По ту сторону монитора

***

Невесомо прикоснувшись к его губам ещё раз, Карпов плавно отдалился, открывая высохшие, но не менее блестящие глаза. За несколько секунд в голове перевернулся такой ворох мыслей, что его лихорадило. Изо рта не произносилось ни звука, осталась лишь хилая способность дышать. Куплинов смотрел на него также молча, время от времени делая глубокий вдох, и не отводил взгляда. Не убирал руки Джеса, оставшейся на его затылке. С каких пор они оба осмелели? — Ты не шутишь? — не вытерпев долгой тишины подал голос Джес, негромко, одним дыханием. — С чего бы мне шутить? — не дрогнул Дима. Парню показалось, что его температура взлетела куда дальше отметки сорока градусов. Рука, которой он не пойми зачем удерживал мужчину, задрожала. — О Господи, — выпалил юноша и с трудом вскочил от стены, налетая на Дмитрия и обвивая его руками. Лишь прижавшись так крепко, как было возможно, он позволил себе откинуть размышления и просто наслаждаться моментом, упиваться, задыхаться неожиданной лёгкостью и состоянием полного краха всего, что было вокруг. Он не знал, что ждал этих слов настолько сильно. Он вообще не знал, что бы отдал за человека, в ответ обнимающего его и щекотно утыкающегося носом в его шею. Всё? — Прости, прости, прости, — шептал брюнет, одновременно заваливаясь назад, на траву. — Прекрати, — очутившийся над ним Джес отстранился на несколько сантиметров и всмотрелся в окончательно посиневшие глаза. Или это в неверном свете фонаря они становятся такими тёмными? Впервые так близко. Впервые — без страха навредить обоим. Широкие скулы, манящая кожа щёк, порозовевшие веки, поднимающиеся вверх уголки губ — мелочи запоминались автоматически, без труда. — Я не давлю тебе на грудь? Больно? — опомнился летсплеер, на всякий случай перенося упор на колени и приподнимаясь. Куплинов, не сказав ни слова, настойчиво притянул его обратно, укладывая на себя и оставляя руки на спине Джесуса. Осмелев вконец, Карпов вновь притронулся к податливым губам, устроив ладони по обеим сторонам лица Дмитрия, и чуть поёрзал на нём, стараясь снизить риск причинения боли мужчине. Он знал, что для того всё непривычно, ново, и в какой-то степени всё равно боялся отвращения со стороны Куплинова. Но тот будто забылся: сам решительно перехватывал инициативу, позволял делать, что хотел Джес, не противостоял ему даже тогда, когда тот, мысленно вдохнув и выдохнув по системе ёбанной йоги, юркнул языком в его рот, осторожно, без резких напоров. И потому Дима льнул ближе и ближе, забив на то, что будет в следующий миг и выпустив на волю забытый эгоизм. Очевидно, всё на свете захотело противостоять тому, на что уже был готов Джес. Без шуток, он понимал, как мало прошло лет с тех пор, как он перестал быть подростком, но что с ним творилось… Одни идеи чего стоили. Одно то, что начинало происходить в потрёпанных больничных штанах о чём говорило. Однако тогда, когда он почти смог найти в себе решимость, небо разрезало кривой вспышкой молнии, вырвавшей из тьмы их сплетённые силуэты и огромную, угрожающую стену больницы. Мимолётный свет прошёлся по траве, заглянул в окна лечебницы, озарил разрушавшийся фонтан, полусломавшийся фонарь. Прошёлся, заглянул, озарил — и исчез. Накрапывал дождь. Нет, не так. Проливной дождище, забарабанивший с неистовой безумностью и однотонным звуком разлетающихся капель. Холодная вода закапала по Димам, вынудив их разорвать странное, желанное и необъяснимое, ставшее более отчаянным сцепление губ. — Надо идти… — пробормотал Куплинов, приподнимаясь. Джес съехал с его живота на бёдра, дыша глубоко и учащённо, успокаивая ритм неугомонного сердца. — Какая разница? — проговорил он, едва шевеля онемевшим языком. — Такая, что мы не должны сдаться. Тем более вместе, — Дима сел, а Джесусу волей-неволей пришлось сдвинуться с него в сторону. И зашипеть от боли. — Что с тобой? — мужчина схватился за плечо Джеса. — Нога, — выдавил тот, зажмурился и поднял лицо к небу. — Что с ней? — Дмитрий привстал, вглядываясь в очертание, почти не различимое в мигающем свете. Он осторожно притронулся к окровавленной штанине, не задавая лишних вопросов, почему на парне надета не его одежда. Но как только его ладонь нащупала перелом, Карпов захныкал и задышал чаще. — Когда тебя угораздило? … — тихо спросил брюнет, поспешно убирая пальцы от раны. — Я убегал от этого, — процедил Дима, кивая в сторону тела, скукоженного неподалёку. От уверенного, сильного, внушающего страх безумца остался скрюченный в судороге труп, смерти которого они не заметили. Эдди навсегда остался схватившимся за кровоточащую шею, пытающимся остановить кровотечение, с распахнутым ртом и глазами. Сероватого оттенка кожа побледнела, шрамы на ней стали выглядеть ещё ужаснее, корка из запёкшейся крови на второй половине лица блестела сукровицей и водой. Уложенные волосы съехали. Плоть обречена на разложение, под стать сгнившей душе. — Его звали Эдди Глускин, — произнёс Карпов, не отводя взгляда от мёртвого. — В больнице он оборудовал целое помещение, чтобы проводить издевательства над другими пациентами. Он… Он отрезал им члены, называл каждого «дорогая» и убивал. Привязал меня к столу с огромной пилой, и хотел… Ну ты понял. Куплинов застыл с не читаемым выражением лица. — Кто-то из больных набросился на него в самый ответственный момент, и мне удалось таки сохранить достоинство, — невесело усмехнулся Джес. — А после я сбежал. Но это не помогло, он неебически быстро бегает. Я сломал ногу ещё раньше, когда убегал от него в первый раз, а затем, спрыгнув из окна, усугубил, кажись, перелом, — парень закрыл глаза, вздыхая. — До этого пришлось выдрать кусок кости, я чуть не сдох. Куплинова мелко колотило. От ненависти, от осознания, что происходило, пока он напрасно рыдал, шатаясь по больничным коридорам, от накатывающего волнения и резкой нехватки кислорода. Он не знал, видно ли, что всё внутри него переворачивается, ломается и заменяется пустотой, что он переживает до дрожи в руках, что хочет помочь всем, чем может. Что-то химичилось в его жилах, мозгу, даже сердце, и он понятия не имел, как выразить это. От одного представления мучений, через которые прошёл друг и перекошенного выражения его лица система давала сбой, и на первое место выходило желание прижать к себе, отдать что только возможно. — Как ты выжил? — сумбурно выдохнул Дмитрий, открывая закрывшиеся от набежавшей влаги глаза. Карпов встретился с ним опустевшим, странным взглядом. — Сбежал, — просто ответил он. Будет ли он говорить, что спасло его на самом деле? Конечно нет. Он и так выглядит помешанным, и без того выставил себя слабым, сходящим с ума. Что, по правде, он и делал. Его вело от безумства, творящегося в лечебнице, и не менее — от Дмитрия Куплинова, человека, за которого он может сотворить, что угодно. Пускай Вальридер и окажется прав, пускай сказанное мужчиной окажется ложью, галлюцинацией, ему всё равно. Если будет выбор, он или Дима, он однозначно выберет последнее. Он был безумно счастлив путаться пальцами в мягких, коротких волосах, согреваться теплом его тела, чувствовать на губах неповторимый терпкий, даже чуть горьковатый вкус его губ. Но самое важное — понимать, что прильнувший к нему мужчина никто иной, как настоящий, живой и невредимый человек, друг, невероятный, сводящий с ума. — У них был нож, — произнёс тот, внимательно смотря на юношу. — Они могли убить тебя. — Но не убили же. Убили, ещё как убили. Проткнули кишки, выковыряли глаз… — А ты? С тобой было всё хорошо? — Дима попытался отвлечься от воспоминаний. — Кто тот человек, который разговаривал с нами чере… — Тихо, — вдруг остановил его мужчина. Молчание. Гром, дробь воды, шёпот листьев. Темнота окружает, надавливая на нервы, и сложно увидеть в ней хоть что-нибудь, кроме стены да покачивающихся чёрных ветвей худых деревьев. Скрип и стук ставен, мокрый звук капель по камню. И едва слышный, различимый лишь сосредоточенно вслушивающимся ухом звон. — Это он? — прошептал Карпов, усилием садясь на колени и придвигаясь к другу. — Наверное, — Дмитрий нахмурился, бегая невидящими глазами по скрытому тьмой двору. — Идём отсюда, — наклонился он к парню и подал ему ладонь. Тот взялся за неё, поднимаясь на ноги вместе с брюнетом. Сломанная кость тотчас дала о себе знать внезапно острой болью, и летсплейщик, подкосившись опёрся о мужчину, делая глубокий вдох. Надо идти, надо идти… — Очень больно? — Потерплю, — одними губами проговорил Джес, решительно шагая вперёд. Куплинов беспокойно посмотрел на него, окинув взглядом с ног до головы, и крепко перехватил его руку, чтобы тому было легче опираться о неё в случае чего. Когда он озвучил разъедавшие мозги мысли, признал своё отношение к нему и наплевал на твердящий о неправильности разум, стало ясно, что планка его волнения за мальчишку поднялась настолько, что любая незначительность пробуждала злость и тягу к мести, желание обнять парня и умереть самому. Он нисколько не испугался своих домыслов, ведь понял их, когда ещё бродил в одиночку по больнице. Его до жути волновал перелом Димы, он не мог видеть, как тому больно, он стыдился, что доставил ему столько боли сам, не обдумав тогда своих же чувств. А Уокер, позвякивающий цепями где-то рядом, доводил разом все нервы Куплинова до точки кипения и связывание в тугие, тонкие узлы. Не видеть — худшее, что может быть в Маунт-Мэссив. Что там — где угодно, если то место непроглядно кишит агрессивными сумасшедшими, обладающими или силой, или колюще-режущими предметами. Узкие тропинки угадывались чисто интуитивно, слух внимал каждому звуку, способному сообщить о нахождении громилы. «Боже, эта громадина ходит поблизости, — накручивал себя Джесус. — Он услышит нас, мы слишком громко идём… Я слишком громко дышу. Господи, пожалуйста, не дай ему услышать нас, пожалуйста, хоть бы он ушёл отсюда, пожалуйста…» Ладони вспотели. Гулкое сердцебиение отдавалось в горло. Ощущения обострились, и минимальный вес на больную ногу приносил мучительную боль, пронзающую до самого бедра. Но Джес шёл тихо, сцепив зубы и не издавая ни писка. «Пожалуйста, он должен пройти мимо. Вернуться в больницу, желательно, в противоположное крыло. Господи, пусть он не услышит, пусть его убьёт молнией… Ёбанный в рот, а что если вспышка выдаст нас?» Последняя мысль точно топор врезалась в мозг и засела там, прокручиваясь раз за разом. Пальцы Куплинова подбадривающе сжали его ладонь, за что Джес благодарно, чуть слышно вздохнул. Но нечто в жесте друга его смутило — что-то было не так. Не в смысле значения, а… Чего-то не хватает. И ладонь отчего-то стала липкой… — Шлюшка… Где ты? Я знаю, ты здесь… — оба летсплейщика остановились. Пот проступил на лбу, шее и спине, казалось, даже волосы на голове зашевелились от глубокого, шепелявого голоса Уокера. Великан топал неподалёку, спрятанный темнотой, и шумно тянул носом ночной грозовой воздух. Карпов стиснул руку друга, сдерживаясь, чтобы не выдать своего присутствия. Куплинов молчаливо, сосредоточившись крайне серьёзно, взмолился, как и юноша, на удачу. Ему пришла одна идея, провернуть которую было необходимо быстро, без излишних затрат драгоценного времени истечения шанса. Мысли проносились со скоростью света, сменяясь, и дополняли друг друга, соединяясь в единый план действий. Он на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь, вспоминая, с какой стороны слышался голос «Борецкого», и ещё сильнее сжал худую, холодную ладошку в своей. «Больше медлить нельзя» — подумал Дмитрий и склонился к уху Джеса. — Больно? — шепнул он. — Ты можешь бежать? Быстрее. — Не могу, — честно ответил юноша. Они уже слышали, как хрипение лёгких Уокера замирает, будто он вслушивается. — Не бойся, — выдохнул Куплинов и, набрав полную грудь кислорода, отпустил руку парня и, перехватив его под лопатки и колени, поднял его. С трудом побежал. Претерпевая жутчайшую боль, он делал шаги всё шире и шире, набирая темп, и чувствовал грядущий пиздец. Всем телом. — Вот и ты! Грянул. — Тебе же тяжело! — сделал попытку встать на землю Джесус. — Лучше держись крепче и смотри назад! Дима был лёгким. Нести его не было грузом, от тепла его дыхания возрастала уверенность и вера, а от крепкого захвата рук, обвившихся вокруг шеи, рождались тысячи электрических зарядов, проходящихся по коже и подбивающих током к ускорению. — Он догоняет! — обжигая Куплинову ухо выдохнул Дима, выглядывая во тьме Уокера. — У тебя же есть камера, включи её! — Она разряжена. Главное — бежать. Бесшумно, быстро, увиливая. Бежать до ближайшего прохода, бежать во имя всего, не останавливаться. Держать, удерживать мальчишку, не дать ему упасть. Не упасть самому. Громила рычал позади, топая по мокрой траве и гравию, молнии сверкали в небе, располосовывая его зигзагообразными слепящими линиями. Дождь бил по лицу, скользил вниз по коже вместе с испариной, мешал смотреть как следует. Мысли ходили по замкнутому кругу, поперёк горла встала перегородка. «Вдох, выдох. Чаще, чаще! Надо попробовать резко завернуть, тогда будет надежда, что он потеряет нас» — Ты… ты… — сипел Уокер, грузно переступая с ноги на ногу. Один его шаг равнялся двум мужчины. — Ты… Мясистые ручищи слепо лавировали в темноте, как успел увидеть Джес, поймав миг, когда фонарный отблеск попал на громилу. Объёмное, широкое лицо оскалилось ещё страшнее, железки впились в огрубевший рот, нависшие над маленькими глазами брови встретились на переносице. Парень судорожно обнял Куплинова покрепче. В глотке першило, где-то в районе солнечного сплетения горько ныло. Ныло за то, что он снова обременяет. Теперь — в буквальном смысле. — Отпусти, — прошептал он. — Отпусти… Куплинов не обратил внимания на его шёпот, перехватывая поудобнее, не взирая на боль в рёбрах. Он почти догадался, куда и каким образом бежать, ориентируясь по очертаниям кустов, что высажены вдоль виднеющейся недалеко стены больницы. Если бы не сбивающий с мысленных рассуждений хрип прямиком позади, он бы нашёл путь раньше. — Тише… — Дмитрий, выдохшись, вдруг свернул в тонкие ветки, опускаясь на колени. «Время играть в прятки, Крис» Джес замер, не смея пошевелиться. Ломкие чернеющие ветки покачивались на ветру, перестукиваясь между собой, и, на что таили надежды оба друга, прятали мужчин от злобных глаз Уокера. Пальцы парня робко поглаживали ткань намокшей рубашки, ноги сползли на землю и он тихонько застыл, осев на коленях в объятиях брюнета. Бесконечно счастливый и напуганный, с повторяющейся молитвой на устах. Кажется, он думал, что не верит? Но ведь он и не верил в то, что когда-нибудь его руки спокойно лягут на сильные плечи, не верил, что сможет просто тронуть пересохшими губами горячие, приятно ласковые губы. Всё стирается, постепенно, все страхи, сомнения, недосказанности. Сотрётся ли ночь, убаюкивающая длинные коридоры и протухшие комнаты? Сотрётся ли пелена безумия с глаз больных? … Схожее с животным рычание прокатилось где-то близко. Куплинов притиснулся к мальчику, сосредоточенно взирая на кромешную темноту впереди, за кустами, и думал, думал, думал. Преимущественно в голове звенело, клеточки полушарий напряжённо пульсировали. Навязчивые волнения высказывались в треморе усиленно скрывающих дрожь рук. И вдруг мальчик слепо уткнулся ему под подбородок, прикасаясь к шее кончиком холодного носа. Продрогший, маленький мальчик. Внутри всё съёжилось, точно внутренности обернули колючим шерстяным одеялом, сердце защемило. Ответственность полностью лежит на нём. Он не имеет права оступиться, совершить ошибку, попытать удачу, не ведая, успешным ли будет итог. Он — та опора, что нужна другу. Несущий ответ за любую ошибку. Шаги верзилы отдалялись, но не пропадали, и звук хлюпающего под босыми, грязными, опухшими ступнями слышался очень отчётливо сквозь моросящий дождь. Летсплейщики дышали тихо. Ничто не могло выдать их, нечему было указать на их нахождение. И Уокер, походив кругами неподалёку от них, фыркнул и отступил назад, скрываясь в даль. Джесус, вслушавшись получше, понял это первым и, отстранившись головой от плеча мужчина, безрезультатно посмотрел туда, где должно быть его лицо. Должно быть потому, что парень чувствовал каждый выдох на себе, казалось, даже слышал, как смыкаются веки за влажноватыми стёклами очков. — Не поймал, — прошептал он тихо-тихо, улыбаясь. Ответа не последовало, и на миг в сердце Димы что-то ёкнуло, мысли понеслись галопом, он успел подумать, что испортил всё, что на самом деле громила не ушёл и теперь бесшумно подбирается сзади, а Дима это видит, но… — Не поймал, — шёпотом подтвердил Куплинов и аккуратно, слепо наклонился вперёд, находя сухие, холодные губы, приоткрытые, будто Дима хотел что-то сказать. От фонаря к фонарю, от вспышки к вспышке — так проходил их путь, увитый колкими ветками деревьев и кустов, намокший от забористого дождя. Дима хромал, и хромал сильно, больно, постоянно. Но он думал, что заслуживает эту боль, что она лечит, напоминает и отрезвляет, а Куплинов помогал, удерживал, был опорой, и за это парень ненавидел её, делающую его немощным, не способным защитить или защититься самому. Он чувствовал себя кружкой. Ещё час назад она была пуста, по стенкам скатывались грязные капли и оседали сухим песком на дне. Но потом некто наполнил её кипятком до краёв, добавил немного сахара и напоследок — щепотку горького дёгтя. И оставил на пыльном забытом подоконнике, остывать… О, каким гадким было это. Прикасающиеся к ране штанины были подобны грани утюга: притрагиваясь, они обжигали, давали новый импульс нестерпимой боли. Дима молча цеплялся за помогающую руку, не смея пискнуть и лишь крепче сдавливая челюсти. На тот раз темнота — друг, она скрывала напряжённость на его лице, болезненный огонёк в зрачках и скопившуюся в углах глаз влагу. Тёмное, извергающееся бесконечным потоком воды небо нависло куполом над головами Дим, крышей и башенками лечебницы, облезшими кронами деревьев и пиками решёток. Беззвёздное, давящее со всех сторон наэлектризованными тисками. Где-то во тьме летают, шурша мокрыми крыльями, мотыльки. — Видишь, там что-то есть, — шепнул Куплинов. — Свет… Полоска света, которую заметил мужчина, оказалась щелью в деревяшках упрятанного от посторонних глаз сарая, приспособленного под всевозможную утварь для обихода сада. Там стояли опутанные паутинами грабли, мётлы, совки, банки с краской, а с правого бока ото входа была прибита фанерная дощечка с прикрученными к ней крючками для ключей. На одном из таких железных крючков висел один единственный небольшой ключик. Сняв его, брюнет поднёс вещицу к глазам. — Надо полагать, это то, что нам нужно, — пробормотал он. Почувствовав, что Карпов неестественно долго молчит и даже не движется, Куплинов повернул к нему лицо, вопросительно смотря на друга. И понял, что глаза парня ошарашенно глядят на его руку, как раз на обрубок с запёкшейся кровью. — О, это… — мужчина сглотнул. — Вышла занятная история… — Твой палец! — юноша схватил его за запястье. — Боже, кто это сделал?! — На второй то же самое, — продолжал Дмитрий спокойно, не желая пугать парня более. — Всё нормально, немного болит, но терпимо. — Кто это сделал?! — повторил Джес настойчивей. Сарай — ненадёжная, хлипкая постройка — не был местом, где можно было бы задержаться надолго. Привлекшая множество мотылей, мошек и комаров лампа способна обратить на себя внимание не только насекомых, но ходящего близ Уокера. — Доктор Ричард Трагер из записи, которую ты нашёл у трупа под шахтой, — от воспоминания о вентиляции по коже прошлись мурашки, —, но его уже нет в живых. Его придавило дверями лифта, когда он попытался догнать меня. На лице юноши не промелькнуло ни единой эмоции, кроме ужаса. Он не отпускал руки мужчины, осторожно водя по набухшим венам большими пальцами. Было очевидно — ждёт продолжения. — Кабина отвезла меня прямо к нему, — выждав паузу, заговорил Дмитрий снова. — и он повёз меня в свой «кабинет» … Не хочется об этом вспоминать, — он стушевался и мягко отстранил руки Джеса от своей. — Надо сматываться, быстрее. — Господи, нет, — Дима сглотнул, напряжённо вглядываясь в глаза брюнета. — Как он… — Ты понимаешь, нас могут засечь в любую секунду! — не дал ему закончить мужчина, спешно осматривая помещение с низким дощетчатым потолком. — Отрезал ножницами, — всё же пояснил он, щурясь. Кажется, нашёл… — Батарейка, так и знал! — шёпотом воскликнул он, подхватывая небольшой корпус. Карпов прошёлся кончиком языка по нижней губе и скосил глаза влево, на проблешину между досок. Чернь за ними угнетала, так и лезла лапами внутрь пристройки на пару с сыростью. — Ты прав, — произнёс он глухо и оттолкнулся от стенки, поросшей ветвящимся плющом, — пора уходить. С трепетной осторожностью перехватывая жилистую, калеченную руку, Карпов с трудом углядывал за монитором камеры, но, видимо, смысла в этом не было: Куплинов морщился, хмуро всматриваясь в едва зеленое табло, и не видел и половины окружения. Идти приходилось, как и раньше, по интуиции, изредка ориентируясь по некоторым ярко-белым пятнам, свету фонарей да окон. Губы парня покрылись глубокими отметинами зубов. Он не чувствовал будущего. Предположения ускользали из-под ног вместе с теми еле видными очертаниями дорожек и деревьев в камере. За чёрной вуалью ночи… Терялся в мыслях. То был ужас от образа изуродованных пальцев друга и правдивые слова, составившие бы рассказ о настоящем спасении, застревающие во рту. Наказание Вальридера так и рвалось быть поведанным, но останавливалось за накрепко сжатыми челюстями. Не время. Нет нужды. Или есть? Но зачем говорить ему то, что только сделает хуже и без того сконцентрированному на напряжении мозгу Димы? Внезапно Карпов уловил, что они идут вовсе не к лечебнице, а уходят дальше, куда-то, где стучат острые ветви по железной ограде. Парень немедленно потормошил друга за руку. — Куда мы? … — тихо-притихо спросил он, слепо поворачиваясь на мужчину. Тот ответил не сразу, будто прислушался для начала. А затем заговорил быстрым шёпотом, так, что Дима едва разбирал его слова: — Выйдем из двора, ещё раз попытаемся открыть машину, а если не выйдет, пойдём пешком по дороге. За пределами вряд ли будут враги… — Там же темень непроглядная! — перебил Карпов. — А машина не поддастся, замок крепко заклинило. Даже через пелену темноты юноша ощутил тяжёлый, смотрящий с укором взгляд. — Мы попробуем, — твёрдо заявил его владелец. — Откройся же ты, сука! — шипел Дмитрий, изо всех сил дёргая прутья. Его дыхание дрожало, больные руки прилипли к грубым прорезям ограды кровью. Невидящие глаза были широко распахнуты и слезились, лицо исказилось. — Пожалуйста, — неслышным шёпотом взмолился он, нащупывая замок. Заперты. Они не выберутся. Навсегда останутся по ту сторону безумия. — Господи, ну пожалуйста! Джес незряче нашёл руки мужчины, накрывая их своими, и успокаивающе повёл пальцами вниз, к запястьям. — Тише, — он боязливо обернулся, мало ли. - Дим, отпусти… — Мы обязаны перелезть! — Куплинов решительно поставил ногу на решётку, но тут же соскользнул. — Блядь, сука, — он пнул её, негромко, но злостно, и ощутил, как внутри, в районе сердца, сплёлся тугой клубок. — У нас нет выхода, Дима, — продолжал Карпов, уговаривая друга оставить замок в покое. — Выход там же, где и вход! Спустя несколько не возымевших успеха попыток, содранной кожи на ладонях и пальцах, яростных шипений и ругательств, Куплинов отнял руки. — Горело бы всё в аду, — произнёс он глухо. Без выхода. Без надежды на рассвет. Без каких-либо надежд вообще. — Дима… — Джес, протянув руку в его сторону, сглотнул. — Дим… — Что? Опустил руку. Всмотрелся в зияющую темноту. Вокруг черно. И пустота. Она смотрит тысячей глаз, наблюдает, и издевательски сгущается, парализуя. Через неё плохо виден силуэт мужчины. Его лицо. Его плечи. Грудь. Руки. Виден настолько ощутимо, что Дима заворожённо смотрит в воздух пред собой. Он хочет протянуть руку, притронуться, обнять, хоть на мгновение снова потеряться в безумных, жадных мазках губ, но… Останавливает себя. Он всегда знал меру. Всегда знал, когда позволительно, а когда — как сейчас. Не знал лишь, когда был жив… Макс. Не знал потому, что впервые чувствовал, как его накрывает неизведанное, новое во всех смыслах чувство вседозволенности, собственничества, неправильности и одновременно безумной правильности их совместных действий. Безумие, но они понимали друг друга с полуслов. Хранили общую тайну ото всех. Никто не знал, по какой причине они везде держатся вместе, почему обмениваются улыбками, встречаются кончиками пальцев, стараясь скрыть этот жест, и каким образом у ни разу не имевшего девушки Димы появляются багровые пятна на шее что ни день, тщательно упрятанные под воротники ненавистных парню рубашек или шарф. Когда Максим стал ничем большим, чем призрак, натянутые струны внутри Джеса разом оборвались, оставив заместо себя ненужные, колющие остатки разорванной проволоки. Всё время, после известия о его гибели, юноша ясно видел, как гибнет и он сам. Всё время, насколько отчётливо он помнит, он не мог прекратить рыданий, взахлёб рвущихся наружу слов, дрожи в руках при упоминании о парне, злобы на себя, проклятий, коими он осыпал свою голову каждый день на протяжении долгого года. Перед взором стоял и не желал испаряться образ мертвенно холодного, безэмоционального лица с кровяными подтёками, остекленевшими глазами зелёного цвета, казавшимися чёрными. Образ неживой, страшный, снившийся ему на протяжении года. Он просыпался в ледяном поту каждую ночь, долго не понимал, что сидит уже не в машине, на переднем, жёстком и пахнущем табаком сидении, а в холодной постели со смятыми и перекрученными простынями. Долго всматривался в темень комнаты, и горло скручивало горьким спазмом. Щёки мокли, глаза стыдливо прятались в подушку, к утру становящуюся влажной и солёной. YouTube, запись видео… Стали для него спасением. Он, не знавший, что и как делать, неожиданно стал нужным, интересным. Имеющим хоть какой-то доход. На короткое время слабо отвлёкшимся от кошмара, заставшего его всего в двадцать. Семья не поняла. Семья не стала поддерживать, посчитав важнее то, что их сын, видите ли, потерял парня, а не девушку. Ссоры, слёзы… Отказ от семьи. Он слишком многое забыл, на слишком многом поставил точку. Как ребёнок, придумал игру: ничего не было, ты другой человек, а то — судьба иного, неудачника, жалкого одиночки. Сейчас он возвращался в прошлое. Снова слабый, смешной до жалости, несущий одни проблемы. Он не верил точно, что Дима признался искренне. А может, считал, что узнай тот о нём прошлом, загляни мужчина в его голову — ни о каких чувствах не было бы и речи. Он слишком безумен, молод, взбаломошен, дурковат для такого, как Куплинов, чересчур много глупого и отвратительного сказал и сделал. Поэтому он остановил руку. До боли трудно, нехотя, но остановил. —  Хорош! … — выдохнул Куплинов, отчаянно рванув неколебимую решётку на себя. В его тоне сквозила обида, смешанная с раздражением… и сторожным смирением. — Сим-салабим, — едва слышно пробормотал Джесус, взмахнув кистью в звенящем воздухе. Что не удивительно, не помогло. Со стороны Куплинова послышался тяжёлый вздох, а затем звук брякнувшего железа — брюнет отпустил прутья. На коже почувствовалось аккуратное, спрашивающее прикосновение. Карпов слепо повернулся к притронувшемуся. — Я не хочу возвращаться обратно, — ощутивший вопросительный взгляд мужчина пригладил сгиб его локтя, проходясь большим пальцем по выступившим венам и вызывая мурашки у замершего во внимательности парня. — Должен быть обход… — Дима, — начал Джес, перебивая Куплинова, — у нас нет другого выхода, кроме как идти в лечебницу и проходить все цели до конца. Я ни хера не понимаю, но если это действительно игра, то мы должны следовать её правилам, а не придумывать свои. Молчание. Напряжённое, сразу ясно, что мозги мужчины усиленно обдумывают сказанное юношей, связывают его мнение со своим, сопоставляя последствия и возможные повороты. После он произнёс негромким, уверенным голосом: — Хорошо. Мы пойдём обратно, но ты слушаешь меня. Если я говорю — идём вместе, значит мы идём вдвоём, без геройства. Если я говорю, что ты остаёшься в безопасном укрытии — ты остаёшься, а не споришь и бросаешься за мной. У тебя сломана нога. Это серьёзнее, чем мои рёбра. — Пальцы… — добавил Дима, отводя глаза вбок, от сверлящего из темноты взгляда Куплинова. — Ты меня понял? Джес, шумно проглотив слюну, хотел сказать «нет», убедить, что он не сможет отпустить мужчину к врагу, но вместо этого с его уст сорвалось краткое «Да.». — Забились, — Дмитрий, помедлив, переложил руку поперёк тела парня, обнимая того за плечи, так, чтобы рука Джесуса оказалась на его собственном плече. Дождь слегка угомонился, кропя мелкими, острыми каплями. Трава под ногами (босыми — Карпова, и обутыми в неизвестные ботинки — Куплинова) влажно хлюпала. Холодная осока пробиралась меж пальцами, щекотя, а мокрая грязь отвратительно липла к ступням. Больница, виднеющаяся желтоватыми окнами, с издёвкой следила, как к ней приближаются двое, и протяжно гудела миллионами грязных голосов, гулом неслышным, но ощутимым буквально кожей. Ветви растущих вблизи здания деревьев стучали по треснувшим и нет стёклам окон, встречались и царапали кирпич мокрыми палками. Куплинов твёрдо шагал вперёд, временами обходя подворачивающиеся под ноги предметы вроде пошедших ржавчиной ведер, стремительно заполняющихся водой фонтанов или каких-нибудь обломков отсыревшего деревянного гарнитура. Он не знал точно, правильное ли выбрал направление, но держал ключ с уверенностью, а камеру — смело поднятой на случай опасности, чувство которой на удивление притихло. Одной из главных вещей, что заботили его и удерживали в напряге, была крепко стиснутая рука. — Дим? — Что? — Дай мне руку… Пожалуйста. Мужчина необъяснимым образом вспомнил задачи, бывшие для него отталкивающе-важными, непонятно-необходимыми, задачи, постановка которых была для него более чем пределом. Те самые жуткие слова всплывшие тогда сами собой: защитить, успокоить, обнять. Он задумался, задумался поверхностно, обратив большее сосредоточение на окружающую действительность. А мог бы он предположить в то время, что насчёт последнего промахнётся? Случайно (или нет?) переступит грань самого себя, пренебрежёт собственноручно установленными «правилами» и найдёт внутри решимость порушить всё? Что «маленькая ладонь» станет что ни на есть ценным, что отмахиваться не будет необходимости? Что ощущение чужих мыслей растает, а сам он ощутит, что с него будто отколупливается прошлое, расступаясь над новым, неожиданным, страшным? Снова по горло в вопросах, и снова не способный ответить на все с уверенностью. Но одно он мог обозначить, как главное, интегрирующее — совершенно случайно. Всё происходило с ними и происходит по совершенной случайности. От нахлынувших неясно откуда эмоций к лицу прилила кровь, и брюнету стало до головокружения жарко. Как будто на лицо накинули нагретое на печи полотенце. Грудь вновь сковало, но он, благодаря темноте, скрыл это, хоть и руки предательски задрожали, а пульс подскочил в разы. И без помощи камеры впереди виднелся просвет, очерчивающий закрытую решётчатую дверь. Прямиком за ней стремился вдаль жёлтый, грязный коридор. Ноги автоматически передвигаются, деля землю, траву, а после и краткие ступени из бетона на неспешные шаги, плечо и рука начинают побаливать от ослабшего груза на них, переставляющего ноги с усилием и хромотой. Будь воля Куплинова, он бы придумал что-нибудь, способное облегчить участь Джесу, но пока по двору расхаживает огромное подобие человека и мутировавшего свиного окорока, времени раздумывать нет. Сердце мужчины продолжало колотиться. И казалось, вот-вот звук ударов этих станет слышным на всю округу. Ключ подошёл не без труда, вошёл и повернулся с сопротивлением и скрежетом. Дверца отошла вбок, открыто представляя за собой освещённый ярким для привыкших к тьме глаз проход. С самого начала Карпов почувствовал неладное от этого хода. Как это и бывает — не ощущаешь ничего хорошего или удачного от предстоящего, точно бывшие надежды обрубили грубым лезвием топора. И причина тому была не лампа, облепленная полумёртвыми мошками, не повалившаяся штукатурка на стенках, не отбитые плинтусы и не обшарпанные шкафы с ненужными теперь уже никому документами. В шуме. Звуках, преследовавших их на протяжении долгих часов, смешении скрежета контактов, однородного гудения брошенных пациентов и одиноких шагов в относительной тишине. Джес не помедлил хватиться руки покрепче, страшась отпустить её. Как в бреду, он не волновался за мысли Куплинова на этот счёт. Отчасти потому, что знал — тот и сам на вряд ли отпустит его. Стыд и отчаяние грызли его в равной мере. Они шли вперёд, задевая полки понаставленных стеллажей и стены. Там, в конце коридора, была закрытая дверь, и они направлялись именно туда, пускай и не зная, правильный ли путь выбрали и что будут делать, ежели нет. Средств защиты… Ноль. В качестве плана — быстрое отбегание назад и опрокидывание ближайшего шкафа. Впрочем, вероятность того, что такая слабая конструкция задержит супер-агрессивного психа надолго мала, как и возможность выбраться из чёртовой психушки. Прежде чем прикоснуться к подранной ручке, Куплинов замер с протянутой рукой. Чувство, обыкновенного возникающее при просмотре фильмов ужасов, когда главный герой стоит напротив двери, за которой стоит монстр или маньяк, охватило его. Неповторимое ощущение чьего-то присутствия, дыхания, застилающего поверхность обратной стороны двери. Дмитрий нервно улыбнулся своим мыслям, считая себя придурком, поддавшимся страху и панике. Ручка не успела толком повернуться, как внезапно дверь сама отшатнулась, словно управляемая сильнейшим сквозняком, и оба друга резко сдали назад, в ужасе глядя на приближающийся чёрный сгусток пара. И если Карпов знал, кто это, то брюнету пришлось лишь предположить, что за тёмная фигура быстро плывёт над полом. Джес едва не упал, в последний момент зацепившись за плечо готового рвануть обратно в сад Дмитрия, в тот момент когда Вальридер, а расплывающийся силуэт принадлежал никому иному, как ему, с немыслимой скоростью очутился перед ними. Его голова, вытянутая, с неким подобием разорванного рта, «вылепленного» из дымки, наклонилась вбок за секунду до того, как он неожиданно прошёл сквозь обоих Дим, уносясь в направлении выхода из здания. Словно громом поражённый Куплинов не дрогнул, чувствуя, как внутри расползаются чёрные дыры от мимолётного присутствия призрака. — Это он? — пусто спросил мужчина. — Да, — прошелестел Джес, пытаясь привстать на обе ноги и не виснуть на его плече. — Значит это… — Куплинов заметно стушевался, не зная, что за слово подобрать. — …Призрак? Кто он? — Он не призрак… — Дима повернулся к брюнету. — Точно не призрак. Он страшнее. Светло-голубые глаза горели нездоровым блеском, дыхание касалось лица Дмитрия, обжигая похолодевшую от влаги и сырости улицы кожу. Он вглядывался в обезумевшие глаза, стараясь найти внутри них хоть каплю трезвости. Та, хвала Всевышнему, угадывалась где-то за чернотой зрачков. — Призраки не вселяются в людей, — прошептал юноша, — и не могут управлять ими. А он может… Куплинову вспомнилась разгоняющая по телу мурашки картина подлетающего к потолку Димы, окутанного, как ему удалось вытянуть из памяти, едва видной сероватой дымкой. Его безвольно повиснувшая фигура. Не выражающие ничего черты лица. Нечто чёрное, показавшееся из его приоткрытых губ. Первое прикосновение к ним же… — Демон? — никогда мужчина не подумал бы, что занятный сериал даст ему идею. Спасибо, «Сверхъестественное». — Я не знаю, — Джес отвернулся и посмотрел вперёд, в зияющий проход в неизвестность. — Но ничего хорошего из себя эта мразь не представляет. На том и покончили. Десятки замкнутых и нет дорожек внутреннего двора, бьющие подобно гроздям капли дождя по головам, мокрая трава под ногами - вот, что ожидало их за поворотом, скрытым по ту сторону дверного проёма. Двигая одной рукой по пространству вокруг себя, Джесус на ощупь искал слепыми глазами в темноте, иногда бросая взгляды на светящийся монитор перед Куплиновым. Зеленоватые отблески легли на лицо того, оттеняя залёгшие под глазами круги, ходящие под кожей желваки и мелкую россыпь щетины на подбородке и бледных щеках. Ладонь, которой Карпов обхватил тёплое предплечье друга, горела от тесного соприкосновения и то и дело норовила полезть куда-нибудь не туда. Останавливало Диму лишь окружающая действительность, в нужный момент дававшая по мозгам со всей силой, и те угнетающие мысли, вмиг сгоняющие всякие наваждения. Пальцы второй руки неожиданно хватились чего-то неясного, по ощущениям похожего на деревянные доски. Парень в ту же секунду отдёрнул брюнета за ткань намокшей рубашки. Посветив в указанном направлении, Дмитрий выяснил, что найденное оказалось обыкновенным подобием будки. Подо что была сделана эта постройка, оба не догадались и прошли мимо. Напряжение в атмосфере росло. Росла и сила тока, проходящая между ними, нити которой так отчётливо видел Куплинов. Он ощущал их как обжигающие вибрации, переходящие от Джеса к нему и в обратную дорогу до юноши, и с ужасом осознавал глубину пропасти, куда умудрился упасть. Влюбился мало того, что имея отношения, так ещё и в парня. Мальчика. Друга. Человека, до того не значившего для него и нескольких процентов от того, что значит сейчас. «А какая разница? — неожиданно встряла поперёк остальным мысль. — Тебе не всё равно?» Именно это и вызывало в нём странные чувства. Проснувшийся пофигизм, с которым он думал о том, как будет объяснять это кому-нибудь (если придётся объяснять, если они вообще выживут и выберутся!), пугал не меньше внезапного появления Вальридера. Интересно, насколько сильно видно, как он сходит с катушек? Появился ли в глазах безумный белёсый блик? — Туда, — кинул брюнет, махнув камерой на свет впереди. Ковёр травы обрывался на аккуратных плитах, спускающихся по наклону вниз, где справа горела одинокая лампочка над проёмом между двух жёлтых стен. Летсплейщики ступили на бетон, осторожно надвигаясь к проходу, однако были вынуждены приостановиться, заслышав негромкое хрипение откуда-то из темноты, стелющейся слева от хода. — Тише! — Джес с напором оттолкнул Диму в сторону, оглядываясь на мрак. Хрип перерос в странный смешок, смешанный с цепным звоном. Никто из них не ожидал появившейся в свете лампы фигуры. Уродливой, массивной туши с полными крови глазами и набухшими, запёкшимися ранами. Карпов, плевав на боль в ноге, шарахнулся прочь от закряхтевшего перед погоней Уокера, утягивая Диму следом, охватив обеими руками его плечи покрепче. Виски сдавило, но сквозь пульсацию до сознания доходил дальнейший спешный план, и потому Джесус знал, куда бежать и где можно скрыться от подслеповатых, но чутких до малейших движений глаз. — К будке, — припав к уху Куплинова, выдохнул он из последних сил. Он думал, что подохнет в любую секунду. Сердце неслось быстрее, чем способно, лицо бледнело и холодело, покрываясь слоем за слоем испарины, боль стреляла по взвинченным нервам. Когда же им удалось добежать до укрытия, Джес еле-еле, замкнутый в объятия Дмитрия, толкнулся внутрь крошечной для двоих постройки, тычась макушкой в отсыревшее дерево, и почти дрожал. Ему до безумства хотелось зажать себе уши, чтобы не слышать дыхания верзилы, и вжаться в мужчину настолько крепко, насколько возможно. Жар от тела рядом согревал, но ни о каком умиротворении от этого тепла и речи не было. Дима жутко боялся, что их найдут. И тогда… страшно подумать, что тогда будет, учитывая увлечения Уокера в отрывании голов и коллекционировании их же. Рука Куплинова осторожно перехватила его за лопатки, притягивая ближе. Карпов, закусывая щёку, поджал ноги внутрь будки, сворачиваясь тем самым в перетряхивающийся комок на мёрзлой земле, и податливо прикорнул к брюнету, устраиваясь головой между его плечом и шеей. Несильно, чтобы не дай Бог не травмировать переломы, но с отдачей. Доверчиво… Шагов Криса слышно не было, перезвякивания его «аксессуаров» — аналогично. И это вызывало ещё больший страх, чем ежели они бы слышали его и знали, где он ходит. Надо идти дальше. Он не слышал этих слов. Но чувствовал, как двигается подбородок на его макушке, и эти беззвучные звуки… Если просят, надо действовать. Идти туда, на свет, туда, откуда вышел громила… — Эй, — он поднял глаза. — Сейчас. — Что сейчас? — не понял Куплинов. Джес приложил палец к губам, хотя на вряд ли мужчина увидел его жест, и прислушался. Всё тихо. Парень поёжился, елозя спиной по влажной земле с редкими пучками тонкой травы. Его знобило, пот стекал по коже. — За мной, мы выходим, — шёпотом сказал он и положил руку на локоть брюнета. — С ума сошёл? — глаза Дмитрия шокировано распахнулись. — Он же там! Юноша, не внимая словам друга, поёрзал, сползая назад, к выходу из конуры. Камера не работала. Опустошённая батарейка полетела на газон, сопровождённая немым ругательством Куплинова, следующего за, никак иначе, ополоумевшим летсплеером. Ориентироваться только на лампочку было опасно. Не знаешь, что вокруг, во мгле… Диму удивляло, что Джес умудряется идти без его помощи, однако найти силуэт парня, чтобы помочь, давалось ему непросто. Послышалось тихое «цзынь», повисшее в накалённой атмосфере. Мужчина едва не оступился, рефлекторно оборачиваясь по сторонам. Но не увидел ничего. Его коснулась холодная рука, и брюнет, для точности ещё раз приглядевшись к окружению, хватился её. Боже, что же руки Джеса никак не согреются… — Дим, он, кажется, рядом, — шепнул он настолько тихо, что сам себя слышал с трудом. — Мы должны бежать. Внезапно нечто зажало ему рот, впихнув внутрь жёсткий ком пресного вкуса тряпки, и завело обе его руки за спину, так, что Дмитрий имел лишь возможность беззвучно простонать от боли в рёбрах и мышцах плеч. — Так бежим же, приятель, — обдало ухо горячим, гнилым дыханием, после чего в ноздри вдарил сладковатый запах. Куплинов успел только сделать попытку вырваться, к несчастью, безуспешную, после чего его глаза закатились, веки опустились, а тело повалилось назад, встречаясь с сильным захватом аккуратных рук.