По ту сторону монитора

***

— Я едва не валюсь с ног от усталости, Луизи. Помоги мне доставить пациента на ванные процедуры. Боюсь, он несколько пострадал вследствие долгого нахождения в одиночестве среди других больных. Я видел мистера Уокера неподалёку от него и его друга. — Друга, доктор Петчер? — Если так можно выразиться, мой дорогой коллега. Именно благодаря этому «другу» мне удалось выяснить, в чём же главное отклонение этого человека от социальных норм, однако самого друга доставить в больницу у меня не хватило ни сил, ни времени. Я слаб, Луизи. Но, быть может, мне удастся вернуться за ним… — Отклонения, доктор? Вы сказали «отклонения»? — Да, и можешь не удивляться. Гомосексуализм, к сожалению, начинает распространяться… — С процедурами повременим. Для начала необходимо заполнить карту, назначить курс терапии, а также палату для проживания. Ты понял меня, Луизи? — Да, доктор Петчер. — Готово, доктор. Остаётся только выяснить у пациента его имя. — С этим мы разберёмся. А сейчас, когда мне, наконец, стал отчётливо виден дальнейший курс наших занятий, помоги переместить больного в мой кабинет. Куплинову становилось хуже с каждой секундой. Рвота неумолимо подступала к глотке, побуждаемая остаточным послевкусием хлороформа и до противности стерильными запахами лекарств. Мучившая его на протяжении всего этого времени качка хоть и отступала, но слишком медленно; он продолжал плавать на мелких волнах, вызывающих морскую болезнь. Незнакомые голоса — единственное, что доносилось до него из внешнего мира. Впрочем, голос так называемого «доктора Петчера» был ему знаком. Тот самый человек, усыпивший его в саду… Дмитрий резко раскрыл глаза, в которых разом потемнело, и в ужасе обвёл ими место, где лежал, стараясь сосредоточиться на реальности, а не на плывущих чёрных пятнах. Это была комната, комната довольно чистая. Дима сказал бы, чересчур чистая. Похоже на рабочий кабинет: кожаный стул, деревянный внушительный стол, ковёр на полу, несколько шкафов и кушетка, на которой он бессознательно валяется. Попытавшись шевельнуть пальцами правой руки, мужчина с облегчением понял, что способность двигаться осталась при нём. И тогда он сфокусировал почему-то хреново видящие глаза на остальном. Позади стола, пристроившись лицом к высокому окну, стоял человек невысокого роста, крепкого телосложения, одетый в потрёпанный, но не испачканный синий пиджак и тёмно-коричневые брюки. Его рука выбивала барабанную дробь на подоконнике, а тусклое освещение оставляло пугающие тени на выпрямленной спине. Куплинов медленно, действуя с крайней чёткостью, приподнялся на жестковатой кушетке, параллельно оглядывая комнату в остальных подробностях. Наскоро убедившись, что помимо человека у окна никого в комнате нет, Дима спешно обдумал, что делать. Мыслить быстро удавалось трудно, почти невозможно, что-то продолжало туманить мозги. Но одно он решил точно: нужно побыстрее добраться до этого человека и шандарахнуть его чем-нибудь по темноволосой голове. В следующий момент до него дошла причина его плохого зрения — очки бесследно пропали. Но не это главное, Дмитрий практически сразу махнул на их отсутствие рукой. Вырубить человека у окна. И поскорее, не наделав шуму, так как этот тип здесь не в одиночку. О, он и есть доктор. В таком случае, «Луизи» околачивается где-то поблизости. Мужчина терпеливо, не торопясь, спустил одну ногу на пол. Его взгляд уже остановился на предмете, идеально подошедшем бы для башни Петчера… — Итак, Вы в сознании, — обернулся человек, одаривая брюнета доброжелательным взором из-под больших очков. На мгновение Куплинов обмер, но не из-за заставшего его врасплох внимания доктора, а… Происходящего на его исхудалом лице. Широкие, набухшие губы потресканы, в углах застыла спокойная улыбка и тёмные шрамы от порезов. Усики и бородка прибавляли ко всему виду его образ типичного педофила-каннибала с садистскими наклонностями к насилию. А глаза… Они искрились живостью голубой радужки, странно выглядевшей вкупе с огрубевшей кожей скул. Дмитрий попятился на локтях, непрерывно смотря на мужчину. — Испугались? — человек шагнул навстречу, а Куплинов вздрогнул, готовый бросится к стулу и всандалить его ножками в череп докторишке. — Вы напуганы, несомненно… Прекрасно Вас понимаю. Новое место, новый знакомый, да и обстановка после разгрома… Та ещё, — он повёл подбородком. — Но Вы в надёжных руках, и ничто не поприпятствует нашей с Вами терапии. — Какой терапии? — хрипло выдавил Дима, косясь на стул. — Я здоров. Петчер приостановился, взирая на него своими внимающими глазами, и неожиданно громко, душераздирающе захохотал. Куплинов подумал, что подохнет от неожиданности, рассматривая шизофреничного врача и отчаянно надеясь на удачу. — Ох, ох, ох, — мужчина, наконец, успокоился и картинно утёр слезу. — Сколько запутавшихся душ говорили мне то же самое! «Я здоров!» — сказал человек, минувшей ночью расшибший свой лоб о стену и измазавший её же своими испражнениями, — он улыбнулся, подступая ближе и ближе. — Так что не стоит отрицать диагноза. Который я, кстати, уже поставил, — с замаскированной гордостью произнёс врач. Сил не хватало даже для рукопашной. — Какой диагноз…? — Дима свёл брови. — Гомосексуализм, — холодно процедил Петчер и уже в следующий миг лучезарно улыбнулся. - Но, будьте уверены, это излечимо. В любом случае, мы предпримем всевозможные меры. Дмитрий застыл, с зарождающимся гневом и страхом провожая мужчину свирепеющим взглядом. — Что?! — Не надо, не надо, не стоит… — вдруг доктор приспустился на колени, присаживаясь рядом с кушеткой. — Подобное явление распространено, и нам известны методы лечения… — Я не болен! Петчер встал, обводя сосредоточенными глазами мужчину. — Пациент проявляет агрессию. — Да не пациент я, поймите же, — снизив тон, заговорил Дима, торопливо обдумывая следующие слова. — Я попал сюда по случайности, и не надо меня ни от чего лечить! — По случайности? — повторил доктор, щурясь. На его сухом лице мелькнула тень злобы. — И Вы приставали к нашему пациенту? — Он не пациент, он со мной! — неожиданно Дмитрия как ведром огрели. — Где он?! Где он?! — вскричал он. — Что ж… — мужчина оглядел комнату. — Одет он был в больничное. Голова доктора стала поворачиваться назад, а рука Дмитрия — осторожно, незаметно тянуться к подлокотнику обитого кожей стула. Чуть-чуть, ещё чуть-чуть… — Доктор Петчер, всё закончено! Дима дёрнулся, как можно скорее принимая первоначальное положение, и оглянулся. В дверях было нечто ужасное. Маленького роста, с торчащими из-под верхней губы зубами и десной, обритой головой грушеподобной формы, глазами навыкате и скрюченными ручонками, шевелящими загнутыми пальцами, оно ждало дальнейших приказаний своего доктора. Короткая одежонка пациента не прикрыла тощих ног с торчащими острыми коленками, несоразмерно большие ступни стояли на ледяном, обласканном сквозняком пороге. — Это прекрасно, — прохладным голосом проговорил Петчер и кинул на Куплинова изучающий взгляд. — К сожалению, у пациента проявляются приступы агрессии, а также он отрицает истину. — Это правда! — Дмитрий сел. Говорить нужно спокойно, чтобы мало ли эти психи не решили, что он буйный и не вкололи ему что-нибудь снова. — Пожалуйста, выслушайте меня… — Боюсь, в этом нет смысла, — перебил его доктор, переглядываясь с Луизи. — Думаю, вследствие травм Ваш рассудок изрядно помутнился, и Вы уже не в состоянии говорить разумно. — Вы не понимаете, я нормальный… — Помолчите. — Но… Петчер нахмурился и повернулся к своему помощнику. — Луизи, неси скополамин. Верхняя губа Луизи задрожала, приподнимаясь, а из-за заострившегося носа он начал напоминать крысёныша. — Слушаюсь, доктор. Дима шокировано посмотрел на скрывшегося за дверным проёмом человека. Затем на человека в тёмно-синем пиджаке. — Погодите, не надо… — он внимательно проследил за тем, как Петчер подходит к одному из шкафов. — Мда, а я-то подумал, что наши проблемы кончаются на Вашей гомосексуальности. Но всё гораздо глубже. Убедившись в том, что врач занят содержимым полок с испорченными, инфицированными склянками, Куплинов тихо спустил ноги на пол и потянулся к стулу, медленно, аккуратно. — И одной из основных этих проблем является Ваша наглость! — резко повернулся мужчина, вмиг подлетая к брюнету и сбивая его обратно на кушетку. Он вжал его руки в обивку и, время от времени плюясь, заговорил: — Отказываясь от лечения, прежде всего Вы отказываетесь от жизни в цивилизованном обществе. Вы опасны для него. Вы и Ваша болезнь. — Я… Не… Болен… — воздуха катастрофически не хватало, грудину жгло болью. — Луизи! — окликнул Петчер. А Луизи уже входил, держа в уродливой культяпке длинную иглу. Летсплейщик задёргался, избавляясь от наседающего всё крепче доктора, но никакого смысла в его попытках не было. Он ослаб, его голова не до конца соображала, а мышцы едва напрягались, дрожа, как после лихорадки. — Быстрее! Он ещё смеет сопротивляться, гад! Руку грубо вырвали из-под ладони доктора, переворачивая запястьем вверх, и бледной кожи коснулся острый кончик шприца. — Нет! Стойте! — вскрикнул Дмитрий, снова отталкиваясь. Игла мягко вонзилась внутрь, прошла в вену. «Успокоительное» потекло в кровь. — И всё, и всё… — запричитал Луизи насмешливым голоском. — Введи ещё. Одной дозы будет мало. Дима замычал, жмуря глаза. Едкое вещество жгло его руку, а во рту вдруг стало сухо-сухо, захотелось пить так, как раньше никогда не хотелось, голову сжало от подступавших к глазам слёз, виски сдавило. — Что вы сделали с ним? … — голос хрипнет, срываясь под конец, а веки навалились на глаза. Давление доктора на его тело слабело. Удерживать уже нет необходимости. Ответа не следовало. Пульс тяжёлыми ударами раздавался в ушах, бил по перепонкам подобно замедленной барабанной игре, темнота окружала его, уплотняясь и уплотняясь. На лбу блестел пот, горло жгло жаждой. Нечто горячее обвило всё его тело, забралось везде, баюкая, а сверху что-то покрывало его грудь и касалось подбородка. Глаза медленно раскрылись, снова закрылись, привыкая, мышцы казались не своими. Всё тело в целом казалось не своим. Мужчина, не открывая глаз вновь, потянул воздух носом. Пахнет… Ничем особенным. Единственное — нет запаха медикаментов. Только ржавчина, сырость… Шевельнув онемевшими и непослушными пальцами ног, Дима заподозрил что-то не то. Он попытался поднять руки, но уже через миг они напоролись на плотную… ткань. Он открыл глаза. Он лежал в ванной. Лежал безвольно, находясь под действием снотворного, практически обездвиженный, в оболочке горячей воды. В ванной, укрытой закреплённой непромокаемой тканью. Лишь голова торчит. Сознание приходило отрывками, то он опять засыпал, то колебался меж реальностью и сном. В его сне не было места картинкам, звукам или запахам. Только напряжённой пустоте, дающей повод возвращению воспоминаний, не звучащих, не ощутимых, не видимых. Кожа на его лице суха, горло по-прежнему просит воды, под глазами образовались жуткие, тёмно-серые с примесью болезненно-розового круги. Рот приоткрылся, вбирая воздух в помощь носу. Вода больно притрагивалась к ранам, обжигая их. Раны, которые бы гноились вместе со стеклом, если бы не Карпов, нашедший в себе смелость вытащить его из кожи и крови. Теперь раны гноятся без осколков… Дима чувствовал это гниение и до этого, но пытался снизить внимание к этой незначительной по сравнению с остальным детали. Он лежал смирно, практически смирившись с участью свариться в обжигающей воде. Она толком не испарялась, каплями заседая на поверхности непромокайки, и падала похолодевшими каплями на грудь мужчины. Он уже не различал, где пот, а где вода, будто мозги плавно превращались в закипающую кашицу. Он чувствовал, что его знобит, температура тела ниже нормы, всё вокруг раскалённое, горячее. На дне ванны что-то щекотало его спину. Шея затекла и болела, слишком долго пролежав на кайме. Из горла выдрался резкий, сухой кашель, содрогнувший Диму. Его рассудок был по-прежнему мутен и расслаблен действием скополамина, но руки, подчиняясь слабым вспышкам разума, поднимались, слепо тычаясь в ткань. «Плотная. Такую сложно прорвать…» — шевелилось в мозгу, покуда пальцы бродили по верху, ища место завязки, выход. Но ничего не было. Ни верёвки, ни молнии. Дмитрий не контролировал бегущих по втянувшимся скулам мокрых полос. Они охлаждали разгорячённое лицо и высушенные глаза, и застывали в щетине. Да, теперь он ощущал жар. Жар собственного тела. Казалось, ещё немного, и он воочию увидит его. Куплинова мутило, в его голове точно переворошили всё, что можно и нельзя, и оставили хаос как есть. Во рту жгло, безэмоциональные и блестящие от вытекающей влаги глаза скакали по комнате для ванных процедур. Помимо его, здесь стояло ещё несколько ванн, не наполненных и пустующих. Невысокие окна чернели у потолка, прямо над крошечной душевой, эмаль вокруг которой пошла ржавчиной и желтизной. Веяло страданиями и душком смерти. В помещении никого не было — ни Петчера, ни Луизи. Это радовало. Мужчина попробовал пошевелиться вновь: свёл колени, согнул их, сомкнул разгорячённые ладони под водой. Пока его сознание медленно возвращалось, он помогал себе тактильными ощущениями. Уверял себя, что живой, посредством слабого щипка за кожу руки, пусть и всё равно чувствовал себя трупом, рассыпающимся из-за странной, неторопливой кремации. Дотронулся до своего бока, живота — те были горячее рук. Приоткрыл рот, вдыхая безвкусный, пресный на языке воздух. Рассудок прояснялся. Сначала к нему пришло понимание опасности его замедления. Осознание, что Петчер с минуту на минуту посетит его. Что он слаб до невозможности, накачан лекарством, о котором прежде не слышал. Что надо выбираться, бежать так быстро, как только он сможет. Что Дима остался один рядом с Уокером. Один в темноте, передвигающийся больно и медленно из-за сломанной ноги по его вине. Руки заелозили под тканью, давя на неё из оставшихся сил. Слёзы присохли к коже, стянув её, а новые текли и текли, то ли от отчаяния, то ли как последствие текущей по крови дряни. — Нет, нет, — шептал брюнет, осознавая, что не сможет сбежать. У него нет ничего острого, чтобы прорвать преграду. На нём нет даже одежды. Короткие ногти безрезультатно царапали ткань. — Нет… — Дима закусил задрожавшие губы. Его начинала глодать ненависть к себе. Он готов был избить себя за то, что снова стал причиной страданий как своих, так и Карпова. Что бросил его. Что не взял в нужный момент за руку, а как идиот пёрся за ним следом, и попал в объятья хлороформа. Одновременно со злобой его внутренний голос уговаривал его собраться и выбраться, наконец, из чёртовых водяных пут. Одна лишь мелочь: Куплинов не знал, как. Отчаяние поработило ум, слёзы закрывали мутью не только глаза, но и чувства, даже такие, как самосохранение. Горячечный лоб покрывался испариной не от жара, а от паники. Неожиданно ему в голову снизошла странная, рисковая, но стоящая идея. Идея, сил на которую Дмитрий сомневался, сможет ли собрать, но идея потрясающая и, что главное, — дающая надежду. А если есть надежда, то всё должно получиться… Мужчина приспустился вниз, лопатками собирая мокрую грязь со дна, так, что его подбородок коснулся воды. Два варианта. Два поворота судьбы, и непонятно, какой подвернётся ему. Задохнуться в воде или добиться того, что было задумано? Лишь бы не первое… Он глубоко вдохнул и погрузился под воду с головой, почти сразу же утыкаясь лицом в ткань и вгрызаясь в неё зубами. Вода начала просачиваться в рот, отвратная на вкус и запах. Мужчина со всей силы закусил плотную вязь, и кусал её, пытаясь нарушить порядок сплетения грубых нитей. У него проскакивали мысли, что даже если он сломает зубы, то будет продолжать. Есть! Он сумел прокусить, и тотчас толкнулся назад, вырываясь головой на воздух и отплёвываясь пареной водой во все стороны, распахивая глаза, которые резало ей же. Смог! Смог! Брюнет вцепился руками в проредь, просовывая в небольшую дыру пальцы, и с усилиями раздвинул края, обрывая ткань напополам до самого верха, где была его голова. Прохлада навалилась на него, вмиг охлаждая спину, ноги, руки, леденя мокрые волосы и стекающие по торсу капли воды, приковала к месту. Мужчина затрясся от озноба. Тепло отходило от тела со скоростью испарения спирта, в глазах двоилось и тускнело, сосуды в голове разом сжались, а язык прилип к сухому нёбу. Ноги не слушались, его штормило, и он едва не упал, переступив край ванны. Зубы застучали мелким тремором, ступни проделали несколько слабых шагов по хладному и сырому кафелю. Дмитрий, ссутулившись, опёрся рукой о стену, неосознанно спуская взгляд вниз. Стоило ему увидеть проступившие на коже над рёбрами желтеющие синяки, как он тяжело, муторно вздохнул. Муть продолжала стекать из глаз, мешаясь с водой на щеках, но брюнет жалел вовсе не себя. На себя ему было глубоко по барабану. Мыслями он был далёк от невиданной ранее комнаты для мытья. Он напрягал мозг, силился вспомнить хоть кроху из произошедшего после его отключки: малейшие зацепки, ощущение, звуки… Но попусту. Единственное, что ему удалось запомнить — сплошная черень. Ярость выплёскивалась наружу полным злобы взглядом и крепко впечатанной в стенку ладонью. Он физически не мог думать о Диме — большой солёный ком мог вырваться стоном, стенанием, а подавать признаков пробуждения Куплинов не записывал в свой план. Потому он засунул мысли и угрызения подальше, сосредотачиваясь на настоящем. Первым в его списке действий стояло «Бежать». Но как бы не так! Дверь была заперта снаружи на ключ, и сколько бы Дмитрий её не рвал, она не поддавалась. Он со злостью прошипел ругательство и метнулся к окнам, подумывая о прыжке. Сломает ноги, расшибёт череп — плевать. Ему уже давно было всё равно на своё будущее. — Мистер хочет убежать? — как гром среди ясного неба, пискляво раздалось позади. Куплинов резко обернулся, чудом не свернув шею. Неясно как умудрившаяся открыть дверь столь тихо, на пороге стояла нескладная фигура Луизи. Его выцветшие глаза бешеными шарами глазели на него, нагого и буквально беззащитного, а верхняя губа обнажила корявый забор жёлтых зубов. Руки остановились на уровне груди, напоминая крысиные лапки. — Мистеру нельзя бегать, — пролепетал он, враз становясь обеспокоенным и нервным. — У мистера болезнь. Мистеру нужно лежать. Мужчина не отвечал ему, неторопливо отходя из-под оконных рам. Если ему посчастливится быстро ударить и повалить Луизи на пол, он выиграет время для побега… — Луизи, да? — подыграл брюнет человечку, аккуратно подходя ближе. Он нисколько не стеснялся собственного тела, однако от взгляда Луизи по хребту бежали мурашки настороженности. — Верно, сэр, — зарделся тот, прикрывая глазки и улыбаясь жуткой осторозубой улыбкой. — Слушай, ты видишь, у меня тут синяки… — Куплинов сделал пару осторожных шагов. — Их бы подлечить, понимаешь? — Ооо, — Луизи торопливо облизнул губы, заинтересованно уставляясь на рёбра Димы. — Бинты, мазь… — Дмитрий был в жалком полуметре от помощника Петчера. — Есть что-нибудь в этом роде? — Надо посмотреть! Надо посмотреть! — возбуждённо воскликнул тот, и Куплинов поморщился от его криков. Человек неуклюже развернулся, собираясь бежать за препаратами, и Дмитрий в тот же момент воспользовался ситуацией. Он схватил странное подобие мыльницы и с размаху встретил её с затылком Луизи. Гулкий удар, несколько ужасных мгновений тишины. — Мистер хитёр, — крысиная рожа повернулась оскалом, узкий лобик с широкими, слегка срастающимися бровями пошёл глубокими морщинами. Последнее, что запомнил Дима — внезапный удар и боль на левой скуле, холодный пол, столкнувшийся с его спиной и темь, вновь накрывшая его глаза. К пересохшим и устланным тонкой корочкой губам его поднесли что-то, источающее пар и отвратный, травяной душок. Тем не менее, он пригубил, впуская внутрь рта необычный на вкус настой: нечто среднее между горьким кофе, ромашкой и ягодными листьями, оно приятно обожгло его горло, опускаясь кипятком к желудку и немного согревая Куплинова. По ощущениям, его тело согбенно лежало на жёстком матрасе, одетое и высушенное полотенцем. На рёбра надавливала повязка, тоже сухая и, как ни подозрительно, новая, хорошая. — Вы можете говорить? — вдруг спросил голос Петчера, прозвучавший несколько отдалённо и… подозрительно миролюбиво. — Слышать? Как только от его рта отняли кружку, он скудно кивнул. — Замечательно, — приближающиеся шаги. Дмитрий страшился дышать. Его лба коснулась широкая, влажная и огрубевшая ладонь. — Температуры нет, испарина, хм, испарилась, — констатировал со смешком мужчина и ушёл куда-то вглубь помещения. Однако чьё-то давящее присутствие ощущалось на уровне подсознания. — Можно начинать курс, я считаю. Веки Димы медленно поднялись, давая мерклому свету забраться бликом в резко сжавшиеся зрачки. Он был повёрнут спиной к середине комнаты, лежал на боку, не видя ничего позади, а его дыхание громко отдавалось по четырём стенам. И снова это чувство саморазрушения внутри. Всепоглощающая пустота, которую не перекрыть бинтами и не залечить перевязками, не прижечь спиртом. Как побитое животное, он лежал на боку, а от него растекалась багровым пятном свежая кровь, выползающая из прорванной в грудине дыры, дыры, которая и не успела затянуться. Он остро ощущал взгляды на поникшей и ослабшей словно от пыток спине, и смотрел расфокусированными глазами куда-то перед собой. — Шестидесятые года! — возгласил позади Петчер, и звуки его шагов отдалились. — Времена живой музыки, новых веяний и стилей, поисков чего-то особого… Открытий, безбашенных экспериментов. Яркой была тогда музыка. Столько диковинных звучаний, ритмов… Идеально подходит для раскрытия истинного «я», — он помолчал немного, и в это время в помещении слышалось лишь приглушённое дыхание Димы, скрежет лампы да чьи-то заворожённые вдохи и выдохи, принадлежащие точно не Петчеру. — Как насчёт музыкального сопровождения, а? — как раз подал голос тот, заметно потеплев в тоне. — Гарри Белафонте разбавит напряжённость в нашем общении. Как только патефон с пластинкой, побезмолвствовав недолго в рябистой тишине, вынес резкое «Go down Emmanuel road, man and boy», мужчина рискнул обернуться. У его постели, скрюкожившись и сложив ручонки у подбородка, примостился Луизи, прикрывший глазки под ритмичную мелодию пляшущей по винилу иглы. Человечек перебирал непропорционально большими пальцами, щурясь в улыбке и получая явное удовольствие от музыки, и это казалось Куплинову жутким. Жутким тем, как дурашливо выглядело это существо, как оно могло быть схожим с беспечным ребёнком и одновременно жестоким головорезом. Затем его внимание бросилось чуть дальше, к похаживающему в дальнем конце помещения доктору. Лицо того выражало почти искреннюю доброжелательность, если бы не холод в глазах. Он такой же, как и Трагер… — Гомосексуальность проявлялась у многих наших пациентов, как не прискорбно, — говорил он, обводя глазами стены, словно смотрел на всю больницу сразу. — У кого-то болезнь выявлялась случайно, а кого-то привели с этим диагнозом с просьбой излечить. Тем не менее, ни один из опробованных методов лечения не подействовал, приходилось идти на крайние меры, которые, впрочем, применялись и без диагноза извращённой сексуальной ориентации, — патефон заливался в тон его речи, смешиваясь с ней и вызывая в ушах Дмитрия какофонию. - Но, к Вашей удаче, я надумал иной метод лечения, который не включает в себя ни электрических импульсов в мозг, ни ампутации гениталий! Куплинова нешуточно раздирало на смертоубийство, да такое, что ни то что от Луизи, благоговейно смотрящего на Петчера, от самого докторишки не осталось бы ничего не растерзанного, однако неимение физических сил и орудия потрошения, он продолжал бездействовать на постели, высказывая свою ненависть лишь взглядом и подрагивающими руками, жаждущими ударить. Душные речи, как же они выбешивали его, как же выбешивал их смысл! Мужчина вовсе и забыл, что когда-то сам был человеком-против-отклонений, и изменился лишь тогда, когда ему довелось угодить в эту чёртову психушку. Безусловно, до такой «расправы» его мысли не доходили, ему всего-то было странно видеть парней, идущих за руку, девушек, целующихся не в щёку, или вещи посерьёзнее из этого же русла, однако убивать подобных людей - нет. Не было такого желания. Это дикость. Они точно такие же нормальные — Дима знал. Узнал. — «Метод отрицательных эмоций», так я назвал его, — между тем хвастался Петчер. — Благодаря сей хитрости мы выработаем у Вас рефлекс при виде лиц Вашего пола, и наладим нормальное отношение к лицам противоположного! Это будет весьма занимательный опыт! Дмитрий не слушал. Его и так раздражал голос мужчины, что уж говорить о сути его слов. Музыка на фоне бесила. — Встаньте, мой друг. Лечение не терпит промедления, — попросил, но по существу приказал доктор. Побуждённый грубым толчком Луизи, брюнет приподнялся на подрагивающих локтях. Перед глазами кружилось и двоилось. Виски болели. Он получил ещё один не сильный, но предупреждающий удар по лопаткам, и сел окончательно, сморщив нос от вступившей головной боли. Пространство вокруг казалось чересчур быстрым, слишком громким, Куплинова подташнивало и подкашивало куда-то вбок. Запоздало он ощутил, как горячо пульсирует щека. — Попрошу быстрее, — вконец ужесточив приказ в тоне, повелевал Петчер, делая что-то на небольшом столике рядом с тумбой, на которой заливался чем-то вроде джаза патефон. — Луизи поможет, — человечек улыбнулся своей ужасающей улыбочкой и перехватил плечи Димы, вытягивая его с постели, энергично тормоша его в попытках «добудить» ото сна. Ноги не шли. Они точно приросли к полу и не слушались. Координация подводила, и у Дмитрия было ощущение, что потолок самую малость накренён в сторону. Биты в музыке били по барабанным перепонкам, язык был сух и прилип к нёбу. Пришлось также долго моргать, чтобы немного убрать набежавшую на глаза плёнку. Помещение было дурно освещено, на мрачных стенах плясали тени от двигающихся фигур. Одна из них, Петчера, развернулась к Диме на стуле с колёсиками, притворно добро улыбаясь и потряхивая шариковой ручкой. — Для начала — некоторые записи, — он взял со стола скреплённые листы. Кроме них там находились странная кадка, накрытая белым полотенцем, и ещё несколько папок, сложенных в синие, в тон его пиджаку, обложки. — Ваше имя. Полное. — Дмитрий Куплинов, — устало протянул мужчина, проходя ближе. Луизи, глядя на него с высоты своего невысокого роста, вёл его к стулу напротив Петчера. — О, ну надо же, — тот быстро записал, вздёрнув бровь. — Россия, значит. Интересно. Я думал, именно там гомосексуализм распространён в наименьшей степени… Дмитрий сжал зубы, не проронив ни слова. Его толкнули, принудив сесть, и он невольно взглянул на надетую на него одежду: размашистая грязная футболка и поношенные штаны, доходящие ему до колен. Так и чувствуется от них этот неприятный пыльный душок сумасшествия. — Что ж, значит, мы имеем дело с занимательным случаем, — сам себе пробормотал в то время док. Его пальцы, отбив дробь по основанию ручки в такт музыке, наконец перехватили оную поудобнее и приготовились писать вновь. — И давно начали проявляться Ваши отклонения? — Если я скажу, что не болен, никто мне не поверит, да? — спросил Дима с насмешкой. — Ясно. Значит, давно… — запись пополнилась ещё некоторыми сведениями о «болезни» брюнета. — Должно быть, переживаете сейчас за своего возлюбленного? Ждёте ответа, где он, как он? Куплинов молчал и буравил врача не выражающим ни единой эмоции взглядом. Свойственная его натуре невозмутимость проявлялась в особой степени отличности, и он мог бы гордиться собой, если бы не боролся с внутренним демоном, орущим «Заткни этого докторишку парой хуков справа, а его помощничка — одним мощным ударом с ноги! Ты же не девчонка, чтобы терпеть их!» и многое другое, подстёгивающее и на большее. Волнение поселилось у него в груди и колыхалось подобно крыльям колибри; от одного упоминания Карпова становилось худо. Он действительно хотел знать ответ, действительно ждал его. Но молчал. — Играем в молчанку? — усмехнулся Петчер. — Ладно, ладно. Пора начинать сам курс, раз узнать больше о Вас мне не удастся. Мясистая ладонь Луизи лежала на плече Димы на протяжении всей беседы и не сдвинулась даже после того, как Петчер, смотря на Куплинова спокойно и будто бы светло, повалился спиной на спинку стула, предварительно щёлкнув выключателем настольной лампы, осветившей его широкое лицо жёлтым светом. Хотелось сбить эту ладонь, тряхнуть плечом. От неё разило гнильём и отдалённым запахом аптечки. — Итак, к методу отрицательных ассоциаций прибегают во многих случаях, взять к примеру элементарный алкоголизм или наркозависимость. Пациенту внушают неправильность его действий, отбивают у него интерес к их продолжению и уничтожают тягу. Так поступим и мы, — мужчина сложил руки на коленях. — Обратимся к Вашей проблеме, рассмотрим причину её возникновения с нескольких точек зрения. Как правило, наиболее частой причиной является травма детства. Простите меня за вопрос, но есть ли у Вас такая травма? — Нет, — твёрдо сказал Дима. — Уверены? Хотите сказать, к Вам не приставали, не подвергали насилию? Несмотря на личность вопроса, нам необходимо знать, Дмитрий. — Нет. Я скажу больше: у меня нет патологии, мистер Петчер, — ненависть, с которой он процедил имя доктора, была сравнима с той, которой он наградил и отца Мартина. Когда он досказал последнюю букву, по его спине пробежали мурашки. — Меня не тянет на мужиков, можно закрыть разбирательство. — Неужели? — внезапно саркастично спросил Петчер. — А как объясните то, чему я был свидетелем? Грязное действо, что я застал во время своего обыденного обхода двора! Ладонь на плече Дмитрия сжалась, заставляя мужчину напрячься. Он тяжко вздохнул, с отвращением набрав в лёгкие дозу пропахшего медикаментами и потом воздуха, и решил не отвечать, уверенным взором обведя лицо врача. — Впрочем, уже неважно, что Вы делали с Вашим так называемым бойфрендом, — слышать подобные слова из сухих уст, шевелящихся поверх жёлтых квадратных зубов, было более чем необычно. — И как раз это и является нашим первым этапом терапии, — его глаза неожиданно преобразились, начав блестеть безумным блеском, а острые на изгибе бесцветные брови изогнулись настолько неестественно зловеще, словно были нарисованы в комиксе. Сердце Димы зашлось с новой скоростью, испарина проступила на лбу помимо его воли, и лишь мускулы лица не дрогнули, а глаза практически не сменили презрительного выражения. Он внимательно следил за человеком напротив, подмечая малейшие его телодвижения, и сосредоточенно внимал каждой ужимке в краях полуразорванных губ. — Здесь, — Петчер притронулся кончиками пальцев к накрытой кадке, — находится главная составляющая метода отрицательных эмоций. Впечатление от увиденного заставит Вас позабыть о своей ужасной мании, и Вы вступите на ступень к становлению нормальным человеком. Рот Дмитрия неосознанно приоткрылся на полуслове, резком и грубом, которым мужчина хотел осечь доктора, но так и остался безмолвно открытым. Дмитрий терпел издёвки, зная, что ни на что не способен из-за текущего по его венам «лекарства». Терпел с трудом, надо сказать, и был буквально в шаге от того, чтобы вмазать Петчеру со всей дури. — Ох, видели бы Вы себя, — хохотнул тот, пронаблюдав за реакцией Куплинова. Доктор уже стоял, сдвинув стул на колёсиках назад, над подносом, и держал руки по обе стороны полотенца, намереваясь стянуть его в любой момент. — Видел бы Вас Ваш бойфренд… — продолжал ехидствовать он, будто накручивая нервы брюнета на свои коротковатые, широкие пальцы. - Но, увы, он уже не то что Вас — ничего не увидит. Голова Димы после этих слов внезапно опустела, точно внутри черепа образовался вакуум. Вдох сбился, дыхание спёрло, и он замер, в ужасе глядя на Петчера и следя за ним. Тот смотрел на него с лёгкой грустью, коей одаривают безнадёжных пациентов перед тем, как прописать им бесконечный курс химиотерапии. — Начинаем, — тихо сказал он и одёрнул покрывало с кадки. Затем, подняв её со стола, поднёс её разве что не под нос мужчине, представляя его вниманию… Куплинов не мог вдохнуть, точно его дыхательную систему удалили раз и навсегда, и он не был в силах выдавить из себя ни звука. Он сидел молча, таращась на перекатывающиеся внутри железного подноса глаза с выдранными нервами, и рассудок волнами покидал его, в то время как рана, эта дыра внутри него, разрывалась на все четыре стороны. Края её с каждой секундой, что он смотрел на содержимое кадки, исполосовывались новыми, кровоточащими хлеще старых, царапинами. Глаза. Глаза того самого светло-голубого оттенка, в которые он смотрел за тем, чтобы вспомнить, что нормальность не покинула его. Глаза, с которыми он случайно пересекался на бегу, глаза, смотревшие на него то с ужасом, то с поддержкой, то с нежностью, глаза, которые он думал, что никогда больше не увидит. Глаза Димы Карпова. Куплинов плохо запомнил, в которую секунду после увиденного его чешущиеся руки не выдержали, а ноги оттолкнулись от пола в прыжке. Он выбил поднос из рук Петчера, набросившись на него с нетипичной ему дикостью, и они оба полетели на пол, сцепившись. Доктор задел затылком стул, на момент выбиваясь из борьбы, чем и воспользовался брюнет, оседлав его и начав что есть силы превращать лицо мужчины в сплошное месиво. Удар за ударом, он не соображал и не считал их, одна ссадина за другой, крик за криком. Кулак болел уже после первых двух, но Дмитрий не останавливался, целясь то в нос, то в глаз, но чаще всего попадая куда попало, желая только одного — причинить как можно больше боли, услышать как можно больше хруста. Петчер извивался, силясь столкнуть нерадивого пациента с себя, но, получая очередное увечье, взвывал и начинал попытки с начала. Куплинов почти рычал, вписывая затрещину за затрещиной, и громко вдыхал побольше кислороду, дабы унять головокружение. В тот миг, когда он был в секунде от того, чтобы сломать доктору нос, что-то цепкое перехватило его грудь и рвануло назад, сбивая с Петчера, а после пригвоздило к полу, обездвиживая заведённой за спину рукой. Дима продолжал упираться, дёргаясь и мыча, и косил взглядом на восстанавливающего рассудок Петчера, медленно поднимающегося и крепко держащегося за челюсть. — Что ты сделал с ним?! — орал Куплинов, не придавая значения состоянию мужчины. - Что?! Врач не обращал на его ор никакого внимания и шатко поднимался на ноги с закрытыми глазами. Под одним из них наливался багровым свежепоставленный синяк. — Где он?! Это ведь не его глаза! Петчер приоткрыл здоровый глаз, глядя куда-то поверх распластанного брюнета. На Луизи, своего спасителя. — Благодарю тебя, мой друг, — несколько сдавленно и холодно поблагодарил он его, находя опору в виде стола. На фоне громко играла музыка, весёлая и зажигательная, абсолютно не подходящая ситуации, поставленная на повтор. Хор подпевал главному голосу. Дима шипел и толкался, однако это лишь усугубляло его положение. Плечо неудобно и больно приложилось к твёрдому кафелю, потревоженные под повязкой рёбра отдавались резью, перебинтованные пальцы, которые он заметно оббил, вновь стали кровоточить, а покрасневшие костяшки болели от собственносделанных ударов. Луизи стоически удерживал его, в некоторые моменты заводя руку сильнее нужного, от чего мужчина морщился и пытался сопротивляться. Выдранные глаза укатились куда-то под стол и смирно лежали там рядом с кадкой, иногда покачиваясь из-за резких движений Куплинова, остановившего на них неверующий взгляд. Петчер, подержав немного изувеченную челюсть, собравшись с силами, вернул её в норму наработанным, поистине врачебно-смелым движением руки, сопровождаемым негромким хрустом и полустоном. Затем мужчина взглянул на виновника своих травм. — Плохо, очень плохо, Дмитрий, — произнёс он. — Не нужно было срываться. Куплинов злостно оглядывал его в ответ с кипятящимся желанием поддать доктору свободной ногой. — Что ты сделал с ним? — спокойней, но не менее угрожающе процедил он, пускай в душе отказываясь верить, что мёртвые глаза под столом — глаза Димы. Отказывался потому, что знал — поверь он, и его крыша окончательно съедет. Петчер промолчал, наклонившись и без тени брезгливости собирая глаза обратно. — Мы нашли его во дворе, сжавшегося в комок и не понимавшего ничего вокруг, — заговорил он приглушённым голосом учителя начальных классов. — Несчастный малый… Совсем сошёл с ума, бедняжка. Мы посчитали его безнадёжным… — поставил поднос обратно на стол. — Что?! — взревел Куплинов, вконец охреневая от происходящего. — Как вы могли, уроды?! Ублюдки! Суки! — поток мата, вырывающегося из него, был непрекратим и убийственно громок. Он бешено забился в руках Луизи, пиная что попадётся, и решительно возгорел желанием во что бы то не стало добраться до Петчера и сомкнуть руки на его шее. — Тихо! — перекричал его тот, пятясь подальше от впавшего в истерику мужчины. — Я сказал тихо! — он внезапно приблизился к нему и что есть мочи пнул под дых. Диму сложило пополам и резко затошнило. От боли в желудке и рёбрах на глаза навернулись горькие слёзы, а ругательства сошли на нет. — Он действительно был безнадёжен, этот мальчишка, — принялся за недосказанное Петчер, сверху вниз глядя на Куплинова. — Он говорил что-то про наш неудавшийся проект, страшно лепетал и не складывал слова в целостные предложения. Глаза были уже не нужны ему, — словно дошкольнику вразумлял он, наиграно улыбаясь, — потому он разучился пользоваться ими. Равно как и языком, и ушами, и мозгами. Они заспиртованы, сохранятся ещё надолго… Слёзы текли теперь уже не из-за боли. Дмитрий поднял мокрые глаза на доктора, и ком горечи туго сплёлся в горле морским узлом. — Зря Вы так обошлись с его глазными яблоками, Дмитрий, — заметив его внимание, проговорил Петчер, чуть усмехаясь. — Потому что теперь я решил совершенно точно: различие между яблоками, что растут на дереве, и человеческими глазами не так и сильно. — Что? — просипел Куплинов, искренне не улавливая связь. Не желая улавливать её. — Я к тому, что Вы буквально только что уронили на пол свой ленч, — улыбнулся доктор и отошёл обратно, к столу. А патефон всё продолжал и продолжал наигрывать звучную мелодию Гарри Белафонте… _______________ Луизи болен редкой болезнью, называющейся микроцефалией. Гугл в помощь, если нужны подробности.