ночного видения разглядеть внутри неё что-либо было невозможно. И всё бы ничего, если бы не моросящая сверху вода, закрывающая мелкими и не заканчивающимися каплями весь обзор и попадающая на монитор камеры. Рубашка прилила к плечам и спине Димы, волосы потемневшими и мокрыми прядями спали на лоб и шею. С трудом ориентируясь в пространстве, он обогнул обгоревшие предметы мебели и сморщился в попытке увидеть выход, коим являлась, если верить словам психа с изуродованным глазом, кухня. Она самая виднелась в дальнем конце помещения и ярко светила через распахнутые двери хорошими, не барахлящими лампами с потолка. Сглотнув, Куплинов перебрался по столешнице вперёд и быстро пошёл навстречу свету, отчего-то продолжая не верить в удачу и так называемый тоннель с просветом вдалеке. Встрёпанный, уставший и раздражённый, он переступил порог кухни, окидывая кафельную плитку и плиты, переливающиеся серым, изучающим взглядом. Но издевательства, как и говорилось ранее, не закончились. Неожиданно из-за угла выбежал тот псих, что поджог столовую и доставил кучу проблем, с совершенно невменяемым выражением истерзанной рожи. Он с каким-то звериным криком набросился на мужчину, перехватывая его за плечи и грубыми толчками тряся его, и если бы не приложенные Димой усилия, собранные в единый рывок, неизвестно что произошло бы с ним дальше. Сумасшедший зашипел и оттолкнул летсплеера в сторону, валя на пол, а сам умчался куда-то в темноту столовой. Дмитрий тяжело дышал, какое-то время не вставая, и открывал, закрывал глаза, осмысливая свою участь и силы. Последние уже на издыхании. А судьба… Это покрыто чёрным, тяготеющим мраком, сквозь который нет ни единого шанса разглядеть даже очертаний. Он поднял руку с пола и поднёс её к голове, сгребая волосы с лица и задерживая окровавленную ладонь на горячем лбу. Почему? Просто — почему? Внутри переворачивались нервы, переживания, самобичевание подступало с новой мощью. А перед глазами всё стояло, стояло лицо Димы… Как бы он не старался убрать из мыслей этот взгляд, перекрыть реальностью навязчивый образ, не выходило ровно ничего. *** Двигаться хотелось всё меньше, а желание идти вперёд, да ещё и зная, что впереди ждёт поехавший «священник», становилось призрачным и будто придуманным посторонним человеком. Изредка убирая волосы назад, Дима продолжал идти, подталкивая себя исключительно противоречивым чувством той странной нити, и осматривал трупы психов, потрескавшиеся стены и решётки одинаково безразличным, замученным взором. По выходу из кухни его дожидалась небольшая подсобка, из которой он попал в — о чудо! — широкий и тянущийся далеко в разные стороны проход. Здесь была шахта лифта, пустая и почему-то открытая, и администраторские комнаты по двум сторонам от… двери, табличка над которой сообщала «Выход». Красная надпись врезалась в глаза Дмитрия, и он остановился, так и не дойдя до неё и того, что было под. Остановился и непонимающе свёл брови. Сердце заколотилось, отдавая в виски, но мужчина не видел причины. Выход… И всё. А за ним — темень. В обоих смыслах. Не решаясь идти сразу на улицу, он свернул в администраторскую, где стоял мигающий разными цветами на экране компьютер, стол и стул — фантазии у разработчиков не хватило на иное убранство. Но батарею оставили, и на том спасибо. Она пригодится… На улице было невообразимо, мучительно тихо. Ни стука капель, ни криков и разговоров. Лишь однотипный шум деревьев и ветер, обдающий холодом мокрое тело и обнимающий ото всюду. Тоска, какая же тоска! Больница всё так же мигала окнами и возвышалась над остальным миром своим безумным, прогнившим величием. Камера отказывалась фокусироваться и выдавала сплошное чёрно-зелёное месиво заместо чётких силуэтов. Поняв, что никакими мольбами и действиями заставить бестию «видеть» не получится, брюнет смирился с тем, что есть, и сдвинулся ближе к зданию, чтобы следовать вдоль него. Вдалеке различался мутный свет фонаря, что, однако, не радовало Куплинова — ему было монотонно, без изменений по барабану. Всё теряет смысл когда-нибудь, и он уже потерял его, не взирая на, наверняка навеянные глупым предрассудком, надежды. Он не соображал, что чувствует. И понимал, что становится таким же холодным, как стены, портреты и ветер в этом месте. Но вдруг он что-то услышал. Едва угадывающиеся, тихое что-то. То, что в следующую же секунду потянуло его, как на зов, хотя его разум не знал, что это и нужно ли идти навстречу этому. Стон. Слабый, почти тут же потерявшийся в шорохах листьев стон. Брюнет приближался к фонарю, изо всех сил всматриваясь в происходящее в его свете, и полностью отдался слуху. — Шлюха… Хотела… Быть… Шлюхой? — Куплинов затормозил, проклиная себя. И что он сюда припёрся? Да это же просто психи, занимающиеся своими безумными делишками! И сейчас от них надо бежать, а не выглядывать, кто кого убивает или трахает! — Любила она его, значит, любила?! — летсплейщик с отвращением попятился, решительно собравшись либо обойти этих двоих, либо найти другой ход к цели. Насколько он смог разглядеть, действо происходило у стены. Широкоплечий мужик, с почти полностью выбритой головой прижимал кого-то к лечебнице, посадив его на поставленное к бетону колено, так, что тот развёл ноги в стороны, предоставляя полную власть… Фу, до чего же гадко! Нужно побыстрее валить… — И люблю, — хрипло и тихо, но уверенно проговорил тот «кто-то». Дмитрия как приковали к месту, вливая в мышцы расплавленный чугун. — Бессовестная! Как ты смеешь так отвечать?! Куплинов едва не выдал себя, чуть не охнув, когда его глаза нашли вжатое психом тело, а точнее, его кусочек — человек закрывал своей спиной всего несчастного. И тогда Дима подумал, что сходит с ума. Потому что уж больно знакомым ему показался и голос, и плечо жертвенника. Он тихо подошёл ближе, ощущая, как пространство вокруг замедляет его, обливая вязкой субстанцией. Всё, как в замедленной съёмке. Сидящий на колене мучителя сильно дрожал, стонал и толкал от себя человека, дышал громко и часто. И где-то Дима слышал это дыхание… А за спиной психопата, в его жилистой, одетой в чёрную полуперчатку руке, был зажат нож. Стон вновь вырвался из груди парня у стены. Мозаика перепуталась, вихрем убирая лишние мысли, и, словно магическим образом, сложилась в истинно правильную картину, перехватывая лёгкие и давая начало чему-то, ухающему внутри мужчины, клокочущему. Сердце защемило невероятно сильно. Брюнет прекратил дышать. Он. Он… Он! Усилием заставив себя приближаться не торопясь, продумывая шаги и действия, Дмитрий прокрадывался к широкой спине, остановив взгляд исключительно на орудии в руке человека, которое начинало неистово вздрагивать, предупреждая, что хозяин в любой момент сорвётся. Ещё чуть-чуть, чуть-чуть… Он! До боли родной, необходимый, маячивший в мыслях, с крепко зажмуренными глазами. Жар охватил лицо Куплинова, а злость перекрыла шок, сомнение и прочие, абсолютно ненужные эмоции, набирая обороты и захлёстывая через край, дала неожиданные силы в сведённые напряжением мышцы. «Потерпи, хороший, пожалуйста, потерпи!» — молил Куплинов и осторожно, без резких, способных обратить на себя внимание движений поднял и протянул руку к руке человека, мимолётом замечая, как второй ладонью тот смял футболку, потирал мышцы его живота, вздымающейся груди, проходился по ключицам, царапая бледную кожу отросшими и местами обломанными ногтями. В тот миг терпение мужчины кончилось, и злоба взялась за управление. Он выдрал нож из пальцев психа и занёс его в сторону для быстрого, не допускающего промедления удара. Лезвие вонзилось в кожу, распороло что-то упругое внутри и глубоко вошло в горло, больше не видя препятствий. Человек закряхтел, отпуская Джеса — осознание, что маленький, беспомощный паренёк в руках маньяка оказался именно Джесом, на секунду привело в забытье Куплинова — и заваливаясь назад, на Диму, попытался зажать обильно кровоточащую глотку ладонями. Но тот не дал ему возможности, резко выуживая нож и снова ударив им теперь по его рукам, от чего бывший мучитель закричал, пинаясь ногами и локтями. Воротник его рубашки залился алым, бьющим из шеи. Дима отпрянул от кашляющего кровью и задыхающегося мужчины, который упал на землю, ранеными пальцами трогая рану, и забился от боли. Но летсплееру было всё равно на это. Их взгляды встретились. Дима смотрел на него, и в его взгляде читалось неверие, испуг. Он стоял, опираясь о стену, всё ещё дрожа, с опущенными руками. — Ты жив, — только и сипло выдал Куплинов, глядя в его глаза, наполняющиеся слезами. Джес закачал головой и, к ужасу мужчины, осел на траву, закрывая лицо и вздрагивая. — Дим… Это я… — он опустился следом, не отрывая взгляда от парня. — Да понимаю я, что это ты! — внезапно вскрикнул тот, поднимая глаза и встречаясь ими с Димиными. — Просто… Чёрт… Я всё испортил. Всё. Испортил… Мужчина не верил своему слуху. — Ты… Погоди, ты что, серьёзно… — Серьёзно! Я… Я люблю тебя. И я полный придурок, такой же, как и ты. Я дурак, который влюбился в друга! Долбанный педик, ублюдок… Прости, прости… — под конец зашептал он, зарываясь в своих ладонях и делая вдох. Дмитрий видел, как рушится всё, что он представлял. Как с взора смывается пелена, открывая новое, кристально-чистое настоящее, как уходит страх. Исходя из сердца, по грудной клетке разлилась тяжкая теплота, пульсирующая и нахлынувшая новой волной. Электричество, сочащееся по воздуху, переходящее от одного из них к другому, непрекратимыми зарядами сковывающее их всё крепче и крепче. Искрами вспыхивающее перед глазами. — Подними лицо. Парень продолжал молчать, не отрываясь от коленей. — Я сказал подними лицо, пожалуйста. Джесус послушно выполнил просьбу, покрасневшими глазами кротко смотря на Диму. — Отойдём немного, ладно? - глядя на тело, истекающее кровью, проговорил Куплинов и мягко коснулся тощего плеча. Доковыляв с Джесом до кустов, скрывающих их от безумных глаз больницы, он продолжил, облизывая сухим языком губы: — Если здесь и есть ублюдки, то только я, — обдумывая каждое слово, тихо произнёс. — Я оттолкнул тебя, я обидел тебя в ужасный момент. А ты… Ты не представляешь, как ты ошибаешься, говоря что придурок. Ты не дурак. Ты… Не могу найти слов, понимаешь? — он сглотнул и прочистил горло, перекладывая ладони на руки Карпова. — Ты невероятный. Уже одно то, что я называю так парня, о чём-то говорит. Ты, чёрт подери, пожертвовал собой! А я… Я идиот, вот кто. И испортил всё я. Так позволь мне исправить? — Ты не… — Знаешь, — Джес замолчал и без слов Дмитрия, замолчал, потому что лицо того вдруг приблизилось невыносимо близко к его, — ты не учёл одно. — Что? — сдавленно прошептал Дима. — Я тоже «долбанный педик». Его взгляд медленно перетёк с глаз Джеса на его губы, продолжающие вдыхать холодный электрический воздух, влажные от слюны — своей и чужой — и раскрытые, точно собравшиеся удивлённо охнуть, а затем снова на глаза. И решился. Он подался вперёд, избавляясь от и так небольшого расстояния, и прикоснулся губами к губам Димы, осторожно, мягко. Без напора, просто спрашивая. А Дима почувствовал, что его крышу уносит, далеко-далеко, и не факт, что она когда-либо вернётся. Он не ожидал такого поворота, и тем более не смел представлять это… Но его сводила с ума аккуратность, с которой действовал мужчина. Выпутав пальцы из-под его ладони, он переложил руку на его неясно отчего мокрый затылок, стягивая волосы и прижимая брюнета всецело к себе, не давая отстраниться, осмелевше раскрывая рот под жарким дыханием, перехватывая тот воздух, что выдыхал он, и млел под его губами, ощущая, как сердце разрывает с ума сводящая нега. Он слышал его. Он видел его. Он чувствовал его. Он знал, что тот жив, и, кажется, начинал оживать сам. __________________________ Аментивный синдром, или аменция — психическое расстройство, для которого характерны бессвязная речь, дезориентировка в собственной личности, галлюцинации. Наблюдается при психозах травматического происхождения. Гестия — древнегреческая богиня жертвенного огня. «Тонешь, тонешь, не потонешь» — строчка из песни Мумий Тролль — Дельфины.