Главный герой

Рекомендованная музыка: Nо - The Long Haul Когда чудовищная ледяная волна распространила свою равнодушную силу не только на счастливые (уж точно не от этого!) Британские острова, но и на всю Европу, синоптики с телеканалов клятвенно заверяли, что не ожидали ничего подобного попутно намекая, мол, грядущая жестокая зима запомнится всем своей полярной суровостью. В такую беспощадную погоду я, Маршал Беккер, был один в Лондоне, буквально умирая от тоски. Теперь одинокий бета редко вызывает симпатию, которой заслуживает, по той простой причине, что немногие верят ему. Счастливые люди, встретившие свою вторую половинку или имеющие неотвратимый успех у противоположного пола, все они, влюбленные до пресыщения – самые опытные скептики. Многие из знакомых мне альф даже улыбаются, когда им рассказывают про голодных до человеческого тепла бедняков, точно это свежевыдуманная шутка для их развлечения. Или с раздражающе пристальным вниманием, слишком напускным, чтобы быть правдивым, свойственным большинству омег, которые предпочитают задать вопрос, не ожидая ответа или не понимая его вовсе (ещё разбери, что хуже). Счастливые в своем неведении, услышав о каком-нибудь несчастном, бесполом и беспомощном, брошенном в своей любви, рассеянно пробормочут: «Как ужасно!» - и сейчас же вернутся к спокойным и привычным для своего душевного паралича темам, чтобы убить время прежде, чем я огорошу их ещё чем-нибудь похлеще. «Быть одиноким и нелюбимым» звучит грубо и вульгарно для нашего общества, пропитанного запахами самцов и течных самок. В эту зиму, ознаменовавшую для всей страны рекордные заморозки, я узнал мучительное значение слова «одинокий» слишком хорошо. Мой жених Клеменс, осторожно подбирая слова, что было совсем нехарактерно для этого прямолинейного и целеустремленного альфы, ввергал моё и без того измученное за 21 год сердце в пучину грядущей боли, мучительной слабости, мертвенного оцепенения раненного животного, молящего о пощаде. Все эти ощущения достаточно ужасны для тех, кто по велению насмешницы-судьбы, изо дня в день готовится к ним, но, для тех несчастных, кто получил на крохотный миг кусочек любви и уверенности в счастливом конце, они в разы страшнее. И я чувствовал, что не заслуживаю страданий и горя, в котором очутился. В чём я ошибся? Я так старался ему угодить! После всего безразличия к моему существованию со стороны семьи и общества, когда я открыл, что каждый представитель гендерного мира абсолютно безразличен к подобным мне, и что в нашем доме мне не осталось места – его заполнили мои братья как образцы удачных наборов хромосом, - с того времени, мне пришлось бороться за свой островок счастья. Встретив Клеменса, обратившего внимание на полноватого невзрачного мальчишку с выцветшими глазами, я применил всё своё обаяние и шарм, которыми меня, как оказалось (и в чём я ещё раз убедился) природа безнаказанно обделила, чтобы нравиться ему. Когда мы начали встречаться, я, понимая всю глубину своей ущербности, старался как мог и даже больше: быть идеальной парой этому оригинальному мужчине, преданно поддерживать его рискованные, а оттого не лишенные смелости и изюминки начинания, аккуратно и неуловимо направлять его, быть послушным, нужным, необходимым, независимым… – … в конце концов, ты всего лишь бета. Приговор. Кто бы из нас не искал любви и счастья, понимания и возможности быть понятыми… В итоге, этот путь сулит одну лишь боль и унижение. Никому не нужны, - все презирают нас, никто даже не видит нас. Мы усердные сотрудники, мы удобные друзья, мы допустимая замена. Наши порывы осмеяны, наши чувства возвращают нам замаранными и растерзанными, о нас меньше заботятся, чем об осужденном убийце в тюрьме. Осужденному, во всяком случае, уделяют внимание: одевают и кормят, уважаемый священник посещает его в надежде заполучить в свою паству ещё одну заблудшую овцу, а тюремщик не против сыграть в карты на сигаретку-другую и скоротать за разговором вечерок. Но мы, одаренные оригинальными мыслями и способные выразить их, мы, наделенные нежным сердцем, готовым дарить чистое и невинное чувство избравшему нас, мы считаемся худшими из преступников, и нас, если бы могли, закидали бы камнями до смерти, как позор человеческого рода. Я переносил в смиренном молчании и удары, и пытки, продолжая жить – я был чересчур наивен (о чём судьба мне напомнила ещё раз), чтобы так легко проститься с надеждой. В моей душе была слепая вера, что и мой черёд настанет; что постоянно вращающееся колесо фортуны в один обычный день окрылит меня, как теперь швыряет в пропасть, оставляя ошметкам лишь возможность продолжать существование. Сквозь собственное молчание я уловил прерывающийся и слегка встревоженный голос Клеменса. Оказалось, я практически немигающим взглядом смотрел на пустой столик позади него. «Citizen Park» - один из лучших ресторанов в Лондоне. Здесь я согласился с ним встречаться и (какая ирония!) здесь же я соглашусь расстаться. Губы попытались изобразить улыбку, но, судя по взволнованному взгляду альфы, вышло слишком пластмассово. Одернув себя в желании извиниться за доставленные неудобства, я наигранно засмеялся, невольно вызывая в своём спутнике ещё большее чувство вины. Наверное, именно такое очевидное и эгоистичное сожаление с его стороны и лишило меня возможности к сопротивлению. Силы и желания покинули меня, безмолвными духами взмыв над городом и, не оборачиваясь, устремились в мерзлоту ночного неба. Там явно теплее и уютнее, чем в моем умершем сердце. В начале января в разгар лютой зимы я оказался брошенным у алтаря, лицом к лицу с голодным одиночеством, оставленный наблюдать за развивающимся счастьем моего возлюбленного. Противно скрипнули ножки стула по лощеному паркету, и я неловким движением обхватил свою сумку двумя руками, прижимая её к груди в попытке оградить то немногое оставшееся от моей любви. Обреченно кивнув ещё десять минут назад моему мужчине, я хотел уйти из этого места, пропитавшегося его новообретенным счастьем и моей вернувшейся обреченностью. – Маршал, - альфа на секунду запнулся, неосторожно назвав меня по имени с той же ласковой интонацией в голосе, с которой звал ещё вчера. Почему он не бросил меня вчера? Горло сдавило болезненной судорогой при мысли, что теперь он будет так ласково шептать не моё имя, а своего истинного. Кажется, что-то от моих мыслей отразилось у меня на лице, потому что Клеменс вздрогнул как от щипка и опустил голову; еле слышно, обращаясь не то ко мне, не то к нетронутой чашке американо: – Отдай… отдай мне кольцо. Он подарил его год назад, предложив обручиться. Это маленькое, для моих немного пухлых пальцев, колечко с жемчугом и гранатами, я часто и бессознательно вертел на пальце, стараясь сделать так, чтобы оно сидело посвободнее. А сейчас оно с поразительной легкостью соскользнуло с пальца, будто и не было его, меня и трех долгих чудесных и безнадежных лет. Полустук-полузвон кольца о поверхность столешницы заставил Клеменса снова вздрогнуть и посмотреть на меня. Я покачал головой, про себя улыбнувшись его растерянности: в этот момент он был похож на провинившегося котёнка, напрудившего лужу в любимые тапки хозяина, а никак не на владельца крупного издательского дома. «Наверное, он подарит его своему омеге» - ясной и стремительной вспышкой промелькнуло в голове. Мне стало смешно и тошно при мысли, что оно будет впору его будущему супругу. *** Целую ночь я бродил по городу, старательно избегая своей убогой квартирки, которую делил со школьным приятелем на одной из глухих улиц, недалеко от Британского музея. Вернуться туда сейчас было сравнимо самоубийству, с тихой и покорной смертью, с погребением заживо в тишине полумертвых стен. Я заметил, что уже светает, когда мимо меня ускоренным шагом прошла молодая пара: миловидный омега прижимал к себе сонного малютку и чём-то приглушенно спорил с мужем, на что тот в ответ лишь примирительно посмеивался. В какой-то момент они сбавили шаг, а затем и вовсе остановились. Альфа поправил сбившуюся шапочку на голове малыша и ласковым движением провел пальцем по улыбнувшимся ему губам любимого. Мимолетный доверительный поцелуй, сонная возня ребенка на руках папы, и всё семейство, подгоняемое холодом, поспешило дальше. Я сам виноват. Однажды, вняв голоду сердца, я изменил себе и со всей горячностью доверился человеку, который не мог быть моим. В них, в нас, в каждом из этого мира генетически заложена несовместимость с такими как я. Клеменс оказался моей самой большой ошибкой и самым болезненным опытом, который мне доводилось испытать. Он не был «любовью всей моей жизни» (просто не успел ею стать), я не дарил ему первый поцелуй и не отдавал невинность. Но этот альфа был первым, кто принял меня и ответил на мои чувства; он стал первым, кто смотрел на меня, а не насквозь; он оказался единственным, с кем хотел провести всю свою жизнь. Что за банальщина. Сейчас я понимаю, что эти радужные мечты и надежды на семейное уютное гнездышко где-нибудь в живописной окраине Лондона были ничем иным как прозябанием. Клеменс ушел, оставив меня на дне персональной черной вязкой зависти и обиды, где я жил обещаниями, которые уже никогда не выполнятся. «Обручальное кольцо есть обручальное кольцо, и не важно, откуда оно взялось», - с этими словами на губах, я, беззащитный перед обдувающим меня со всех сторон и заползающим под шотландское пальто ледяным ветром, направился к дому, который ещё час назад чудился мне свежевырытой ямой. Меня зовут Маршал Беккер и я бета без права на помилование.