По ту сторону монитора

***

Плыви среди верующих, Похорони свои страсти. Заблуждения наполняют твою голову, Тебе нужно укрытие, И мне тоже… Ты меня помнишь? И ребёнка, которым я был? Ты меня помнишь?

Рот поглощал воду жадно, большими глотками, но не справлялся, и по щекам к подбородку стекали холодные потёки. Тело болело кислой болью, будто он в течении долгих часов пролежал на чём-то остром и жёстком. Внутри кололось и лягалось. — Ещ-щё… — просипел юноша, когда горлышко бутыли убрали от его губ. К его затылку была прижата горячая, сухая ладонь. Она удерживала слабо соображающую голову и неторопливо гладила пальцами волосы и шею. — Спасибо, Боже мой, спасибо… — забормотал парень, сделав последний глоток. Живительная влага смочила горло, отлепила язык от нёба, смыла скрипучий порошок с зубов и дёсен, привела что-то внутри в работу. — Он живой? — спросила какая-то женщина. — Да… — из-за тихости второго голоса невозможно было разобрать, чей он. Карпов разлепил веки — окружение было размытым, нечётким до раздражения, но было, и он обрадовался уже этому. Высокий потолок, тени на стенах и пара икон… Ряды скамей, как в церкви, и чей-то силуэт, зависший напротив него: широкие печи, наклонённая вбок голова… Зрение постепенно концентрировалось. Напряжённый изгиб бровей, блестящий взгляд… — Кто ты? — выдавил Джес. — Что со мной? … Ему никто не ответил. Что-то мокрое коснулось правой руки, и он зашипел. — Потерпи, сейчас… — успокаивали его. — Дима, побереги воду! Надо смыть кровь с молотка и попробовать вынуть гвозди обратной стороной. — Тише, ты не видишь, я занят? Дим, ты слышишь нас? Кивок, и от него неожиданно прояснилось в глазах. Куплинов. Жестоко настоящий, дышащий прямо рядом, занятый его ладонью Куплинов: те же резкие черты лица, нервно ходящие под кожей желваки, капля пота, стекающая от виска к щеке, иссушенные, плотно сжатые губы и залёгшая на лбу складка. Джес оборванно втянул кислород, боясь отключиться опять. Не сходится. Нет… Он не может быть здесь! Снова… Снова! — Ты бросил меня! — яростно зашептал парень, в порыве дёрнув рукой и получив в отместку жгучий заряд боли. — А-ай… — он сощурился и вновь открыл глаза, находя ими мужчину. — Отстань, слышишь? Убери руки! Дима поднял на него растерявшийся взгляд. — Что смотришь? Иди давай, зачем тебе с обузой таскаться? Хотя, знаешь, мог бы прикончить, а не смываться, как крыса с корабля! Просто, блядь, убил бы ножом Глускина, и дело с концом! — Дим, ты, кажется, не так понял, — едва смог выговорить Куплинов, опасно близко к Джесусу балансируя на не очень-то широкой спинке одной из скамей. — Вот только не надо сопли разводить, — перебил Карпов, тяжело дыша. — Я и так понимаю, как тебе неудобно нести на себе ответственность за двоих, и в первую очередь — за себя. Здесь невозможно выживать, зная, что у тебя под рукой мальчишка со сплошными проблемами. — Помолчи, ради всего оставшегося, помолчи, — мужчина с болью посмотрел на него и обернулся на кого-то. — Венди, вытащи молоток из башки этого ублюдского священника. Неуверенные шаги проследовали в дальний угол помещения, что находился за спиной русоволосого, и затихли на несколько мгновений, в то время как осторожные касания к больной ладони возобновились, став опрометчивей и бережней. Раздался неприятный треск и сдавленный вздох. — Достала? — тут же спросил мужчина, не отрываясь от занятия. — Дима, у него сильный шок. Надо дать ему прийти в себя, хоть чуточку, а не мучить… — Слышь, я не для того нас вытащил, чтобы ты ставила условия. Заметь, если бы не я, ты бы сидела сейчас в камере и молилась своему долбанному Богу на удачу. — Но ты разве не видишь, что… — Вижу, его прибили к кресту! — взорвался Куплинов, снова оборачиваясь. Джес не шелохнулся, внимательно слушая. — Вместо того, чтобы смотреть, как он подыхает на нём, мы должны вытащить гвозди из его рук и ног! «Гвозди. Вот оно что» — Карпов бессильно опустил взбалмошную голову, внутри которой всё никак не могло утихомириться. Как? Как… Как?! Он отлично помнил тот миг, когда он поискал по темноте позади себя и не нашёл нужной руки. Как ринулся сквозь мрак на все четыре стороны, распахнутыми, но слепыми глазами ища брюнета, как шёпотом окликал его и как осознал, что остался один. Помнил, что неконтролируемо застыл на месте, точно пригвождённый, — надо же, какая ирония, — и пытался унять готовое проломить клетку из костей сердце. Что ожидал, когда его плеча дотронутся и скажут, что он, идиот, снова потерялся, а потом ласково приобнимут и уведут куда-нибудь — без разницы, куда, главное, что он будет не один. И как до него окончательно дошло, что ждать нечего. Им овладел неподдельный страх и желание лезть на стенку от безвыходности. Истерика охватила ум, и юноша, вздрагивая, побежал без оглядки — лишь бы бежать, бежать, бежать, всё равно, куда, всё равно, что будет в последствии. Но он был загнан в круг — повсюду были ограждения: проволоки, стены, углы, деревья, кусты, доски… Прекратил бег, стараясь отдышаться, оглядеться. Также было и тогда, в мерклом две тысячи одиннадцатом, когда стало ясно, что темноволосый парень с зелёными глазами больше не будет жить — иначе говоря, в первые минуты после поворота не туда и оглушительного грохота. Тогда он осознавал, как это: больше не держаться за небольшую, но широкую тёплую руку, не перебирать холодные пальцы с короткоподстриженными ногтями, не смотреть в зелень ехидного взгляда, не смеяться больше так искренне, не вести разговор души с душой, не делить всё на двоих без слов и не просыпаться от шероховатых мазков губ по щеке. Его самого словно не стало тогда — растворился, скрылся в щёлочку, стал прозрачным. Как это, когда от тебя отрывают часть тебя? Больно — не то слово, слабоватое, чересчур простое. Будто оторвали лёгкие — ближе. Лишили осязания и слуха, внимательности, холодности… Ещё ближе. Он был ребёнком всегда: хихикал невпопад, говорил странные вещи, о которых взрослый и не подумал бы. Он и был, по сути, ребёнком, а Макс был дополнением его самого. Говорят, «нашёл свою вторую половинку». А ведь и правда. Они были, как две половины одного целого: он — ребячлив, несерьёзен, поспешен, а он — вдумчив, рассудителен, проницателен, вдохновен… И оступился так по-страшному, так не по-свойски. Иногда Дима думал, что всё произошло как-то странно, будто их утянуло на трассу, приманило, словно то была уловка гадины-судьбы, её зловещая идея, предсказанная давным-давно. Однако он не мог думать об этом дольше минуты — невырвавшиеся и спрятанные рыдания выплёскивались наружу, губы искривляло, брови перекашивало, а из глаз непроизвольно вытекали потоки непрошеных солёных слёз. Он был ребёнком всегда. Как поступают дети, потерявшись в огромном универмаге? Они плачут и кричат, но, как правило, стоят на месте, не в силах побежать просить о помощи. А есть ли эта помощь вообще? — Гвозди? — очнулся Дима, неожиданно поняв это слово и его значение. — Что значит: «Вытащить гвозди из его рук и ног»?! Мужчина не отреагировал: лишь его губы сжались больше прежнего, а взгляд заметно стал отчуждённым. — О Боже, только не… — Джес не хотел поворачивать головы. Ладони и ступни его пронизало болью уже более часа, однако он всё то время продолжал думать, что ничего серьёзного с ними нет. Да, ощущение, будто их проткнули, да, чувствуется горячая кровь на коже, да, ему не сдвинуться, но… — Дима, твою мать, скажи хоть что-нибудь! — Сейчас всё будет в порядке, — осторожно выговорил тот, внимательно рассматривая его руку. — Дима, Боже, я с ума сейчас сойду, дебил! — расхныкался парень, чувствуя, как противные лапы истерики медленно обхватывают его голову по бокам. — Венди, дай молоток, — твёрдо попросил Куплинов, оборачиваясь назад. Взгляд юноши пошёл следом. Худая до истощения девушка с тёмно-каштановыми волосами и раскрасневшимися щеками протянула руку с инструментом мужчине. — Будет больно, но… — вернувшись к Диме, забормотал Куплинов и не закончил. Его глаза несмело нашли глаза парня: посиневшие, слезящиеся неясно отчего. — Я постараюсь побыстрей, — выдавил он. — Кто она? — прошептал Карпов. — Что она здесь делает? Как ты… — Потом, пожалуйста, потом! — выдохнул Дима, собираясь с силами. Ему не представлялось, что нужно поднести обратную сторону молотка к изувеченной ладони мальчика, подцепить гвоздь, выдернуть его из мягкой, больной ладони.. Дима почувствовал, как что-то прикоснулось к его коже. Что-то неживое, хладное, грубое. Рука непроизвольно напряглась, мышцы свело, пот выступил на лбу, а дыхание перехватило. Он не успел и сделать вдоха, когда это «что-то» резко вдавилось в липкую от холодной испарины кожу и внезапно принесло парализующую боль, что вонзилась в нервы и понеслась по всему телу, заставив его задрожать и вскинуться. Он хрипло вскрикнул, слёзы брызнули из глаз. Мужчина не мог поверить, что только что сотворил. Он в ужасе перебрасывал взгляд с окровавленного гвоздя в своей руке на упавшую с ветки креста руку Димы, и понимал что если сейчас не вдохнёт, то точно потеряет сознание и повалится с хлипкой скамьи на пол, после чего непременно заделает в черепе трещину. Покачнувшись, он наклонился к ошарашенному лицу парня, смотря в его бегающие по сторонам глаза. — Прости, прости, прости! — он втянул кислород сквозь зубы, будучи готовым самостоятельно забить один из гвоздей себе в висок. — Ты слышишь меня? — Да… — пробормотал тот. Его подбородок дрожал, челюсти были напряжены. — Мне придётся сделать это и со второй рукой… — он не хотел говорить этого, но необходимость брала своё. — Ты как? Сможешь вытерпеть? — Да, конечно, — парень наконец поднял веки и посмотрел на Куплинова. Настолько испуганного, несоображающего, обеспокоенного взгляда он не видел у него никогда. Казалось что его лихорадит: глаза метались, оглядывая всего его одновременно, сцепленные за покрасневшими губами зубы стучали друг о друга, по лбу ползла капля пота. — Ты объяснишь, что со мной? — судорожно выговорил Джес, не понимая, что происходит и под какими наркотиками пребывала мать-Судьба, когда решила придумать сюжет их жизни. Дима молчал, сглатывая слюну. В последний раз всмотревшись в выжидающее лицо юноши, он отпустил гвоздь, и тот звонко приземлился и покатился в тёмную тень скамьи. Мужчина перевёл сосредоточенный взгляд на прибитую ладонь и неуверенно перехватил молоток поудобнее. Отсутствие пальцев ощущалось особенно остро. Стон. Дрожь в руках и сбивчивое дыхание. Боль — что от уколов ненависти к себе, что ноющая физическая. Кровь, потёкшая по дереву и коже, покапавшая на пол и на ткань рукавов. Тихое «сейчас» и слабость в освобождённых конечностях. — Венди, помоги… — прохрипел мужчина, удерживая абсолютно не способного ни на что парня, чьи ноги так и оставались приколоченными к основанию креста. — Х-хорошо, — женщина, помедлив всего мгновение, приняла молоток и торопливо осела на колени. Её внимательные глаза оглядели слабо кровоточащую рану и зияющую посередь неё ржавую головку гвоздя, на миг поднялись на мужчин. В эту секунду женщина оторопела и замерла, не смея отвести взгляда от двух малознакомых ей лиц, но лиц настолько… проникновенных, что волей-неволей задашься вопросом: отчего? Отчего их поведение друг с другом такое тёплое, такое бережное, осторожное, доверительное, такое… Недружеское? Она в полном непонимании смотрела на то, как тяжело они дышат, глядя друг другу в глаза, как нечто странное, не видимое для неё проскальзывает в этих взглядах, будто немой диалог или вопросы, с какой осторожностью легла под руку русоволосого рука мужчины… Жарко, и это то единственное, что она смогла вынести из представшего перед ней - над, если быть поточнее. Очень, до дрожи в коленях, до наливающихся свинцом мышц жарко. Венди провела кончиком языка по губам, пересохшим как-то враз, и отцепила взгляд от парней. Внутренний голос подсказывал ей, что она здесь третья лишняя. Десятки, тысячи, великие множества вопросов всплыли в её голове, но она молчала, нервно сжимая в ладони основание молотка и стараясь сосредоточиться на том, как бы поаккуратней выудить злосчастный гвоздь из кровящей плоти скреплённых ног. Сердце в груди колотилось, вся медицинская практика одним махом испарилась из памяти, и на её место пришло бьющее по мозгам: «Не навредить. Как можно осторожней, безболезненей…». Русоволосый стерпел на удивление тихо: только сдавленно простонал некое ругательство и поморщился, оскаливая смеженные зубы. Дима же дрожал. Венди смотрела на это, не веря зрению: дрожал? Ей казалось, что сдержанность и холодность в нём непоколебима, её ничем не пробьёшь, а тут… Дрожит. — Так, хорошо, сейчас… — бормотал он, самостоятельно спускаясь со скамьи и удерживая тело юноши. Оказавшись обеими ногами на твёрдой поверхности, он попытался поставить на ноги и парня, однако тот, лишь тронувшись ступнями пола, весь съёжился, еле слышно шепча что-то. Венди сделала несколько шагов назад, не отрывая глаз. Дима уцепился обеими руками за русоволосого, прижимаясь к нему, и ткнулся лицом куда-то в его плечо. Трясущиеся и продолжающие кровоточить ладони парня прикоснулись к его предплечьям, будто проверяя, не призрак ли он и не растворится в воздухе ли сейчас, и впились пальцами в ткань потрёпанной рубахи. — Я думал, ты бросил меня, — шептал Карпов, чувствуя, что на белках образовываются слёзы. — Боже… Прости меня, прости… — Всё хорошо, всё хорошо… — Куплинов, касаясь сухими губами бледной кожи, закрыл веки. Из-под них тотчас выбежала влага. — Мы придумаем что-нибудь, Дим… — Мне казалось, что я уже сдох. Мне так не хватало тебя… Как… Как будто вырвали что-то. Я не знаю.. Я вообще ничего не знаю! И они… Они нашли и… Мужчина не выдержал. Щёки постыдно намокли, губы задрожали, в горле заболело от растущего клубка. Он прерывисто выдохнул и тут же вдохнул, втягивая в лёгкие пыль и затухший запах больничной футболки, перемешанный с чуть ощутимым самого Димы. От его шеи веяло жаром и липкостью, хрупкостью и слабостью. Брюнет крепче прижал его к себе, хватаясь за светлый затылок, и устроил несопротивляющуюся голову подбородком на своём плече. — Как же я счастлив, что ты жив, — произнёс он погромче прежнего и зажмурился, позволяя слезам свободно и окончательно упасть из глаз. — Я всё это время считал, что ты уже мёртв. Не верил, что… Чёрт, твои глаза… Дима, я… Слова не шли. Подбородок парня сполз с его плеча, а вместо него горячей кожи коснулись губы. Коротко, мазком, ненавязчиво и слабо. Парень чувствовал, как сознание медленно уходит из-под его контроля, но старался балансировать, держась в рассудке. — Что со мной было? Почему мои руки… И ноги тоже… Почему они болят? — выдавил он, наконец-то озвучивая крутившиеся в течение долгих кругов циферблата вопросы. — Тебя… — Куплинов собрался с мыслями, подбирая фразу. — Прибили к кресту. Священник и его приемники. Дима, дослушав и окаменев от услышанного, сделал попытку представить себе это, воскресить в памяти моменты, когда его поднимали или, что покруче, насиловали пригвождением, но… В голове на этот счёт ужасающе пустовало. Может, к лучшему? — А где они? — спросил юноша, мысленно воспроизведя всё сообщение Куплинова и затормозив на некоторой части. — Кто? — Приемники. Между ними повисло молчание. Карпов скосил слезящиеся глаза, выжидая ответа, и напрягся, не слыша от друга ни звука. Что ему скрывать? — Ну… — мужчина негромко прочистил горло, и парень встревоженно почувствовал, как двинулся его кадык. - Они, в общем, разбежались. — А Мартинка? — продолжил Карпов. — Ну… В принципе, тоже. «Венди, вытащи молоток из башки этого ублюдского священника.» — Ты что, убил его?! — Дима отпрянул от плеча брюнета, вмиг распахнувшимися глазами глядя на него, будто увидел его впервые. — Пришлось сделать это… — Да ты чё, вообще? Как?! Как ты сделал это?! — Джес в ужасе выругался и бросил взгляд на женщину, что, не говоря ничего, следила за ними. — Окстись, Дима! Он тебя к кресту прибил, а ты! Воронка сужалась и сужалась, разглядеть лица брюнетки подробнее не удавалось. Он вновь повернулся к Дмитрию. — Ты… — зрение поплыло. — Ты из-за меня его убил? Руки Куплинова удерживали его крепко, а он почти рушился на пол. — Да. Не слишком громко, не слишком твёрдо, не слишком гордо. В ушах зазвенело, взор зашторило темнеющей дымкой, окружение точно начало стремительно падать вместе с ним. Венди заторможено ринулась к Диме, охнув так громко и неожиданно в пронзившей слух тишине, что сама вздрогнула. Мужчина в последний момент опомнился и подхватил своего друга, не дав ему удариться об пол. Его глаза блестели, как при лихорадке, движения были резки и необдуманы, спонтанны. Внимание его полностью занимал бессознательный юноша. — Что с ним? — девушка свалилась на колени рядом с брюнетом, наспех заправила волосы за ухо и протянула руку к запрокинувшейся голове парня. Найдя пальцами затылок, она притронулась к нему и подняла расслабленное лицо. - Так, пульс есть, вполне нормальный… — сообщила она, скользнув большим пальцем по бьющейся на шее жилке. — Просто обморок из-за слабости, — подняла взгляд на Куплинова. Тот был ни жив, ни мёртв. Блестящий перепуганный взгляд не мог остановиться ни на чём одном, руки железной хваткой вцепились в рубаху Карпова, мысли внезапно кровожадно набросились на его мозг. Было ли плохо то, что он подкрался к отцу Мартину со спины и, улучив нужный момент, всадил молоток ему в голову? Нет… Дима так не считал. Было ли плохо то, что из-за этого ошарашенные пациенты с криками и проклятьями опрометью сиганули прочь из «часовни», не оглядываясь на него и позабыв о Боге? Нет, он не виноват в этом. А было ли плохо то, что это — уже третий человек, которого он отправил на тот свет? — Я ёбанный убийца, — пробормотал мужчина, однако произнесённое никак не подействовало. Он нисколько не сомневался, что поступил, как нужно. — Что ты сказал? — отреагировала Венди, на мгновение отвлекаясь от Джеса. — Ничего, — ответил Дима. «Убийца… И кто тому причина?» — продолжил в мыслях он, возвращаясь взглядом к отключившемуся мальчику.