По ту сторону монитора

***

— Крепче, Луизи! Затяни потуже! Дмитрий сопротивлялся, насколько мог: метался из стороны в сторону, расшатывая стул, пинался в надежде высвободиться, едва ли не зубами защищался от рук Луизи, несмотрящих ни на что и продолжающих своё гнусное дело. Стул хоть и был хлипок, однако Дима никак не мог отодраться от него, прикованный к сидению и спинке тугими и жёсткими жгутами, взятыми из того самого шкафчика со склянками. Петчер стоял в стороне, наблюдая за тем, как Луизи, уже покончив с ногами брюнета, старательно выполняет данный им ранее приказ. — Спокойнее, спокойнее, Дмитрий, главное оставаться в спокойствии, — приговаривал мужчина, устраиваясь поудобнее у стола и аккуратно промокая покраснения на лице каким-то раствором. Синяк под его глазом приобретал лёгкий синюшный оттенок. Воспринимая слова доктора с точностью наоборот, Дима бился на стуле, ища возможность сбить Луизи с ног, однако не имел удачи и получал от человечка мощные, болезненные пощёчины. После двух таких перед его глазами плыли еле видные точки, а руки всё же оказались связанными за спиной. — Спасибо, мой друг, — Петчер отложил смоченный ватный комочек и оттолкнулся от столешницы. Подойдя к Диме на расстояние полушага, он склонился над его лицом, насмешливо оглядывая порозовевшие и дрожащие крылья носа, влажные и злые глаза, изогнутый в презрении рот, сведённые брови. Затем поднёс два сложенных пальца и звонко щёлкнул ими перед самыми глазами мужчины, заставив того вздрогнуть. — Пробудился аппетит? — растянулся в подранной улыбке док и также быстро, как подошёл, отступил от Куплинова. Летсплейщик рыпнулся ещё пару раз, но, в какой-то момент осознав бессмысленность своих стенаний, в итоге остановил себя, дыша тяжело и больно. Тяжело не только потому, что ему не хватало воздуха, но и из-за подступающих слёз, что он старался сдерживать. Ужас и боль завладели им, перекрыв все надежды чёрным. Шок звенел в голове. Дрожь в теле становилась заметной и внешне. Он чувствовал, что целиком превращается в зияющую, обожённую по краям дыру с жалкими остатками рук и ног, и ничего не мог с собою поделать. Ему хотелось одновременно и сорваться в голос, беспосыльно завыть поперёк патефону, и тихонько усесться в угол, чтобы сдохнуть там спустя минуту рвущих сердце на куски мучений. Что уж, он и без угла готов был отправиться на тот свет при любой возможности. От мысли о приготовленных ему Петчером пыток Дмитрий желал выть, умолять покончить со всем этим, принудить сознаться, что вовсе и не димины это глаза, и что с Димой всё в порядке, а лучше — что он добрался до выхода, что найдёт помощь, что вернётся в… — Нет? Что ж, как говорится, аппетит приходит во время обеда, — перебил его мысленные молитвы Петчер, подойдя с подносом. Глаза со светло-голубой радужкой безжизненно таращились в разные стороны. Капилляры на них походили на сеть тоненьких красных нитей, а тёмные, похожие на узкие канаты, нервы торчали грубыми оборванными проводами. Того и гляди, заискрятся… — Ходят слухи, человеческие глаза не слишком-то отличаются по вкусу от белка обыкновенных куриных яиц. Диму тошнило. Он не мог смотреть на глаза на кадке. Слёзы против его воли ползли горячими дорожками по лицу. Боль пульсировала в висках и под рёбрами. — Ну же, проверим? — Петчер, продолжая тянуть улыбку, приподнял одно из глазных яблок указательным и большим пальцами. — Откройте рот. Губы Куплинова были плотно сжаты. — Не заставляйте меня делать это насильно, Дмитрий. Откройте рот. Брюнет пошевелил заведёнными руками, проверяя жёсткость жгутов. Те в отместку впились ему в запястья. — Нет? — Петчер сделал губы уточкой, будто сожалея и упрашивая. Однако, вознаграждённый упорным взглядом Куплинова, повернулся к своему помощнику. — Хорошо. Луизи, подсоби нашему больному. Изредка дрожа и глотая пыльный воздух, он прислонился лбом к углу, закрыв глаза. Вязкая слюна с металлическим привкусом то и дело наполняла его рот, и он с отвращением выплёвывал её на обитый чем-то мягко-жёстким, как и стены, пол перед собой. Голова кружилась. Желудок был готов пустить содержимое в обратный путь во второй раз, не взирая на то, что кроме желчи внутри ничего уже и не осталось. Ощущение солоноватого, гладкого шарика на языке не покидало, а воспоминание о том, как он лопнул меж зубами… Дима зажмурился и ударил голову о стену. Непослушное, утратившее приспособленность тело, тяжёлое, неуклюжее… Неизвестно сколько времени назад его привели, а точнее, зашвырнули в камеру номер тридцать шесть, сказав что-то про вторую составляющую «метода». Здесь он и отключился, забравшись в дальний угол. Отключился ненадолго, и большую часть времени смиренно лежал, мучаясь от спазмов боли в мышцах и костях, ставших точно чужеродными и слабыми. Голова была пуста. Мысли не связывались. — Эй… — послышался позади внезапно женский голос. Дима вздрогнул. Открыл глаза. Он был почти уверен, что будет не один в камере, не удивился, что не заметил второго присутствующего. Но то, что этим присутствующим будет женщина… Сей факт привёл его в недоумение. Сколько он пробыл в Маунт-Мэссив, а ни одной представительницы прекрасного пола так и не увидел, думал, что их и не брали сюда. — Привет, — дружелюбным полушёпотом произнесла девушка позади, подползая ближе. Дима ощутил, как тепло протянутой к нему ладони согревает спину, не касаясь. Он не ответил. Недоверие уже давно стало для него привычкой. К тому же, он не знал, почему на него обратили внимание и миролюбива ли женщина. Она заперта в камере для пациентов, ответ очевиден… — Не бойся, — тем же приятным шёпотом произнесла она и осмелилась осторожно дотронуться до его спины. Мужчина сдавленно выдохнул: касание пришлось прямиком на рёбра. — Ой, прости, я не подумала, — искренне извинилась девушка, перекладывая руку повыше, на напряжённое плечо. — Я не наврежу, тише. Считай, что я твой друг. Куплинов медленно, не решаясь на резкие движения, повернулся к ней. И замер. За ним следил обеспокоенный, добрый взгляд глубоких синих глаз. Женщина убрала руку, но не спрятала лёгкой полуулыбки, освещающей её бледное, усталое лицо. По-быстрому убрала за ухо спутанные, небрежно остриженные каштановые волосы. — Вот видишь. Не так и страшно, — она вновь протянула ему свою ладонь, теперь уже для рукопожатия. Дима молча и настороженно пожал тонкие пальцы. На вид нельзя сказать, что женщина больна или опасна, и это вызывало в нём ещё больше подозрения. — Венди, — представилась девушка. — А тебя? — Дима, — он не узнал собственного голоса. Охрипший, резкий. Венди кивнула и, приняв решение не мешать ему допонимать происходящее, сдвинулась на приличное расстояние, прильнув к своей стенке, у низеньких ножек койки. Дмитрий ненавязчиво, наскоро глянул на неё. Худощавая, но крепкая фигура, облачённая в грязную, тонёхонькую рубаху до середины розовеющих коленок, сложенные на ногах тонкие руки. Первое, что бросалось при взгляде на её лицо — потемневшие мешки под глазами, которые источали такую покорную смиренность и умиротворённость, что Дима мог лишь подивиться и решить для себя, что что-то в шариках-роликах у девушки вертится не так. — Знаешь, я сразу подумала, что ты не американец, — снова неожиданно подала она голос, и мужчина обратился во внимание. — У тебя не европейская наружность. И взгляд… — она подалась немного вперёд, точно решив посмотреть на него в поисках мельчайших деталей. — Вижу, ты успел натерпеться. Куплинов слушал, не проронив ни слова, хотя Венди явно ждала от него ответа. Но он не мог говорить. На него напало нечто странное: он понимал, что если начнёт говорить, то вновь разрыдается. А это ему было абсолютно не нужно, и так глаза на мокром месте. — Время здесь… — не дождавшись ни слова от мужчины, продолжила монолог девушка, запрокинув голову, — не сопоставляется со временем за стенами этого места. Всё замедляется, нарушается привычный счёт дней и ночей, суток и недель… Час равен пяти нормальным. День длится куда дольше двадцати четырёх часов. — Кто ты? — решился Дима, с трудом разлепив губы. Венди тихонько покачивалась туда-сюда, то встречаясь спиной со стенкой, то вновь подаваясь вперёд. — Я разве не сказала тебе? — спросила она удивлённо. — Я Венди, я твой друг. — С чего бы? Женщина неожиданно обнажила зубы в улыбке. — Добро возвращается, да? Мир создан для добра и света, а не враждебности и зла. Но люди давно забыли об этом, их затянуло в темноту. Непроглядную, страшную темноту… Где они почувствовали себя своими. Где смогли наконец показать клыки и вцепиться ими в шеи неповинных собратьев, — жарко говорила она, — явить свою истинную сущность, лишь для виду пряча её под лицемерную маску вежливости. Если ты пробыл здесь день, а ты пробыл здесь гораздо дольше, то ты понимаешь, что в больнице теперь не найти лучиков света. Господи, как я могла допустить… — она спрятала лицо в руках, и продолжила оттуда же. — Такие светлые люди были закинуты по камерам, обесточены ядом и всунуты в машины, приносящие адские боли! А гады, надевшие белые халаты, заливались о чём-то полезном, новом, нужном для медицины! Жалкие подонки! — просипела она, сорвав голос на предыдущих высказываниях, и, отпрянув от ладоней, посмотрела на мужчину блестящими глазами. — Мерзкие лицемеры. Подумали, что если накинули белоснежно-белую и накрохмаленную тряпку с бейджиком на плечи, то стали вершителями правосудия! И им верили. Им отдавали несчастных людей, чтобы они запирали их в клетки и мучили, как играют с птенцами гнусные дети! Они окончательно убили в них свет и жизнь. Превратили их в себеподобных выродков, желающих насилия и крови, животного удовольствия… Они забрали из мира стольких прекрасных людей. Все они — эти больные не были безнадёжны. У них были возможности найти выход из запутавшегося подсознания, но, но… — девушка смолкла, подавляя вспыхнувшие эмоции. Тирада не впечатлила Куплинова: он отвык быть восприимчивым к проблемам, относящимся не к нему. Тем более, он заведомо знал, что речь его знакомой заскриптована, и проникаться компьютерным персонажем не собирался. Его тошнило от всего этого. От пыли, что он глотал, сухо открывая рот, от пропитавшей стены, полы и потолки лжи, от безумства, закравшегося в его голову и крепко засевшего там. От воспоминаний… В груди кисло-сладко согревалось что-то большое, тотчас утрамбовывающееся в чёрную бесконечную дыру. — Молчишь? Ладно, хорошо, если тебе так легче… — Венди вздохнула и обвела взором узкое пространство камеры. — Но лучше рассказать, знаешь. Так на душе будет тише. — Да что ты говоришь? — неожиданно даже для себя съязвил Дмитрий. — Думаешь, что я проникнусь твоими словами и начну заново жить тем ужасом, в котором проварился столько часов?! — Не кричи. Криков здесь не любят, — женщина поджала губы. — И да, я считаю, что тебе нужно выговориться. Я смогу помочь… — Не сможешь, — хрипло перебил её летсплейщик. — Никто не сможет. Он опустил голову на руки и помассировал ноющий тупой болью лоб. Обрубки вместо двух пальцев создавали ужасающее ощущение потери. — Твои руки… — Венди придвинулась ближе. — Что с ними? Они встретились взглядами. Дима молчал. — Это доктор Ричард Трагер, да? — догадалась девушка. - Ох, милый… — она спрашивающе коснулась его рук своими. Не соображающий, мужчина позволил ей делать, что она считает правильным. От тёплого, непозволительно сочувствующего взгляда тёмно-синих, словно разомлевшее под солнцем море, глаз злоба точно отливала от него, и он пребывал в согревающем вакууме. — Ох, да, это его почерк, — пробормотала Венди, склонившись над кистями его рук. — Неаккуратно и без зашива. Он безумный художник, покрывающий уродством тела беззащитных. А вот бинты… Хах, эту дотошность я узнаю из миллионов. Мистер Доналд Петчер, психолог… Тот ещё сучонок. Её касания летали по его рукам бережливыми крылышками бабочек — также непринуждённо и ропотно. Липкие мурашки побежали по коже, настораживающие, волнительные. — Кровь продолжает сочиться, — Венди кропотливо осмотрела ставшие багровыми и сухими перевязки. — Плохо свёртывается… — Тебе не… — он остановился, удостоенный вопросительным взглядом. — Ну… — Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти, — коротко ответила она и отпустила его руки. Собравшись с силами и мыслями, Куплинов покинул закисший в грязи пол и подкрался к запертой двери. Скрюченные витки проволоки разрезали обзор на коридор и оставляли на его лице тёмные, уродливые тени. — Как давно ты здесь? — спросил он глухо, рассматривая окошко напротив. Девушка долго молчала. Дима подумал, что она и не ответит, и успел смириться с этим. — Два года, — вымолвила она наконец. — И что же ты делала здесь два года? — Многое поняла, чтобы понять их виденье. Создавалось впечатление, что стены слушают и надавливают на голову. Подтёки на них — слизкие языки, шепчущие несусветицу, пятна — глаза, вдавленности — заросшие серой уши… — А ты? — в свою очередь поинтересовалась Венди, тоже привстав. — Не знаю, — выдохнул Куплинов и что есть мочи размахнулся и ударил кулаком по мягкой стене. Зубы сцеплены, глаза горят, в руках неожиданно появились силы. Он заколотил по стене, попадая то в её глаза, то в уши, то в языки, желая выместить хоть часть злобы, выпустить мучающие его ужасы, а после рухнуть изнеможённым и забыться в слабости… Венди вскочила и подбежала к нему, перехватывая руки налету и усилиями разворачивая его к себе. Её взгляд полыхал, к щекам прилила кровь. — Тихо! Не шуми! Тихо! — призывала она ещё отпирающегося мужчину, сдавливая его запястья и отводя их дальше от стены. — Тихо! — Слушай сюда, — он схватил её плечи и встряхнул. — Я не хочу просидеть тут два года, как ты. Мы должны убираться прочь из этого места, мне нужно прочь! — Ты не знаешь, что говоришь, — со слезами на глазах девушка опустила лицо. — Я знаю! — он ещё раз тряхнул её. — У меня есть план, слышишь? Или тебе охота проторчать в камере вплоть до смерти?! Она вскинула голову. По щекам струилась влага, взгляд бегал, плечи казались каменными. — Сколько ты дашь мне лет? — вдруг спросила она осевшим голосом. — Сорок… шесть? Пять? — оторопело оглядев женщину, выдавил Дима и свёл брови. — Мне двадцать девять, — прошептала она и невесело улыбнулась. — Вот что делает это место с людьми. Неужели я похожа на дуру, даже не предпринявшую ни попытки сбежать отсюда? Я пыталась. Усиленно. Но меня ловили. Это, — она оттянула рукав рубашки, являя на тусклый свет продольные, глубокие шрамы, — последствия. А это, — приподняла волосы, оголяя бледную, усеянную жуткими царапинами и синяками шею, — наказания. Хочешь такие же? Он резко отпустил её и, окинув взглядом её фигуру, замер. Ощущение отчётливого видения дорожной развилки проступило над реальностью: выбирай, иди, куда пожелаешь… Правая — молчать, терпя унижение за унижением, глядя, как рядом сходит с ума другой человек, и мучиться совестью, дырой в грудине, потихоньку тронуться разумом, или пойти в левую сторону… Извилины мозга затёрлись друг о друга, вызывая жалобный писк и скрежет и… — Делай, как я говорю, — с этими словами он подбежал к двери и с размаху заколотил по ней. — Господи, зачем ты делаешь это… — шептала Венди, закрываясь ладонями, пряча дрожащие губы. — Господи… — Бога нет, — обернулся Дима и забил по двери сильнее, чтобы звук уж точно долетел до самых дальних концов коридора. — Ты не должен, нет, — она отошла назад, словно испуганный видом охотника зверёк. — Тебе жизнь не дорога? За сотнями слоёв обитых стен послышались торопливые громкие шаги и неясные оклики. Куплинов отступил от окошка и вздохнул, храбрясь. — У меня есть другая жизнь, и она-то мне и дорога. — Другая жизнь? — промямлила Венди, зажимая рот, чтобы не сорваться на рыдания. — Она не моя, — просто ответил брюнет. Топот приближался, рокотом отдаваясь по краям хода. Мужчина встал на колени. — Не бойся. Со мной всё хорошо. Это план, — проговорил он, а девушка кивнула. — Пожалуйста, кричи. Луизи торопился, переставляя тяжёлые неуклюжие ноги по гулкому полу с крошками сбившегося в единое мусора, но на свои спотыкания внимания не обращал — привык. Сколько он себя помнил, ему всегда было сложно сконцентрироваться и адекватно вести себя в пространстве. Чаще всего подводили ноги: они напоминали лапы, грубые обрубки мяса с венами и толстенькими пальцами, и не могли нормально передвигаться. Со временем он научился прилагать труды к их повиновению, но это был долгий, мучительный процесс, так как от каждого напряга его голова болела и страшно раскалывалась. Боли часто преследовали его, начиная с детства, которое Луизи не запомнил в силу своего развития. Способность запоминать укрепилась в нём лишь к четырём годам, а потом его вечно называли придурковатым, что веселило мальчика и заставляло его хохотать: он не знал значения этого смешного слова. — Поторопись, Луизи! — воззвал знакомый голос. Луизи мотнул головой на бегу, быстро-быстро выуживая из-под платья связку огроменных ключей. У него уже появилась одышка, а узенький лоб заблестел от пота. Ни он, ни его хозяин не любили шума. И если последний умел справляться с налетающими на него криками, укрывшись безразличием, то Луизи так не мог, и приходилось зажимать лопоухие уши. С налёту вставив ключ в скважину, человечек торопливо повернул его три раза, тщетно подпрыгивая, чтобы глянуть в окошко. Крики женщины резали ему слух, и он морщился, уродуя лицо. Позади него уже образовалась фигура Петчера, властно прямая и строгая. Громкое дыхание меж криками поторапливало помощника справляться с замком. На полу, приложив лоб к полу, согнулся темноволосый мужчина, крупно трясущийся и издающий хриплые, задыхающиеся звуки. Руки его были скрючены на уровне живота, плечи дрожали и точно стремились друг к другу. В углу, вжавшись в стык стен, застыла женщина, распластавшая руки вдоль туловища и испуганными, расширившимися глазами таращащаяся на сокамерника. — Что с ним? — холодно решился Петчер, спустив взгляд на судорожно передёргивающуюся спину. — Он… Он… — Венди сделала вдох, стирая с щёк слёзы. — Приступ… Я не знаю, он… — Всё с вами ясно, — Доналд Петчер обошёл Луизи, стоящего на пороге, и остановился у Куплинова. Тот едва мог дышать и всё время мотался из стороны в сторону. Мужчина попытался поднять его с колен. — Скажите, что с Вами, Дмитрий, — громко приказал он, рывком отрывая его от пола. Руки Димы нашли грудь и прижались к рёбрам, слабые и будто сведённые судорогой. — Лёгкие? — врач заглянул ему в глаза. Те слезились и покраснели. Куплинов отчаянно закивал. Венди внимательно посмотрела на бездействующего микроцефала, всё ещё дрожа и всхлипывая. — Д-доктор Петчер, — позвала она через вдохи, — можно ли что-нибудь сделать с ним? — Усыпить… — тихо процедил тот, выпрямляя сгорбленного мужчину. — Луизи, быстро фенитоин и воду! — Слушаюсь, — Луизи со всех ног припустил направо по коридору. Дима, позадыхавшись ещё пару мгновений, поменялся в лице. Выражение, что оно приобрело, было схоже с безэмоциональной маской для венецианских карнавалов: бледность, смеженные в полосу губы, опустошённые глаза с затаённой вдумчивостью, расслабленный лоб. Он еле заметно кивнул Венди и в следующую секунду навалился назад на Петчера, силясь впечатать его в стену и поломать ему пару рёбер. Как только спина доктора глухо встретилась с косяком дверного проёма, а болезненный полувыдох, полустон прозвучали над ухом Куплинова, тот повторил манёвр, безжалостно выбивая из доктора остатки воздуха. — Тварь неблагодарная! — прошипел Петчер и быстрым движением переложил руки поперёк шеи Куплинова. Тот, втянув воздух через стиснутые зубы, забился резче и отчаяннее, не жалея сил и собственных переломов. Запас кислорода подходил к нулю, в горле запершило, а перед глазами стремительно стало смеркаться. Звон — единственное, что слышал Дима. Ни криков, ни яростного дыхания под ухом, ни ударов, лишь звон, изредка нарушаемый пульсациями сердца. «Глаза» — вспомнилось в стремительно отключающемся мозгу. Оставшиеся пальцы на свободной руке остро впились в лицо Петчера, находя глазницы, и нещадно вдавились в зажмурившиеся веки. Мужчина истошно закричал, ослабевая хватку. Дима с усилием вырвался, одновременно оттолкнувшись от доктора той самой рукой, что лежала на его голове. Пальцы неожиданно потонули в чём-то горячем и мокром. Адовы вопли врезались в уши, заглушая другие звуки и приводя Диму в ужас. Он с отвращением выдернулся из тёплого плена, и с руки закапала кровь, оставляя алые следы на полу камеры. — Что ты сделал?! Что ты сделал с ними?! Не-ет! — орал мужчина и зажимал глаза ладонями. Из-под них стекали кровавые слёзы. — Мои исследования! Как я буду проводить их?! Не-е-е-ет!!! Дмитрию казалось, что он попал в кошмарный сон, из которого ни то что выхода, но и просвета не видно. Дрожащие руки с трудом отыскали край одежды, об который обтёрлись, делая ткань багровой. Рот пересох пуще прежнего. Грудь ходила ходуном. — Ты… — Венди стояла рядом, похоже, уже было готовая броситься на помощь, и шокировано глядела на то, как Доналд мечется от косяка в коридор и обратно, скуля и подвывая. — Боже мой, ты… Его глаза… Он… — она умолкла и перевела взгляд на Диму, чьи губы искривились в презрении. — Он заслужил, — коротко сказал он и шагнул навстречу доктору. — Ублюдок! — плевался тот, швыряясь из угла в угол. — Все вы ублюдки! Грязные твари! Правильно вас по клеткам растащили, животные! — Заткнись, или будет хуже, — зашипел Куплинов, обходя слепого по кругу. — На вас надо опыты ставить, а не лечить, уроды! — заходился Петчер, отнимая ладони от лица. Окровавленное месиво вместо глаз шевелилось. И тут внутри Димы что-то щёлкнуло. То был предохранитель. Он, следуя исключительно подсознанию, кинулся к Петчеру, не раздумывая занеся в воздух напряжённый кулак, и что есть дури заехал ему под подбородок. Голова доктора закинулась вверх, зубы звонко стукнулись друг о друга, послышался хруст и подавленный стон. Куплинов с громким «блядь» отпрянул, потирая костяшки, в то время как Доналд, простояв секунду другую, пал на пол, по пути ударившись о дверной проём. — Блядь, блядь, блядь, блядь, — причитал Дима, расхаживая по камере с согнутой рукой, и защурился. Венди не двигалась, застыв в прострации. Казалось, ещё немного, и она тоже рассыпется по полу. Петчер не двигался. — Он мёртв? — вскоре повернулась она к мужчине. — Проверь, — выдавил тот, сгибаясь от боли в груди и руке. Венди опустилась у тела Петчера, несмело наклоняясь к нему. Из приоткрытого рта — ни выдоха. Притронулась к шее — ни всполоха в выступившей жилке. — Мёртв, — произнесла девушка, охотно разрывая соприкосновение со свежим трупом. — Наверное, когда ты его ударил, у него защемило сонные артерии… — Мне плевать, что у него там защемило, — перебил Куплинов, потряхивая кистью руки. — Надеюсь, ему было больно. — Согласна… Дмитрий протёр высохшими бинтами лоб, собирая капли пота, и выглянул в коридор. С обеих сторон было абсолютно пусто. — Пошли, пока Луизи не пришёл, — прошептал он, переступая границу камеры и прохода. Прямые и строгие коридоры, начинающиеся с грубых поворотов и поделённые на равные участки тяжёлыми дверями, вызывали ассоциации с тюрьмой. Шаги отдавались чётко и громко, высокий потолок словно терял свою высоту и опускался, опускался, почти достигнув макушки головы Димы. Мужчина шёл вперёд, не сворачивая, и иногда косил на окошки мимопроходящих камер. Во всём чувствовалась напряжённость. Всюду было шумно, но шум этот был не явственным, а скорее поселившимся у него в ушах. — Почему здесь больше нет пациентов? — полушёпотом спросил он, коротко повернувшись назад, к Венди. — Ты разве не чуешь запаха? — свела брови та. — Все больные уже давно разлагаются в своих койках. Дима поморщился и внимательно потянул носом. Ничего. — Странно… — сам себе буркнул он. Насморка у него не было, проблем с рецепторами — тоже. Настораживало и то, что крысёныша Луизи не было слышно: ни его шагов, ни бряканья, ни причудливого учащённого дыханья. Куплинов стал оборачиваться чаще, даже зная, что помощник Петчера должен быть впереди, и вслушиваться сосредоточенней. Он старался не погружаться в себя и не думать. Потому что как только он сдастся собственной голове, всё пойдёт наперекосяк: нахлынет боль, отпадёт желание идти дальше, злоба возьмётся за управление здравым рассудком. Он не припоминал, когда ему было так плохо. Даже когда Карпов толкнул его в лифт, у него оставалась надежда и вера в его жизнь. Сейчас же… всё было пусто. Он не знал, можно ли верить психанутому и теперь уже мёртвому доктору, и правда ли то были глаза его мальчика. Понимание, что он только что убил человека, не давало Диме покоя, пусть он и был уверен, что поступил правильно. Тошнота подкатила к горлу. Брюнет вдохнул поглубже, мысленно выругивая себя за слабость. Конечно же нет, это не могли быть глаза Димы. — О чём задумался? — Венди догнала его поближе и заглянула в лицо. — Да… Ни о чём, — отмахнулся Куплинов и быстро сменил тему. — Надо быть потише, иначе Луизи нас услышит. — Он сейчас в большом кабинете — вечно путается в названиях баночек. Мы можем проскочить левее, через лестницу вниз. — Вообще, я хотел пойти в кабинет… — протянул мужчина. — Там была вода, а я не пил уже хрен знает сколько. Но, если не найдём, чем вырубить Луизи, сделаем, как ты сказала. И кстати… Откуда ты знаешь, что он путается в названиях? Грустная улыбка появилась на потресканных, когда-то аккуратных губах девушки. — Ты прав, от разговоров будет хуже. Ещё ненароком спугнём Луизи… — Ты не ответила. Венди долго смотрела на него своими большими, неземными глазами, продолжая чеканить негромкий шаг наравне. — Два года назад я пришла сюда работать, — заговорила она тихо. — Думала, что это место, как одно из самых обширных комплексов психиатрии, будет идеальным для меня. Я, видишь ли, люблю их, этих больных, — девушка улыбнулась одним уголком. — С детства меня интересовали психиатрические лечебницы, психи, и я думала, что как это здорово, спасать их, вытягивать из безумия. Мама отговаривала, даже кричала, чтобы я и думать не думала поступать на психиатрию, но я поступила. У меня престижное образование, хороший опыт в городских больницах — конечно же, меня взяли сюда. Перед тем, как я приступила к своим обязанностям, с меня потребовали подпись в контракте о неразглашении, и я, не раздумывая, поставила её. — Значит, ты в курсе всего, что здесь происходит? — оторопело спросил Дима. — Происходило. Сейчас навряд ли что-то развивается. Здесь всё мёртвое, хоть и не понимает этого. — И всё же? — допытывался он. — Ты знаешь обо всех проектах? — Почти, — уклончиво ответила она. — К суперсекретным делам меня не подпускали. Я ассистент, не больше. — А «Вальридер»? Ты слыхала о нём? — Мало. Все знали о нём, но подробности были известны лишь высшим рангам. Но то, что их детище вышло из-под контроля, радует меня. Дима притормозил. Коридор разветвлялся на две стороны. Беседа становилась всё тише и тише. — Вышел из-под контроля? — повернул налево. — Это как? — Никаких деталей, — девушка не отставала. — К тому же, тогда я уже не была на свободе. Меня зашвырнули в камеру для больных, когда я попыталась нарушить контракт. Они быстро прошли проход и остановились напротив прикрытой двери. — Он там? — шепнул Куплинов, переводя взгляд на спутницу. Та нахмурилась и прислушалась. За стеной раздавалось еле слышное шебуршание. Венди приблизилась к уху мужчины. — Лучше пойдём, с ним мы не справимся. Летсплейщик приподнял бровь, поворачиваясь к лицу девушки, и ухмыльнулся. Можно подумать, он станет к ней прислушиваться. Он не доверял ей, особенно зная то, что она когда-то работала в Маунт-Мэссив ассистентом, и не считал правильным принимать во внимание женское мнение. Луизи усердно копался в большой картонной коробке с лекарствами, предназначенными для редко попадающихся болезней. Его неуклюжие руки перебирали баночку за баночкой, плосковатые пальцы переворачивали их, и он читал названия. Произнести их вслух не мог: знал буквы лишь внешне, воспринимая их скорее как занимательные, но бессмысленные значки. От усердия высунув кончик языка, он подносил каждую склянку на уровень подслеповатых глазок. — Фе-ни-то-ин, — по слогам повторял человечек, сверял с написанным и откладывал не то. Он торопился, и всё выходило из рук вон плохо. Он нервничал и не замечал ничего вокруг. Не заметил и того, как аккуратно приоткрылась дверь, и осторожных шагов, преодолевших расстояние от порога до него самого. Уродливая макушка напрашивалась на крепкий удар. Человечность на несколько мгновений покинула Дмитрия и он опустил напряжённый взгляд на патефон, безостановочно крутящий пластинку с въевшейся в мозг мелодией и голосом… Мужчина беззвучно прошёл к столу и поставил руки на гладкие бока музицирующего механизма. Мысли неслись со скоростью света, а он и не прислушивался к ним. По горлу поднималось что-то гадкое, желчное при одном виде пустого подноса, мусорного ведра у изогнутых ножек стула, пола с каплями крови… Дно патефона медленно рассталось со столешницей под пристальным вниманием окаменевшей у порога девушки. Её губы приоткрылись в немом «Не надо», но будто бы это могло остановить Диму и его непреодолимое желание мести. Он был уверен в том, что Луизи, гадостное существо с опоздавшим развитием, помогало Петчеру в издевательствах над больными, над здоровыми, над… над… В секунду подлетев к сгорбленной спине, он безо всякого сожаления разбил патефон о лысую, грушеподобную голову. Луизи не успел пискнуть: рана от острого угла наливалась красной вязкой жидкостью, рот раскрылся, глаза застыли и словно почернели. Ручищи отпустили склянки, со звоном упавшие обратно в коробку. Оборвался голос, вмиг исчезла музыка и наступила ужасающая тишина. — Дима! — взгвизгнула Венди, закрывая намокшие глаза ладонями. Луизи повалился вперёд, прямиком на коробку, чьи картонные стенки не выдержали веса и разорвались, выпустив на волю множества стеклянных и пластмассовых баночек, покатившихся по полу. — Что? — прохрипел Куплинов, отбрасывая в сторону испорченный патефон с висящими из-под пластика проводками. Их взгляды встретились: безразличный — мужчины, раздосадованный и напуганный — девушки. — Что они сделали тебе, что ты так… — она сглотнула и молча кивнула на отключившегося микроцефала. Куплинов заходил по помещению, открывая дверцы и ящики с одинаковой задумчивостью на измученном лице. Остановившись напротив одного из шкафов, он по привычке дотронулся до переносицы и тут же одёрнул руку. — Слишком долго рассказывать, — в конце концов ответил он и отворил шкаф. Сверху были закреплены две полочки, хранящие несколько отчётов и банок, а внизу было некое свободное пространство, прибранное под пятилитровую канистру дистиллированной воды. Венди тоже не стала стоять на месте, принявшись за медлительный обход комнаты и вдумчивое, дающее воспоминания разглядывание отдельных её составляющих. Она провела подушечками пальцев по стене, перешла на стол, папки, спинку стула… Вдруг её внимание зацепилось за вещь, которую она никогда не видела в лабораторном кабинете доктора Доналда Петчера. — Видеокамера? — вслух произнесла она и потянулась за вещицей. Дима же наскоро откручивал крышечку канистры. Наконец он жадно припал к горлышку, глотая, как дыша, и не придавал значения как струящимся под воротник рубашки тонким полоскам воды, так и фразе Венди. Девушка откинула мониторчик аппарата, заинтересованно глядя на него. Потыкав по кнопкам, она нашла сохранённые, недавно отснятые файлы, и с любопытством отмотала записанное на самое начало. На экране появились пол и ноги, руки, закрывающие объектив, а из динамика послышались голоса. Прибавив звук, она сосредоточилась на записи. — «А нахуя нам камера? Будем снимать наши похождения на микро-прикол, блин?!» — возмутился незнакомый юношеский голос. — «Придурок, тут есть переключатель режимов!» — Венди вскинула брови, узнав в голосе с видео голос Димы. Тем временем на мониторе картинка задвигалась, и в поле зрения попали ещё чьи-то ноги. — «Вот, видишь, режим дневного освещения и… То, что нам надо! Ночное видение!» — «Круто…» — заворожённо вторил первый. — «Да, но вот ёбанные батарейки портят всё.» Видео оборвалось. Девушка подняла глаза и, к своему удивлению, встретилась с заплывшим и уставившимся прямо на неё взором брюнета, оставившего канистру в покое. — Что это? — осмелилась она. Куплинов промолчал и снова поднял бутыль ко рту. Венди поняла это, как знак разрешения смотреть дальше, и переключилась на следующий файл. — «Так, хорошо, она работает…» — забормотал голос Димы, а происходящее на экране закрутилось зелено-чёрным. Когда же движения замедлились, девушке удалось разглядеть попавшего в кадр парня. Лицо его было смазано и бело, словно призрак. Следующее видео. Изображение подрагивало, на фоне ясно слышалось судорожное дыхание двух человек. Снимавший шагал осторожно, расчётливо. Обстановка помещения в записи была знакома девушке: библиотека. Да вот только она не ожидала увидеть жуткие головы между книгами на полках и подвешенные трупы… Она сморщилась, но продолжила смотреть. — Ммм… — над ухом послышался вздох. Венди ощутила тепло тела позади себя и, обернувшись, увидела подошедшего к ней Куплинова. Тот тотчас глянул на неё. — Ты смотри, если хочешь. — Там ты? — пропуская вводящие в ужас сцены, спросила девушка. На видео громко задышали. Кто-то то ли всхлипнул, то ли заскулил. Взгляд Димы мгновенно погрустнел. — «Тише…» — пробормотал его голос из динамика. Видеозапись вновь оборвалась. — Кто это? — Венди отмотала назад и поставила паузу на кадре с нечётким изображением рассеянного юноши. Дмитрий не торопился отвечать, следя за махинациями новоиспечённой подруги из-за её плеча. Его глаза неосознанно приковались к монитору. Горящий двумя белыми точками взгляд, направленный в объектив, невесёлая улыбка на до боли знакомом лице выворачивали внутри него всё, что можно, заставляя чувствовать, как щемит в сердце и образуется горький и мешающий говорить ком в горле. Наверное, если бы подобное произошло в другой реальности, при несколько других обстоятельствах, он бы занял себя чем-нибудь, отвлёк бы. И дело не в том, что он не любил Джеса, как раз в противоположном. Чересчур любил. До боли любил, до спазмов в лёгких и неуходящего подсознательного волнения каждую секунду. Он чувствовал, как безумие крадётся к его голове, сползаясь ото всюду, и поделать с этим ничего не мог. Из-за невозможности отвлечься хоть на миг мозги заедало на одном и том же, мир открывался в несусветном кошмаре, в любом углу виднелась опасность и корыстность, дополняющие друг друга. — Мой друг, — он кашлянул и не проронил более ни слова. Детализировать вовсе не было желания. Прежде чем послушаться Венди и уйти прочь из проклятого кабинета-лаборатории, мужчина решил немного, но запастись чем-нибудь стоящим. Он по наитию сказал об этом девушке и облазил помещение практически от потолка до плинтусов, найдя в итоге сомнительно стерильную стеклянную бутылку под воду, использованные, но отчасти чистые бинты и ополовиненную стекляшку со спиртом. Это всё он сложил в выпотрошенную чёрную мужскую сумку, когда-то принадлежавшую Петчеру, и нацепил поклажу на себя. В последний раз взглянув на распластанное на перемятой коробке бездыханное тело и негодный патефон рядом, он кивнул своей спутнице и вышел в коридор, оставляя груз мучений и боли на совести комнаты. Делая попытку оставить его там. Камера, верный попутчик и жестокий хранитель воспоминаний, грелась у него в руке на случай наступления темноты. Однако что ни ход им попадался, лампы в нём работали исправно и ярко, будто бы о них заботились и берегли их свет, как зеницу ока. Круг за кругом, как в заезженной дряхлой карусели со скрипучей мелодией. «Следуй за кровью», гласила надпись на стене, сделанная некой смесью из чьих-то кишок и крови. Окружающая обстановка настораживала мужчину. Куда ни глянь, всюду стояли горящие свечи, отбрасывающие на окровавленные стены аляпистые тени, что плясали на шероховатостях в безумном танце, а в обделённых светом углах сидели на коленях пациенты, сложившие длани в молитве и шепчущие разные, но объединённые одним посылом слова. Их рыхлые лица были у кого отчаянные, у кого смиренные, у кого — неясно какие из-за безобрадства «врачей», а голоса сползались воедино, разные, но одинаково преклонные. Он делал шаги всё тягучей и тягучей, оттягивая момент преодоления последнего коридора, в конце которого отчётливо виделся силуэт двери и проблеск неверного света. Шёпот доносился из всех щелей, от каждой стены… Дыхание Маунт-Мэссив замерло, услыхав его. Глаза больницы смотрели не так сурово. — Что здесь творится? — выдохнул Куплинов, глядя то на одного вжавшегося в стену больного, то на другого, примостившегося у стола. Свечи мерцали, огонь на кончиках фитилей грел взор таким забытым, таким притягивающим и безобидным светом, что Диме показалось, что он почти вспомнил, каково это, сесть напротив огня и беспечно рассматривать его кособокие пляски… — Очень надеюсь, что не то, о чём я думаю, — отозвалась Венди и перехватила его руку покрепче. Её ладони были горячими и нужными, ответы — возвращающими в привычность. Ненадолго. Воздух зябко пробирался в лёгкие, не хотел быть съеденным. Пол уходил из-под ног, точно палуба тонущего корабля. И Дима кожей чувствовал — что-то ожидает его прямо там, за поворотом. Что-то страшное, уродливое, но важное… Присутствие Венди не имело значения. Он ускорил шаг, не в силах успокоить выбивающее торопливую дробь сердце под рёбрами. Нить, проросшая посередь груди, расслаблялась, будто второй её конец был где-то близко, совсем рядом… Не та дверь. Он бросился вправо, позабыв о еле успевающей следом девушке. Две фигуры, вставшие по обеим сторонам распахнутых дверей. Фигуры знакомые до резкого опустошения мыслей от страха. Близнецы. Наконец он смог увидеть их на столь близком расстоянии. Сомнений не было: те же лысые головы, отупевшее выражение лиц, абсолютная нагота и широкие порезы на животах… Но они не нападали, лишь бездвижно пропуская внутрь помещения… Мужчина опасливо покосился на одного из истуканов, сделав осторожный шаг навстречу. Венди вцепилась в него, оттягивая назад. Громила пусто посмотрел на их скрытную борьбу и чуть заметно кивнул. Дима, подёрнув плечом от руки девушки, зашагал к порогу, щуря плохо видящие глаза в надежде разглядеть происходящее поодаль. Полумрак. Свечи. Что-то огромное, высящееся над нестройными рядами скамей. Церковь? Мужчина не бывал в ней с самого детства, но атмосфера и окружение были хорошо отпечатаны в его памяти. Люди, много людей, самых разных: психи в рубашках и без, пациенты зрячие и с выколотыми глазами, зашитые и пощадённые, молящиеся и скромно вставшие в уголке. Шёпот большим счётом рождался именно здесь. — О, наконец-то, сын мой! — Дмитрий вздрогнул и обернулся: со скамьи поднялся никто иной, как отец Мартин, всё такой же, в своей чёрной церковной ризе. — Мы ждали тебя так долго, так терпеливо, и вот ты здесь! Люди вокруг подняли на него взгляды: слепые и видящие. Шёпот наполовину прекратился. — Прошу поприветствовать апостола, что Господь послал нам во спасение! — воскликнул Мартин, вскидывая руки. Венди остановилась неподалёку от дверей, распахнутыми глазами наблюдая за разворачивающейся картиной: её спутник, застывший в недоумении и, кажется, гневе, Мартин, бедный старик Мартин, которого она так хотела спасти, за которого просила о поставке красок, десяток пациентов, рассосавшихся по периметру часовни и главное, загипнотизировавшее её взор… Крест. Высоченный, сколоченный из отодранных досок крест, к крыльям которого присутствующие прибили человека. Куплинов повернулся к девушке, ища в ней поддержку, но увидев, какой ужас отразился на иссушенном лице, потерял всякое желание что-либо говорить. Руки священника легли на его предплечья, но он оттолкнул его, отступая назад и ненароком задевая скамью. Едва не упав, он случайно бросил взгляд влево. И окаменел, намеренно возвратившись к мельком увиденному. Со ступней и повёрнутых ладоней капала кровь, пробирающаяся наружу меж плотью и гвоздями. Старая, пошедшая дырами ткань больничной одежды скрывала белое в тусклом отблеске свечей тело, ложилась на размахи ключиц. Голова опустилась вниз, упёршись подбородком чуть ниже плеча, русые космы нависали над лицом, бледные веки на котором были закрыты, а под ними бешено крутились глаза… Мужчина простоял без движения ровно полминуты. Его разум резко помутнился, ноги подкосились, на сердце нахлынула волна ледяной крови. — Братья мои! Сёстры! — заметив Венди, прибавил воистину облегчённо Мартин. — Сегодняшний день запомнится навечно! Сегодня окончатся наши мучения, как и мучения не ушедших на покой душ погибших братьев наших и сестёр. Сегодня свершится то, чего мы ждали непосильно долго и страдательно. Да канет к Дьяволу это место и те, кто оступился на сторону Ада, да начнём же наш обряд теперь, когда явился в обитель молитвы спаситель наш, посланник Господа! Шепчущие зашептали яростней, изогнув сложенные руки, в то время как роняющий на пол слёзы радости священник прошёл вглубь помещения, скрывшись во мраке. Двери позади захлопнулись, близнецы ушли назад по гулкому коридору. Венди судорожно выдохнула. Мужчина шёл вперёд, словно во сне. Его шаги были медленными, будто сковывающая каждое движение вода мешала походке. Во рту бесповоротно пересохло. Нервы выбились наружу, оголённые, пульсирующие и болящие тупой, непрекращающейся болью. Камера была наскоро оставлена на одной из свободных скамеек. — Дима… — задыхаясь, выговорил он, не дойдя до креста. Брюнет оглох для внешних звуков. Всё вокруг разом расфокусировалось, стёрлось, а вся боль прилила к незажившей ране-дыре. Дима. Его мальчик, подвешенный, равно Иисусу, на грубых перекладинах самодельного распятия, дышащий страшно слабо и порывисто… От неровной каймы волос стекали по коже капли пота, на лбу алела взбухшая кровью полоса. Что-то набирало силы изнутри, а мир кругом ограничился серыми, чёрными и ярко-белыми цветами. Звуки вернулись также внезапно, как и исчезли, и стали громкими до ломоты в барабанных перепонках. Казалось, можно расслышать каждое, даже самое тихое слово, шевеление, вдох. Но он хотел слышать только одни единственные.